С того света

В джунглях темнеет рано, туман превращается в сине-зелёную темень, слух обостряется, только огоньки плывут над рекой, петляющей в корнях и между мангровыми зарослями. Отдохнуть — единственное, чего в этот стрекочущий и пошуршивающий ночными тварями вечер, хотела Тиа Далма. Никого. Ничего. Никаких людей и упаси боже пиратов. Просто дали бы посидеть и разложить пасьянс с учеником. Просто дали бы попить чаю с ромом. Всё. Больше ничего не требуется от этого вечера. Кто угодно может хлюпать в мокрой траве за стенами бревенчатого домика посреди джунглей. Что угодно пускай всплывает из реки, подступающей почти к ступенькам, ведущим к дому. А Тиа Далма не выйдет. Так и сидели они: злорадная ведьма, вся в платках и подвесках, в чьих карманах невесть что было, есть и будет, ведьма с чёрными как смоль волосами, скрученными канатами, с рисунками на теле и юный её ученик — Чимин в белой рубахе, с длинными чёрными волосами, но с кожей испещрённой тёмно-охровыми узорами. Они выползали из-под широких рукавов рубахи, подтянутых до локтя, из-под ворота, доходя до ключиц и чуть обнимая гибкую шею. Не то восточные письмена, не то карта звёзд, не то вовсе дикий узор лиан — вот каковы были те узоры, так странно контрастирующие с остальным, не особо загадочным видом юноши. Только они выдавали в нём, если не нечисть, то чародея. Оба выдохнули нынче. Жаркий и влажный день под сенью густых крон сменился наконец тьмой. Чимину не нравилось выходить с учительницей из дому в ночь, там была слизь, духи, ядовитые твари и другие интересности, но так неуютно было в тех лесах… так что остаться в доме было приятно. В безстекольные окна глядела ночь, в некоторых щелях виднелась колышущаяся трава, и на втором этаже что-то поскрипывало и стукало после того, как Тиа Далма, пробыв там два дня, наконец спустилась. Но, несмотря на эти все неуютные обстоятельства, было довольно мило, а в присутствии сильной ведьмы даже немного спокойнее. Сели разложить пасьянс под чай с ромом. Свечи потрескивали, под ночным дыханием джунглей покачивались многочисленные амулеты, бутылки, банки, сети, кости и много чего другого, подвешенного к потолку и теряющегося в полутьме. Как тут снаружи раздался скрип, шлёпанье по воде, как будто волна накатывает на нос лодки. Хаос. Это снова он, сразу понял Чимин. Тиа Далма подпёрла голову рукой, сипло сказала, поглаживая пальцем один из кулонов на шее: — Иди, Чи, — так она обращалась к ученику, — делай отвар. Дурные вести. Бедный Джеки… И не ошиблась таки ведьма. Пришли вести, точнее приплыли, ёжась и вздрагивая, да не на одной, а на трёх лодках, ввалились в дом задубевшими от страха, нервного потрясения и горя. «Команда „Чёрной жемчужины“ — вот кто это», — догадался Чимин, уходя к костерку за домом, сел подле на бревно, ковыряя палкой угли, глядел в дом, узнавал знакомых. Смелый Уилл, боцман Гибс, даже красавица Элизабет были полуживы. Все как-то стыдливо жались к стенам, а может и не стыдливо, а от чего-то совсем другого? Джек Воробей мёртв. Вот что понял Чимин, тенью в полумраке скользя между гостями. Их было много, больше десяти, но и они превращались лишь в тени людей, под гнётом горя и скорби. Только Уилл двигался чуть более ясно в этом притухшем обществе: тупо кидал короткий кортик, вонзая его остриём в стол, поднимал и снова, отпуская, всаживал в стол и снова, и снова… Тиа Далма взяла у Чимина зашарпанный поднос с разномастными чашками, в которых уже плескался обжигающий, островатый от пряностей отвар, начала раздавать, снова беря на себя роль мрачной спасительницы всех и вся. — Средство от холода, — торжественно, как могильщик над ямой, сказала она, поднося чаши к Элизабет. Девушка, хотя нет, уже не девушка — пиратка, было отвернулась, но ведьма настояла, — и печалиться, — Тиа Далма затем переплыла к Уиллу, — очень жалко. Я знаю, тогда на «Жемчужине» ты хотел одолеть Джонса и освободить душу отца, — Уилл молча взял чашку. — Что теперь хотеть? — ровным и утратившим жизнь голосом сказал он. — «Жемчужины» — нет, ровно как и капитана. — Да, — заметил Гибс, тоже беря чашку, — и после этого мир как-то потускнел… ему до последнего часа удавалось нас обманывать, но… честность всё же взяла верх. За Джека Воробья, — Гибс поднял