Lass mich bluten

— Ты тут что забыл. Не вопрос, скорее утверждение. У Чосо в руках поднос с отвратительно пресной больничной едой — и одежда точно такая же. Отвратительно больничная. — Могу задать тебе тот же вопрос. Наоя смотрит недовольно, почти что презрительно — единственный глаз оказывается удивительно красноречивым в передачи той массы эмоций, что Зенин испытывает.

***

— Сука. Скорее шепот сквозь зубы, чем всхлип. Тело женщины падает рядом, и Наоя чувствует, как нож падает из ее рук. Промахнулась. Вздох облегченный, полный страха и сожалений, и застывших в глазах — в глазу — слез. Соль щиплет и без того раздраженную кожу. — Какая же ты сука. Сил хватает только на то, чтобы сбросить холодную руку со своего плеча, на то, чтобы подняться, их не хватает. Не в таком состоянии — проклятая энергия неохотно отзывается на кончиках пальцев. Он сдохнет здесь. Задохнется в собственной крови, стекающей по горлу — вязкой и теплой, даже не горячей.

***

Не сдох.

***

Отвратительно белый больничный свет палаты бьет даже сквозь веки. Слизистая пересохла, и в горле тоже пустыня, как похмелье, даже голова раскалывается точь в точь также. Дышать только больно. Подняться на койке не получается, все тело перемотано какими-то повязками, и в руке торчит капельница — Наоя бы ее выдернул, да только, кажется, от этой иголки зависит его жизнь. Получается только издать хрип, после которого, за пару секунд тишины, послышался топот шагов — явно женских — и тень от фигуры. Наоя и не видит толком, но, судя по касаниям к все тем же бинтам, руки тоже женские. Медсестра или врач какой-то? Вопрос где он, что с ним и что вообще происходит так и не задан, потому что слова даже не сформировываются, выходя шепелявым шелестом из рта. В бошке, в воспоминаниях, хранящихся в этой бошке, насрано и перемешано. Должен был сдохнуть же.

***

И даже на больничной койке не сдох. И на операционном столе. И в палате реабилитации. И в столовке, от безвкусной, серой и будто будто бы кем-то до него уже пережеванной еды — не сдох.

***

Наоя бы в этот поднос плюнул. Не в него, в тарелку. Все равно это жрать невозможно. Но впихивать в себя комки серой каши все-таки приходится, через не могу, не хочу и попутную мысль о том, что он даже жевать не может — а жевать ее и не приходится. Наоя уверен, кто-то ее уже пожевал. И выплюнул ему в тарелку. На языке она тоже противная, даже хуже, чем на вид. Пресная, с маслянистым привкусом, и ощущением, что жрешь бумагу. Наоя съедает до конца. Жаль, что зубов осталась лишь половина — он проводит языком по полупустым деснам, натыкаясь на оставшиеся. Острые — сколовшиеся.

***

У Чосо в тарелке не каша. Когда Наоя все-таки смог встать, еду в палату приносить перестали — теперь он ест в этой столовой. Выглядит она даже хуже, чем еда, которую подают здесь. У Чосо рыбная котлета с рисом — и Наое даже завидно. Говнюк хотя бы может жевать. У Наои — все та же серая овсянка. Скоро он начнет блевать от одного ее названия, не то что запаха или вида. Чосо ест молча и медленно. Ему вообще надо есть? — Тебе разве нужно есть еду? Он все так же молчалив — и слишком уж спокоен для человека (человека ли?), пережившего какую-то там стадию ожога. А морда так и осталась симпатичной. О том, что творится на собственном лице, Наоя предпочитает не думать. — Ты разве не должен питаться кровью или проклятой энергией, что там проклятья жрут. Наоя пинает его под столом и надеется, что санитарки этого не заметят. Запрут еще в одиночке. Зато еду будут приносить прямо в палату. — Я ем человеческую еду, если ты об этом. Чосо ест аккуратно. И зубы все на месте. Пережевывают нежные куски рыбы. Наоя тоже хотел бы. — Почему рыба? Ему скучно — здесь делать нечего. Только смотреть в потолок, ходить по бесконечным процедурам реабилитации и доставать старых знакомых в количестве одна штука. — Высокобелковая диета. Типа для восстановления кожи, фосфор и цинк, и что там еще содержится. — И как на вкус? Чосо жует. Задумчиво, что ли. — Как пережеванная туалетная бумага. И это первая вещь, которая Наою смешит.

