Последний закат

Чёртова весна.

      Апрель в этом году выдаётся неприятно колючим, не по-весеннему резким. Забегая вперёд, выдастся он паршивым, как и непогода в столице.       Город застыл в томном ожидании: деревья голые, лишь на самых кончиках ветвей набухали тугие почки — зачатки будущей летней цветастости; плиточная дорожка, идеально ровная и холодная, но с некоторыми трещинками, убегала куда-то за горизонт; с одной стороны ограждена низким металлическим забором с причудливыми узорами, а с другой… отсутствие преград для побега, свободный проход в полное стволов поле — хах, удивительно. Птичьи семейства затеяли шумную перепалку в недосягаемости: их звонкий щебет был единственным, что напоминало о жизни в молчаливом мире. Редкие прохожие, уткнувшись в светящиеся экраны телефонов, медленно дрейфовали мимо, не замечая ни неба, ни затаившейся тишины…

… настоявшейся…

      Дождь обрушился мгновенно.       Без тяжелых туч — небо вдруг превратилось в сплошной серый купол. Птицы, сорвавшись с мест, с испуганным визгом брызнули в разные стороны, ища спасения под козырьками крыш. Секунда — и мир преобразился: плитка заблестела от влаги, в ямках начали набухать зеркальные лужи, а люди исчезли, будто их смыло. Те немногие, кто остался, скрылись под телами зонтов, став похожими на вялые грибочки.       Порядок этого мокрого, сонного дня был нарушен грубо и резко. Не только осадками, но и переполненного эмоциями юноши. Ло бежал. Без капюшона, в промокшей насквозь куртке летел по пути, тяжело дыша. Его шаги впечатывались в лужи, разбрызгивая грязь вблизи и на концы штанин. Бежал так, будто за ним следовал неизвестный со сладко сверкнувшим лезвием, за спиной рушился мир, или он опаздывал на последний рейс из падшего, обречённого города. Сердце колотилось совсем уже в горле: он не успевал. Не успевал к дому Джона в то самое «их» время. Однако несмотря на это, успел, бессмысленно постучамши и позвонимши в дверь. Вернее, избимши дверь, а потом и бетонную стену от нервов.

Четырнадцатый день. Воскресенье.

      Ровно две недели одинокого опустошения. Две недели, за которые они превратились из «не разлей вода», не сводных, но сведённых судьбой братьев в незнакомцев. В школе Джон проходил мимо, стеклянно глядя сквозь него. Ло стал прозрачным, изолированным призраком из другого измерения. Когда любитель оранжевого с гордостью отвечал на каждый вопрос, второй желал, закрыв уши, уйти. Пока одноклассники шептались, строя догадки, шатен либо сидел в наушниках, уставившись в стену, либо смеялся в компании Радана и Райи из параллели, нарочито не замечая присутствия «бывшего», стараясь безвозвратно удалить травму из памяти.

А ведь ровно четырнадцать дней назад, в то светлое время всё было диаметрально иначе…

      … Флешбек окутывает всеобъемлющим теплом, контрастируя с ледяным спешным дождем. Тот закат в километре от дорожки был бесконечным. Друзья сидели на парапете, болтали о какой-то ерунде, строили планы на каникулы, обсуждали родителей и на одном телефоне листали ленту во всеми полюбившейся социальной сети. Это был очередной комфортный совместный день. В конце — крепкое объятие, привычное «до завтра, удачи!», расставание. Красавчик ушёл на ночевку к какой-то двою- или троюродной сестре, второй — домой. Никаких предзнамений. Никаких предчувствий.

А на утро — пустота. Удалённая переписка и короткое, но летальное, как выстрел, «Пока, извини» в заблокированном чате с двумя буквами и розовым фоном на аватарке.