чашку. — Никто не сравнится с ним, — плаксиво сказал Раджетти. — Он был джентльменом удачи, — вторил неизменный товарищ его, Пинтел. — Он был добряк, — надрывно и дёргано сказала Элизабет. Все отпили странного пойла. Дом на минуту погрузился в тишину. Только шорох содроганий трепал молчание. Все как-то сгорбились разом, Элизабет нервно, с пустым взглядом перебирала края кружки. Только Уилл остался сидеть прямо. Через время повернулся к Элизабет, странным голосом сказал: — Если бы можно было… вернуть его… Элизабет, — он встал. — Вернуть Джека? — сразу же соткалась рядом из мрака Тиа Далма, замерцала в неровном свете свечей своей тёмной кожей, глянула на Элизабет, чьи плечи тут же напряглись. — Ну а ты? Хочешь? На что вы готовы ради этого? М? — все вдруг подняли головы от ведьминых слов, вдруг наполнившихся скользящей живостью, как туман, бегущий по полю. — Вы согласны идти на край света? И дальше! Чтоб вернуть красавца Джека… и его «Жемчужину»? — Да, — хрипло, но с такой решимостью сказал Гибс, что и Пинтел вскочил. — Да! — Да, — как-то не очень уверенно, но смело сказал Раджетти. — Да. — Да! Все отчего-то уставились на Элизабет, загнанным волком сидевшую в отдалении. Она сидела с несколько секунд без движения, затем её голова задрожала, так она кивнула: — Да. — Да, — подтвердил Уилл. — Хорошо, — расплылась блаженной улыбкой Тиа Далма, — но чтобы достигнуть удачи… и не сгинуть самим в этих жутких морях… вам потребуется капитан… — её голос стал твёрдым и трубным, она закружилась, как грозовая туча, оглядывая всех. — Опытный и легендарный. Ступеньки лестницы, ведущей со второго этажа, застучали под сапогами. Шаг, другой, и огни свечей изогнулись и дрогнули. Шаг, ещё, и стали видны батфорты. Чимин, стоящий сбоку в тени, разглядел, как на коже сапог поблёскивают искорки. Шаг, снова и снова. Все начали приподниматься с мест. Закачались полы камзола, звякнул ятаган. Шаг ещё… — Ну скажите мне, что сталось с моим судном? — шельмовской, обветренный морскими ветрами голос капитана Мин звякнул громче звона клинка в замершем доме. С хрустом и треском лопнула кожица зелёного яблока на крепких белых зубах Юнги. Обезьянка, Джэк, спрыгнула с плеча, зацокала коготками по полу. Вот кого Тиа Далма держала наверху, вот кто шуршал и постукивал там уже несколько дней, как вернувшись с того света. Гибс, Пинтел, Раджетти, Марти и Коттон разом, как по команде ожили, шарахнулись, поплевали судорожно через левое плечо, покрутились вокруг своей оси трижды, забавно переступая на месте, как деревянные солдатики. Элизабет даже не двинулась, что-то непонятное заметалось в её глазах, Уилл положил руку на эфес шпаги, но ещё не вытащил её, памятуя о своей последней встрече с Юнги. — Ты не мёртв, — зачем-то повторил он, вскакивая. — Ума тебе не прибавилось, Тёрнер, но хвалю за наблюдательность. Мёртв — всего лишь состояние души. А видно, моя душа ещё нужна здесь. Тиа Далма издалека наблюдает, покручивается чуть-чуть туда-сюда бёдрами от лёгкого азарта и интереса, поглаживая навешенные на шее бусины. Гиббс наконец обретает дар речи, его голос дрожит. — Капитан Барбосса? Но... но как же... яблоко? Кровь? Мы же сами… своими глазами... — Заткнитесь, Гиббс. Я жду отчёта: где мой корабль, куда вы дели «Жемчужину», пока я отдыхал? И куда сунули этого Джека? — прищурился Юнги, делая тяжёлый шаг к стоящим. По складкам на его батфортах забегали, зазмеились отблески свечей. — На дне, — отчего-то упрямо сказала Элизабет, не вставая. Осталась сидеть на табуретке, не подняв на капитана чумазого, застывшего лица. — Дэйви Джонс, вот что случилось. А сейчас этот лорд Беккет распоясался и Ост-Индская компания, наверное, заполучила сердце Джонса… — Сердце! Сердце у компании? — прохрипел Гибс, силясь вскрикнуть. — А вы не поняли? — равнодушно подняла брови Элизабет, не глядя на говорящего. — Джек пошёл ко дну с кораблём, чтобы дать нам шанс спастись, — сказал Уилл, глядя на Юнги уже более чистыми глазами. — Наш Джек — такой добряк, — всхлипнули Пинтел и Раджетти. — Тиа Далма сказала, что надо освободить Джека, что он в тайнике Дэйви Джонса, — продолжил Уилл. — Джек у Дэйви Джонса… — прошипел Юнги. — Осьминог и «Жемчужину» туда запрятал! — от этого глаза пирата заблестели гневом, но он