***

Рот открыт широко и вставлен какой-то ротооткрыватель. Роторасширитель. Ретрактор. Пластиковая херня, больно упирающая в зубы. Неприятно. Шприц неприятно входит в десны, лидокаин неприятно немеет. Даже правая щека опухает. И рот открыт — слюна скапливается у горла и подсыхает. Липко. Вязко. Неприятно. Во рту копошатся и даже сквозь укол обезболивающего Наоя чувствует, как какая-то лопатка упирается в зуб, ковыряя его десну. А где не может подлезть, все режут каким-то скальпелем. А Наоя все чувствует. Кровь смешивается со слюной прямо у горла — где-то Наоя этот вкус уже пробовал. Блевать хочется. Его просят сплюнуть в железный поднос. И снова лезут этой лопаткой в рот, буквально выдавливая, а не выдирая осколки зуба.

***

Вырвать бы все зубы до конца, поставить какую-то вставную челюсть и, наконец, жевать. Но врачи остатки зубов трогать отказываются. Типа они здоровые. Типа можно поставить имплант. Вкрутить себе в кости железные штыри и ходить так. Собранным из говна, арматуры и палок. Наоя не сдерживается и десять минут пытается разглядеть свою выдроченную в мясо десну, стоя в туалете. Единственное зеркало на всю больницу. И повезло же именно парашной сельской больнице уцелеть. Нет бы какой-нибудь поприличнее не остаться в руинах Токио. Может там и еда была бы не такое говно, и врачи посговорчивее. Деньги, вроде как, принадлежат Мегуми — но их так дохера, что Наоя без проблем бы оплатил себе самую лучшую палату во всей Японии. Из тех, кто с такими случаями вообще работают. Наоя скоро остатки щеки разорвет — швы разойдутся, обнажая мясо. Отпускает, наконец, палец. Как-нибудь поставит импланты — врачи говорят, как состояние стабилизируется, можно новую челюсть собрать будет. На штырях.

***

— Ты голову мыть вообще собираешься? У Чосо волосы похожи на ком из колтунов, собранные в два небрежных хвостика. То ли вычесать хочется, то ли не мучаться и побрить на лысо. Последнее было бы… Чосо шла такая прическа. Голову бы только помыть. — Не хочу. Вид у него побитый — наверняка в бошке тоже насрано. У них всех после случившегося в бошке насрано, и внешний вид ничуть не лучше — вполне себе отражает моральное и психическое состояние. — А зря. Морда симпатичная. Волосы только все портят. Похож на шавку, брошенную хозяином где-то на трассе. А потом она попала в дождь, ее окатили из лужи и вот она вся в грязи. Воняет сыростью. Наоя предпочитает не знать, как пахнут пропитанные линиментом бинты. Тонкий шлейф дегтя и ксероформома шлейфом следовал за ним — он почти привык. Чосо мотает головой и утыкается в свою тарелку. Сегодня у него суп. У Наои все та же каша — и она тоже воняет дегтем. Все вокруг воняет дегтем. Или ему просто кажется.