      Только сейчас, захлёбываясь холодным воздухом, Ло понял, насколько ценным был каждый день в прошлом. Сессии в компах, самые странные и… в какой-то мере, криминальные размышления и разгоны, общие шутки, которые понимали только они двое; идеи, казавшиеся гениальными в три часа ночи… Было всё возможное! Теперь оно являлось утерянным сокровищем на кругосветном судне, который был потоплен капитаном, скрывшимся на единственной лодке, в самое сердце неизведанного жадного океана, забыв про второго капитана.

Последний закат стал для Лололошки точкой невозврата.

      Солнце ушло за горизонт — свет в жизни его погас. Как теперь двигаться без ориентира в кромешной бесконечной тьме? Как ныне не свернуть в неправильную сторону?..

Пятнадцатый день. Понедельник.

      Зашёл в школу, пикнул турникет, переодел обувь, снял куртку, повесил в раздевалке...

... «Лололошка! Вновь опоздал! Быстро за парту!» – больно.

      Разговоры о неважном в классе десятого «В», но злосчастный стул на третьем ряду, позади «личного» места был поднят. Внутри что-то оборвалось…       …       …       …       … Снова бег, снова та же плиточная дорожка, снова дождь, бьющий в лицо, но сильнее, что растения начинают закрываться от такого мира.       Он надеялся, что это ошибка: Харрис что-то не понял, случайно возникло предательское недопонимание. Что, несмотря на уже прошедшую зиму, всё вокруг — порождение спячки, ведь дни были подозрительно похожи на каждого своего предшественника. Он надеялся, что нужно лишь усиленнее постучать в дверь, закричать. И тогда… при параде открытой двери… созависимый извинится за любое деяние во Вселенной, даже за то, в чём невиновен и не был рядом, лишь бы наконец ослепнуть от безупречной улыбки, дополнявшей «блики» перелизанных волос; окончить финальный день сурка любимым «удачи» от лучшего друга.       Впопыхах, практически на почтовых, добежал. Впервые опоздал сюда за девять дней, проведённых в бегах от себя (после попыток непринятия и усмирения) до данного дома. Остановился, согнувшись пополам в отчаянных попытках отдышаться. Поднял глаза на мозолящую дверь, готовясь звать, кричать, бить в неё кулаками, ломиться, требовать срочных объяснений…       … но рука замерла в воздухе… дрогнув в шоке.

На двери стыл свежий лист в пластиковом файле: «Сдаётся в аренду. Свободно уже 8 дней. Звонить по номеру: …».

      Дождь стекал по лицу, смешиваясь с чем-то оскоминно солёным. Ло не просто дважды опоздал сегодня на несколько минут из-за дождя. Он опоздал ещё два, восемь, пятнадцать дней назад на все года. ОН МОГ ДОСТУЧАТЬСЯ НА СЕДЬМОЙ ДЕНЬ!       Джон не просто ушел — вычеркнул себя из этого города, из этой жизни, из каждого списка в записных книжках, пока Лололошка пытался очухаться от невозможного кошмара, который в одной из бесконечности реальностей единственный оказался наяву.

ИМЕННО В ЭТОЙ РЕАЛЬНОСТИ.

      В горле пересохло, несмотря на стоячий ливень. Захотелось упасть. В тех слезах, ждавших неизбежного. И лежать под дверью, в безнадёжном ожидании несмешного пранка.       Хотелось затяжно закурить. Впервые в жизни. Чтоб закашлять, наплевав на всё живое, наплевав на мир, наплевав на коврик. Захотелось сделать себе всё вредное, чтобы облегчить дробящую спину ношу. Вместе с этим и наказать себя за упрямство, наказать за недостаточное стремление докопаться до роковой причины, открывшей дверь следствию — фатуму. Закурить, чтобы почувствовать, как лёгкие заполняет хоть какой-то дым, если уж весь остальной воздух мира стал совершенно непригоден для дыхания.

Чтобы на мимолётную секунду этот последний закат ослабил хватку с пострадавшим.