быстро остудил себя надменностью. — И вы не можете попасть в тайник Дэйви Джонса? Час спустя все сгрудились у наиболее… целого стола Тиа Далмы, разглядывая карту моря к северу от Кариб и притащенный Чимином большой свиток, на котором изображался китайский храм, где должна храниться некая карта. Юноша стоял в углу, часто заглядывал через плечо стоявших. Помянули уже и о Сяо Фене — великом капитане Гонконга, о странной, той самой карте, что приведёт к «краю света», о том, что затея гиблая, о том, что спасти Джека — самый верный способ спасти себя, о том, что это всё стоит бросить, о том, что ради Джека надо в «ад» спуститься… типичные пиратские обсуждения дел. Тиа Далма чуть отплыла в сторону. Потерянный спокойный вечер было уже не вернуть. Надо было снова что-то делать, думать, знать, видеть. Что-то очень интересное и весёлое и очень утомительное только намечалось, но кое-что и привлекло и сейчас её всевидящий, чуть надменный взгляд. Неладно было с Юнги. Он стоял, облокотившись о лестницу, глядел прямо в центр собрания так, будто вовсе не принимал во всём этом участие, будто всё в этом мире от него настолько зависит, что его прямое участие в каком бы то ни было обсуждении не требуется. Но проблема была в другом: рядом и чуть позади, немного скрытый в тени, стоял Чимин, глядел на равнодушного капитана с неподдельным любопытством — никогда такого чуда не видал. Тот знал, что Тиа Далма — страшная ведьма, но чтобы воскрешать… да ещё не абы кого, а такого легендарного капитана. Вот он, тут прям живой стоит, хотя всего пару дней назад был нигде — мёртвый совсем. Такого уровня мастерства Чимину было пока не видать. Юнги же невозмутимо и важно смотрел поверх всех присутствующих. Это выражение его лица Тиа Далма знала очень хорошо. Юнги мог и своим невниманием, строгостью, надменностью и даже свирепостью легко приковать к себе взгляд. Хуже того, он мог приковывать взгляды весьма выборочно. И ясно было, на кого сейчас направлен весь этот пафос. В данной ситуации, да при таком раскладе, Тиа Далме ещё дополнительные неприятности были не к чему. На время забыв о крае света, она двинулась к капитану, чтобы сделать ему страшные глаза, сбив чуток спесь. Нетерпение, угадываемое опытным глазом ведьмы, впрочем, было понятно — всего как пару дней из ниоткуда вернулся, голоден-то. Но допускать сейчас выход этому «нетерпению» не хотелось хотя бы из вредности. Однако путь ведьме на секунду преградил Гибс, чуть отступив назад, и момент был упущен — затянулся больно взгляд Чимина на надменного капитана. Тот перехватил кожей, чутьём это внимание к себе, не оборачиваясь, чуть выпрямился. Так он, чуть ли не гвоздями, приколотил к себе заинтересованный и заинтригованный взгляд Чимина. «Пусть я пока для него — просто диковина», — думал Юнги, строя сосредоточенный на собственном «я» вид, — «тем и лучше. Главное — интерес, остальное выкрутить куда угодно можно. Если заинтересован, уже полдела сделано. Главное не упустить». Юнги держался в сторонке, особо никого не слушал, а с важным видом разглядывал какую-то большую банку с куском полена, на котором Чимин выращивал грибы, горделиво поставленную на покосившийся, закапанный воском стол. По его методу стоило не обращать внимания на того, кого в скором времени планируешь в этом внимании искупать. Слова нужно ронять скупо, небрежно, чтобы ещё больше разжечь интерес, а потом уже по обстоятельствам. Тиа Далма с невольным раздражением заметила, что малыш Чимин переместился поближе к капитану и таращится на него во все глаза, да ещё свои длинные волосы чуть поправил. Ясно было, юноша разглядывает сейчас скорее не мужчину, а покойника, вернувшегося с того света. Но ведьма отлично знала, что это Юнги в силах изменить. «Ладно, пускай делает, что хочет», — махнула на них рукой ведьма, — «мой вечер и так загублен». — А вы кто такой будете? — робко спросил Чимин. — Как вы так попали на «тот свет», что кому-то даже после этого смогли настолько понадобиться? Капитан даже не взглянул в его сторону, лишь задумчиво нахмурил брови. Чимин от этого только распалился, подошёл ближе, зашёл чуть спереди, заглядывая в лицо «мертвеца». Интересно же. А Юнги только этого и добивался. Теперь, если что, их разговора никто не услышит, да