***

— Не больно? Это уже привычка, наверное, разглядывать Чосо. Все равно делать больше нечего. — Ты о чем? Наое вот больно. Каждый день больно. Ходить больно, открывать единственный уцелевший глаз больно, руками двигать тоже больно, жевать больно. Улыбаться тоже больно — он больше не смеется. — Ну, ожоги. Они затягивались, потихоньку. Кожа регенерировала далеко не как человеческая — может, если бы все шаманы были бы гибридами, было бы проще. Чосо выглядит совсем как человек. И разговаривать с ним тоже, очень по человечески. Немного странный, но за человека вполне себе сойдет. — Нет. Неприятно просто. — Они… Почти изчезли? По идее, должны были. Чосо ведь проклятье — а проклятьям положено хоть оторванную руку отрастить. Типа как ящерицы. А за больничной робой не видно. У Чосо рукава по самые запястья. — Нет, на самом деле нет. — Можно я посмотрю? Интересно до жути — и почему-то не хочется видеть, что зажили. Почему-то хочется увидеть что-то… Перманентно выжженое на коже. — Похоже на мрамор. Разрезы от Сукуны не заживают, остаются уродливой дырой. И пламя тоже, наверное, не заживает — и у Чосо осталась уродливая, почти глянцевая кожа. Некрасиво. Завораживающее. Наоя руку тянет почти инстинктивно, почти что себя не одергивает, может, только чуть-чуть — и только по привычке. И кожа ощущается такой же, как и на вид — гладкой, бугристой. Неприятно. — Ничего что я? Конец фразы повисает где-то в воздухе, вместе с откуда-то взявшейся неуверенностью, то ли в себе, то ли в своей адекватности. Чосо не отвечает, просто кивает, позволяя ему лапать трогать свою руку. А Наое хочется трогать. Напоминает о реальности происходящего. Если только смотреть, начинает казаться, что все это сон и вообще неправда. Только ковыряя швы на собственном разбитом лице можно почувствовать, что это все правда, особенно когда правда отдается кровоточащей раной, и Наоя эту правду затыкает ваткой со спиртом, любезно выданной медсестрой. — А… Оно заживет? Не совсем корректный вопрос, но Чосо его понял. — Нет. Я укрепил свое тело проклятой энергией в момент удара, но. Не спасло. Даже волосы сгорели. Точно. Волосы — все те же знакомые и небрежные два пучка на голове. — Выглядят как в Сибуе. — Они обгорели, просто уже отрасли. Наоя не отвечает, просто вжимается пальцами в кожу. Похоже на пластик.

***

Сибуя была не самым приятным воспоминанием. Хотя начало было хорошим. Наоя даже сказал бы, зрелищным. Ну, если забыть о позерстве и наигранности Юты — и думать только о Наое. Он был хорош. Если бы только не… Кто же знал, что у Чосо не просто техника Камо, а какая-то там усовершенствованная извращенная ее версия. Рассказывать о том, кто он такой и что за техника, он все еще отказывался — хотя Наоя настаивал. И не раз. Даже не два. Сотню? Много раз. — Я бы победил. — Нет. Чосо в этом был непреклонен. Если бы Наоя знал только больше про его технику… Он знал о манипуляции кровью все — почти все — и этого оказалось недостаточно. Будь перед ним любой другой маг из Камо, Наоя бы победил. Кто же знал, что засранцу не нужна кровь — нужна проклятая энергия. Хотя бы это Наоя из него выпытал. И было интересно еще. — И все-таки, кто ты? Брат Юджи? Вроде как брат — Итадори приезжал в больницу и Чосо звал его братом. Проклятье? Так было написано в каких-то медицинских картах — и нельзя винить Наою за то, что он подсмотрел. Интересно же — а здесь до одури скучно. — Тебе то что с того? Наоя пихает Чосо в бок, на что тот только шикает — ему не больно, нет, просто не любит, когда трогают. — Интересно. Любопытно. Ну и, вряд ли Наоя сможет когда-то сражаться вновь, но — хочется знать. — Картина смерти. Это создает только новые вопросы.