и на близком расстоянии воздействовать на милого колдуна будет проще. — Вы так и не ответили, — спросил он вполголоса, чтобы не привлекать внимания команды. — Кто вы теперь? Мертвец? Призрак? Или… что-то похуже? Юнги наконец соизволил повернуть голову. Посмотрел на Чимина в упор — холодно, почти равнодушно, но с той потаённой искоркой в глубине, от которой юный колдун аж замер. — На том свете, — сказал капитан, отвечая вообще не на тот вопрос, который был задан, — холодно. И тоскливо. Так тоскливо, что обратно тянет с такой силой, будто все якоря разом сорвало. А теперь представь: возвращаешься — и вокруг тепло, живые люди… — он чуть кивнул в сторону команды, совещавшейся у карты. — И этот жар... Просто быть среди живых... Здесь, среди вас, так горячо живой, тёплой силой так и пышет. Чувствовать чужое дыхание. Чужую кожу. — Так вы теперь уже не полностью живой, выходит? — Чимин с ещё большим, но отчего-то лукавым интересом уставился на капитана. — Живой, — поправил Юнги, — но не целиком. Как попасть на тот свет, коснуться смерти, и ничего не упустить, оставив себе душу живую? У меня почти погасла. Ты колдун, не ваша ли сила оставаться живыми больше, чем обязывает жизнь? Ведь знаешь же, главное — чтобы душа жива была. А тело… тело что? Придаток. Чимин невольно прижал ладонь к груди — там, под покрытой узорами кожей, билось сердце, пряное и влажное от юности, живое, подёрнутое туманом древности, но живое, горячее, как само солнце над далёким морем, оно отдавало тепло, нагревало и раскаляло тело изнутри, как полуденный жар накаляет гладь моря. И это Юнги чувствовал. — У меня душа жива. Я знаю, — сказал Чимин. — А ну-ка? — Юнги чуть наклонился, и Чимин почувствовал холод. Но холод не ветра, не от речной влаги, от самого капитана. От него веяло сыростью джунглей и ночным ознобом, от которого мурашки бежали по спине. — Ты проверял? Может, ты только думаешь, что живой. А на самом деле — уже наполовину там. С такими-то узорами на коже, такими-то учителями… — Я живой, — упрямо ответил Чимин. — Тогда докажи. Выдержи холод смерти, останься после этого живым... — Зачем мне это? А если я и так уверен? — упрямо дёрнул подбородком чародей, нагревая воздух вокруг себя, разжигая узорами на коже, как горящими сучьями дерево само пространство. — А вдруг всё же? — вскинул брови Юнги, у которого наконец чуть загорячились глаза от близкого тепла. — Сомневаешься ведь… прятаться от сомнений нельзя. Это нечестно. Посмотреть в глаза холоду и не замёрзнуть душой. Вот в чём смысл. Если жив, горяч душой и сердцем, если сил достаточно, чтобы выдержать отголоски смерти, значит, хорошо… — а у самого-то рвалось что-то внутри. Тепло! Тепло! Кричал дух, за долгое время уже запуганный смертью. Не до конца, ох, не до конца чувствовал он жизнь. Теплее, теплее согреться хотелось до невозможности. А этот горячий, живой колдун, чей дух выдержит языки смерти, мог греть, давать тепло, оживлять, одаривать не хуже самой ведьмы. Чимин открыл рот, чтобы отказаться. Но внутри, глубоко, что-то толкнуло — не любопытство даже, а вызов. Он же не должен бояться умерших, этот страх сгинул давно ещё, когда он только начал наносить первые узоры на кожу. Он сам для многих уже нечисть. И не стал противиться, когда Юнги взял его за руку и, пользуясь тем, что все были заняты делом, потихоньку увёл из дому в ночь. Тиа Далма, краем глаза наблюдавшая эту сцену, только вздохнула. Можно было, конечно, вмешаться и испортить коту масленицу, но ведьма делать этого не стала. Во-первых, это выглядело бы мелочной мстительностью. А во-вторых, всё равно занять Юнги нечем. Дел никаких не было, только дожидаться рассвета. Вышли за дверь. Даже не вышли, скорее выскользнули, влились как две капли в жужжащие, скрипящие и пошуршивающие ночные джунгли. Где-то в темноте, сзади и внизу шептала река, стрекот цикад казался оглушительным, а чернота была живой и облепляющей, кажется, обернёшься, а сзади уже вовсе не светящий сквозь щели и окна жёлтым светом дом, а уже ничего. Капитан мягко вёл юношу сквозь не очень густую траву, та лизала подмётки и рукава, обдавала росой. С каждым шагом ятаган Юнги тихонько позвякивал. Именно на этом звуке отчего-то сосредоточилось внимание Чимина. Он не видел почти ничего, но чувствовал, как невидимый во тьме туман оседает каплями на его раскрашенной коже, как пропитывается влагой его рубашка, как холодны руки Юнги. Там, куда они, по ощущениям, шли, был старый амбар с полузавалившейся лодкой, невесть откуда взявшейся, какими-то барабанами, сундуками и заготовками свежего сена для чучел и других хозяйственных надобностей. Они вошли в амбар. Влажным и чуть более прохладным воздухом пахнуло в лицо Чимину. И тут мир совсем исчез. Дверь захлопнулась сама собой — или Юнги её пнул, юноша не разобрал. Тусклый свет, добивавший от домика, исчез, всё погрузилось в темень. Секунда, другая, и что-то сильное прижалось к Чимину. Юнги даже не навалился, а обвился вокруг юноши. Как удав, как спрут, как что-то жадное и хищное. Руки Юнги обхватили Чимина за плечи, вжимая в себя, сползли на талию, прижали. Лицо капитана уткнулось ему в шею, и там, в этой тёплой, пахнущей чем-то пряным впадинке, Юнги замер. Вдыхал, жадно вдыхал горячий запах живого, хоть и замершего в оцепенении тела. Только дышал, загнанно и утомлённо, мерно, с каждым мощным вдохом порыкивая. Чимин не мог двинуться. Руки повисли, замерли, не зная, как двинуться, сердце подскочило к горлу и там застряло, пульсируя где-то в горле, заставило запрокинуть голову. Он чувствовал, как Юнги трётся о него — щекой, носом, губами, поднимая лицо от впадинки на плече выше по обнажённой шее к уху, к волосам. Он трётся, ластился так, будто пытался согреться, вплавиться в юношу, почти желая его кожу и то, что под ней. Однако грудь капитана через его камзол, через тонкую рубаху Чимина прожигала холодом. Холод был странным — не ледяным, а каким-то жгучим, от которого у юноши сами собой приоткрылись губы и загорелись острым теплом кончики пальцев. Он чувствовал сквозь ткань рубашки даже ледяные пряжки камзола, вдавливающиеся в его кожу с каждым вздохом мужчины. «Он просто греется, — отчаянно думал Чимин, остро ощущая, как по спине ползут мурашки вместе с руками Юнги, — он же с того света вернулся. Там холодно. Он просто греется». С судорожным выдохом оторвался Юнги от виска Чимина. Тот почувствовал ледяное дыхание на своей щеке, будто зверь, затаившийся в темноте, ждал последние секунды перед нападением. А через мгновение, не спрашивая, не давая знать, капитан просто взял подбородок юноши, поднял и впился в губы. Грубо, жадно, с каким-то отчаянным, давящим напором, почти обгладывая Чимина, продолжал вдыхать его пряный, мягкий аромат. Юноша было дёрнулся инстинктивно, испуганно, упёрся ладонями в грудь капитана, попытался оттолкнуть, но даже напрячься как следует не смог. Юнги только сильнее сжал его, перехватил за затылок, сильнее припечатывая, не давая отвернуться, и углубил поцелуй, скользнул языком по губам, по зубам, заставляя нормально открыть рот. Чимин сопротивлялся секунд пять. Может, десять. А потом понял… вдруг, неясно, скорее какими-то остатками рассудка понял, что ему не хочется отталкивать. Что эти губы, эти пальцы, этот настойчивый, жадный язык заставляют его не пугаться, а… поддаваться. Интерес, возможно, даже мальчишеское любопытство: «А что будет дальше, если не остановлю?» Он перестал пытаться напрячься, оттолкнуть капитана. Руки, до того упиравшиеся в плечи мужчины, медленно разжались, скользнули к сильным плечам, легли на них. Юнги оторвался от его губ с развязным чмоком, перевёл дыхание, уже скользя руками с поясницы вверх по рёбрам, задирая рубашку юноши. В темноте, как показалось Чимину, блеснули его глаза дикими искрами. Юнги надавил тазом вперёд, пальцами проскользил по ладони Чимина на своём плече, взял тонкую руку колдуна, прижал её к своей сильной груди — туда, где под рёбрами колотилось сердце. Часто, неровно, слишком сильно для мёртвого, и для мёртвого ли? — Чувствуешь? — прохрипел он. — Оно оглушает меня. Замёрз я, малыш. Совсем замёрз. А у тебя внутри — печка. — Ты… мёрзнешь? Правда мёрзнешь, даже вернувшись? — шёпотом спросил Чимин. Юнги только сильнее сжал его руку и медленно, очень медленно, заставляя оглаживать ладонью свой торс, повёл её вниз, где под тканью перекатывались твёрдые мышцы, ещё ниже — по ткани кушака и ниже. Придержал там ладонь юноши, пожимая её пальцами, что начинали теплеть. — Да. Только вот… — голос капитана стал ниже, почти неузнаваемым, — греться я буду не так, как ты думаешь. Ладонь Чимина накрыла то, что было под тканью. Твёрдое, неожиданно горячее, живое. У Чимина перехватило дыхание. Он хотел отдёрнуть руку — и не отдёрнул. Пальцы сами собой дрогнули, сжались, и он почувствовал, как Юнги вдохнул шумно, с присвистом. Капитан потянул юношу, не отстраняясь ни на сантиметр, продолжая ластиться, тереться щекой о его висок, грудью о его грудь. Под ногами захрустело что-то. Сено, вот что это. Юнги утянул Чимина в дальний угол, подхватил, повалил на стог сена, тут же вжимая всем весом, заскользив мягкими губами по плечам, оттаивающими пальцами добираясь до бёдер юноши. Он сволок вверх рубашку Чимина, оставив её где-то на вершине стога, стал кусать, целовать, тереться о грудь и плечи. Потянул за пояс, ослабил, обхватил края и начал-таки стаскивать с юноши штаны. — А теперь слушай меня, малыш, — прошептал он, находясь в районе Чиминовых бёдер. — Сейчас ты соприкоснёшься с тем, кто видел смерть. И не просто видел, а вернулся. И если ты примешь покойника, оживишь меня своим теплом, своей лаской, и после этого станешь ещё живее, чем был… значит, неплохо ты выдержишь и остальное… Что остальное, капитан не сказал. Что он готовит в будущее колдуну, пока осталось не сказанным. Вместо этого раздвинул ноги Чимина, коленями не дал сомкнуться, навис, загородил собою весь и без того тёмный мир. Защёлкало что-то, зашуршало, упало на пол — это Юнги расправился с камзолом. — Давай, малыш, раздень пирата, — хохотнул он, кладя руки Чимина на свой широкий кушак. Чимин похолодел. Не от озноба или ледяной кожи капитана — от понимания. Вот оно. Вот чего Юнги хотел. Не просто тепла — а этого, «тепла человеческого тела» в том самом смысле, в котором пираты говорят эту фразу. И страшно стало вдруг так, что сердце пропустило удар. Чимин не сказал «да». И не сказал «нет». Только замер, глядя в черноту над собой, машинально потянул за края пояса Юнги, видимо, размотал. Капитан дёрнулся ближе, прямо перед лицом юноши тихонько зазвякали бусины в волосах капитана. Тот, пользуясь полной потерянностью Чимина в пространстве, вновь перехватил того за руки, сжал тонкие запястья, заставляя положить ладони под свою рубаху, на холодную грудь. — Ну же, Чи, приласкай уставшего. Ты согреваешь. От рук, рук твоих я чувствую жар, — прошипел Юнги, продолжая водить руками Чимина по своему телу, постепенно стягивая с себя и рубаху. Капитан сделал какое-то непонятное движение, чуть отстраняясь. Затем что-то лязгнуло совсем близко над головой. Чимин понял — капитан вставил в сено свой страшный ятаган. И Юнги не стал ждать. Накинулся — не как зверь, не как человек. Капитан припал ртом к ключице, впился зубами, тут же зализал языком. Уже горячим. Руки его — уже тёплые — скользнули по животу, по бокам, вниз, к оголённым бёдрам, скользнули под поясницу и дальше, оглаживая и сминая плоть. Чимин вжался в сено, зажмурился, закусил губу, когда пальцы Юнги, проникнув между половинками, коснулись того места, которого никто никогда не касался. Было больно. Не сильно, но странно — так, будто внутрь входило что-то чужое, и отчего-то горячее. Чимин зашипел, попытался отодвинуться, но Юнги только сильнее навалился грудью, дыша в унисон с юношей, почти прижимаясь к его губам. — Тихо, — выдохнул он, и это слово прозвучало совсем не тихо, а хрипло, с надрывом. — Тихо, малыш. Терпи. Чимин терпел. Закинул руки за голову, сжимал в кулаках сухую траву, зарывал пальцы в глубь стога туда, откуда исходило тепло сена, начавшего подпревать. И снизу — из стога, и сверху — от капитана, начинало теплеть. Постепенно боль стала уходить, таять, превращаться во что-то другое — тоже горячее, тягучее, вязкое. Опомнился Чимин, когда Юнги был не только на нём, но и в нём. Юноша изогнулся, задирая голову, тихо всхлипнул, не от боли, но ещё и не от наслаждения. Капитан начал двигаться — медленно, плавно, почти не выходя. Юнги замер на секунду, потом коротко, зло выдохнул — и ускорился. Двигался всё быстрее, жёстче, вталкиваясь в податливое тело, но при этом прижимался всё сильнее, тёрся о Чимина, сжимал его в руках. Теплее, теплее горели руки капитана. Колдун чувствовал, что тот будто выпивает его тепло, заполняя себя живым жаром. Но самому юноше не становилось холоднее, только какой-то ответный огонь разгорался внутри. Юнги вдруг приподнялся, схватил Чимина под лопатки и задвинул его выше по стогу, капитан приподнялся следом, уткнулся лицом ему в грудь и плечи юноши. Туда, где вздымались рёбра, билось горячее сердце. Чимин, сам не понял как, схватился руками за волосы капитана. В черноте чёрных косм было не видно, но они были на удивление мягкими, под пальцами перекатывались вплетённые в них бусины. Будучи вздёрнутым на вершину стога, Чимин лежал почти вниз головой, выгибая спину, но с каждым рывком капитана, с каждым ударом бёдер о бёдра, стог разваливался, снова утапливая в пахучем сене. Чимин не помнил, как кончил. В какой-то момент мир просто застлала чернильная клякса, и он услышал собственный всхлип, высокий, почти детский, и следом хриплый, горловой стон Юнги, который упал на него сверху, обволакивая собой и внутри и снаружи, обвивая нежное тело Чимина, вжимая в себя и в сено. Так они и лежали в растерзанном стоге. Тепло, тепло было Чимину. Исчез режущий холод, и разрытый стог тоже теплил подпревшим сеном спину. Юноша и чувствовал, как внутри пульсирует покинутое место. Мягко, размеренно, как второй пульс под кожей. И это ощущение было почти таким же колким, как и то, что делал с ним капитан. Пустота — же след, оставленный чужим телом. Капитан, мертвец, вернувшийся с того света, был совершенно доволен. Через время поднялся с Чимина, провёл ладонью по его рвано вздымающейся груди, положил руку на шею, обводя большим пальцем скулу и ушко юноши, будто видел в темноте. Наклонился, прикусил мочку уха, лизнул, отчего Чимин тихо пискнул. — Хороший, — прошептал капитан, неизвестно что имея в виду, в голосе не было ни насмешки, ни бравады. Он повалился рядом, касаясь тела юноши, и всё водил пальцами по его подбородку и шее. — Жарко, — еле слышно сказал Чимин. — Конечно жарко. — Юнги подвинулся ближе, перекидывая ноги Чимина через своё колено, и улыбнулся, тихо хохотнул, по-пиратски, шельмовски, так, что у Чимина ёкнуло внутри. — Завтра большой день. Тиа Далма плывёт с нами за паршивцем Джеком, ты остаёшься здесь один. — Что? — удивился юноша, чуть приподнимаясь на локтях, но капитан надавил ему на грудь, снова укладывая на сено. — Да. Не трусь, покойника оживил — и здесь один справишься. Сильный. Чимин хотел сказать что-то, но не нашёл слов. Только смотрел в темноту амбара. И только сейчас понял, что вовсе не темно в нём. Проникали сквозь пышную крону дерева, нависшего над амбаром, и через щели в ветхой крыше лунные лучики. Листья дерева, видно, шевелил ночной ветер, и по недвижным полоскам света на полу плавали струйки голубоватого света, пропускаемые сквозь листья. Потом наступило утро. Тяжёлый туман уполз в воды реки, текущей к морю, его остатки побелели и лёгкими клубами закутали джунгли. Рассвет высветил стенки амбара, в щели пробилось солнце. Сначала проснулся слух. Пока ещё редкие, немного удивлённые крики птиц: гортанный зов улетающих к пещерам гуахаро, стрёкот только просыпающихся тоди и шелест других, просыпающихся в туманное утро обитателей лесов. Чимин приоткрыл глаза, увидел соломинки. Поворочался, понял, что лежит на боку, а сзади, обхватив его за плечи, спит Юнги. Капитан дышит ровно, глубоко, совсем как живой человек. И от него пахнет сейчас не морем, не рекой, не тем терпким запахом смерти, которым обычно разит от восставших, а сеном, и чем-то древесным и даже нежным, почти детским. Чимин осторожно, чтобы не разбудить, выбрался из его рук, огляделся. Стог сена был развален и кое-где примят. Откуда-то из соломы Чимин вытащил свою рубаху, натянул, запахнулся. Ткань была холодной и немного влажной. Оглянулся на капитана. Тот лёг на спину, откинув голову, в его волосах застряли соломинки, но лицо его было хоть и хищным, но теперь ещё и спокойным. Красивый и страшный, как сказка, которую рассказывают на ночь. Чимин разглядывал Юнги, всё ещё сидя на сене, из-под жёлто-охровой травы блеснул сталью ятаган пирата. Юноша протянул руку, нащупал холодный металл, взялся чуть пониже гарды и вытянул оружие. Длинный изогнутый меч. От него веяло чем-то, чем хочется гордиться, такой увесистый он был, так лежал в руках. — Нравится? — раздался весёлый и хрипловатый голос капитана. Тот уже не спал — высверкивал из-под ресниц чёрными глазами. — Да, — коротко сказал Чимин, решив, что всё в порядке и нечему тут удивляться. — Какая у тебя кожа… — протянул Юнги. — Вся раскрашена. А я вчера и не разглядел… от шеи и до щиколоток. Ого… хе, нечисть. — Пират хохотнул, но без злобы или ехидства, сел, ничуть не стесняясь своей наготы, разглядывая тёмно-охровые узоры на теле Чимина. — Ну так вот… — не знал, что ответить юноша. — Это надо, надо для того, чтобы учиться. — М… — промурлыкал капитан, скидывая с плеча Чимина рубаху, огладил острое плечико, испещрённое письменами. Из дома донеслись голоса и возня, потянуло костерком. Чимин вдруг понял, что ему придётся совершенно очевидно и недвусмысленно выйти из амбара вместе с капитаном Юнги. — Не смотри так на меня, — сказал Юнги, поняв взгляд Чимина, и свободной рукой вытянул свою рубаху из-под соломы. — Чи, малыш, вылезай! — окликнула юношу ведьма явно насмешливым голосом. Чимин дёрнулся, быстро поднялся, натянул на себя одежду, встряхнул головой, чтобы вытряхнуть из волос сено, но к дому не спешил. Остался стоять, опершись на край полуразвалившейся лодки, и ждал, пока капитан лениво и неохотно натянет на себя одежду. Теперь, не ночью, а в солнечных лучиках, пробивавшихся сквозь щели, Юнги выглядел уже совсем живым и даже как-то немного по-мальчишески. Капитан встал, одним движением затянул широкий кушак, накинул совершенно пиратский камзол. — Эх, жалко, шляпы с того света не прихватил… — с досадой сказал Юнги. Чимин просто молча подошёл, надел на капитана через голову ремень с ножнами, аккуратно выправил длинные волосы пирата, костяные, серебряные и с красными камушками бусины мелодично звякнули. Юнги только криво заулыбался, довольный происходящим. — Малыш Чи, ты что-нибудь слышал про Калипсо? — загадочно и бравурно спросил он. — Да, богиня морей, пленённая первым советом братства девяти песо… — Да. Море уже не то. Пока меня не было, всё и вовсе пошло под откос: теперь власть завоёвывается не потом и кровью, а грязными сделками и игрой с нечистой силой, — позволил себе пококетничать Юнги. — Но ведь и я, в своём роде, — нечистая сила. — Ну уж, скажешь тоже, — отмахнулся капитан. — Но в одном ты прав — ты есть сила, малыш. Мы отправляемся в Гонконг, затем на край света… потом всё закончится, я выпущу Калипсо, а ты… ну, ты останешься на её месте… Чимин не понял, на чьём именно, на месте своей учительницы, ведьмы Тиа Далмы, пока той не будет, или каким-то боком на месте Калипсо, но, судя по всему, капитан Мин задумывал что-то большое и грозное. — Да и… — замялся Юнги, пока Чимин машинально выбирал соломинки из его волос. — Слушай… ты это… если я опять, ну того… на тот свет… вытащи меня, пожалуйста… Чимин пока не знал как, не знал, что может случиться, но всё равно улыбнулся. На улице уже слышалась возня и гомон. Через час, когда солнце только начинало припекать, но прилив только начал отходить, начали подниматься непойми откуда взявшийся, но вполне уверенный шлюп. Все, кто спасся от кракена: воодушевлённый, по своему обыкновению, Уилл, хоть и явно гложимый чем-то изнутри, мрачная Элизабет, затвердевшая волей за морские скитания, Гибс, Коттон, Раджетти и другие, взошли на борт. Поднялась следом и страшная ведьма Тиа Далма, покачивая длинными волосами, сплетёнными как канаты. План её, надежда на покой были порушены. Покоя не будет — не в этих морях. Последним всходил капитан. Капитан Мин, по словам ведьмы «опытный и легендарный», мертвец, вернувшийся с того света, что готовится вновь перевалиться через его край. — Я отправляюсь на край света, но не прощаюсь, — подмигнул он Чимину. — А потом… когда к тебе, малыш, приду снова… ты уже как следует меня приласкаешь… Ученик ведьмы с разрисованной кожей был весел, веселее обычного в это утро, страх, остававшийся во всё ещё человеческой натуре, как оказалось, начал выветриваться из него этой ночью. Он знал, остро чувствовал, что становится колдуном, как Тиа Далма, заменяет свою природу, но радость и отчаянное возбуждение толкало его нынче в грудь. Он стоял на обветшалой пристани, глядел, как стоит на корме коварный и легендарный капитан Мин, как шлюп забирает на восток по ветру и уходит в море