***

А разглядывать лицо любопытно. Смотреть на себя не хочется, но ведь и удержаться невозможно. Смотреть на себя противно, но ведь. Завораживающее. Где-то между ударом Маки в скулу и харканием кровью на пол воспоминания разбивались на до и после. И до Наое нравилось больше. Но ведь чесать щеку до крови так заманчиво приятно — и Наоя снова вытирает кровь с лица. Вода жесткая, наверняка почти что ржавая. — Ты что делаешь? Чосо опирается на косяк дверного проема и выглядит это, конечно, комично. В такой же помятой больничной робе, только вот, ощущается он надзирателем. А Наоя, получается, узник. Заключенный. Разве что, никаких преступлений, кроме акта садо-мазохизма, он не совершал. — Уйди. Щека никак не заживет. Даже глаз зажил — его, правда, нет. Осколки кости пробили его, так что, врачи любезно вырезали этот смятый в хламину кусок желеобразной кашицы. Подчистую выскребли все, что осталось от глазного яблока. И веки западали внутрь. Там стоит какая-то штука, чтобы веки не завернулись вовнутрь, но, до полноценного импланта нужно еще дожить — и дать глазу зажить. И щеке желательно тоже. Наоя продолжает раздрачивать и без того пораженную кожу. Чосо бьет ему по руке. — Хватит. Наоя иногда задумывался, хотел бы он такого старшего брата, как Чосо. И с Юджи он был довольно мил — и бесконечно заботлив. Братья Наои умели только доводить его до трясучки и дергающегося глаза — и Наоя был совсем не против, что все оказались в сколько там метров под землю их закопали? Стоило бы молчать, что он и сам готов шагнуть в могилу заживо. — Инфекцию занесешь. Чосо держит его руку и, о Господи, почему его руки такие холодные. Наоя пытается кисть выдернуть, но хватка железная. И во взгляде что-то… — Тебе-то что. Не вопрос, скорее, утверждение. Чосо руку не отпускает, перехватывает поудобнее, но не отпускает. — Сдохнешь же. Может и сдохнет. Может, ему там и самое место.

***

Чосо так любил своих братьев. Брата. Юджи. Сопляк, на самом деле, как думал Наоя. Даже зная, что он сделал с Сукуной, в глазах Наои — сопляк. Не знает ни черта. Но Чосо так его любит. Наоя не понимал. Но Итадори приходил сюда, хотя у него куча каких-то там дел по восстановлению магического мира, потому что никого, кто бы этим занимался, не осталось, все равно приходил навестить Чосо и они выглядели… Мило. Да, довольно мило. Не прям слащаво, скорее, как пара хороших друзей. Ну и, Чосо его любил… Он был рад, очень рад, каждый раз, когда Итадори стучался в палату — медсестрам было искренне срать, кто пришел, лишь бы в график посещений укладывались. Если Наоя был рядом, он просто. Сбегал? Он часто проводил время с Чосо, просто потому что, больше то и не с кем. В эту больницу свезли кучу магов и Чосо был меньшим придурком из них. Хотя бы знакомое лицо в толпе. Не то чтобы Наоя не мог побыть и один, ему просто скучно. Зашарпанные белые стены сводили с ума. И Итадори никогда не предупреждал, когда придет в следующий раз, но всегда обещал прийти. И иногда Наоя сидел в палате у Чосо, а после тихого стука в день что-то вроде. «Извините» «Не хотел помешать» «К вам можно?» И Наоя просто уходил. Юджи, вроде, милый, но Юджи — все еще, блять, Юджи. Наоя его убить планировал. Как хорошо, что Мегуми здесь не появлялся — было бы неловко. Пока что Наоя просто транжирил его деньги — это деньги клана же. И что, что от клана осталось только их трое. Законный наследник, бастард и мерзавка Маки. Хорошая компашка собралась. Ни о какой братско-сестринской любви и речи не идет. А Чосо так рад, что Итадори его навещает. Им двоим явно весело — Наоя подождет где-нибудь в коридорах, пока он не уйдет.

***

Итадори, оказывается, двоих братьев убил, а остальных сожрал. И Чосо его все еще любит. Наоя смеется. — Ты что, простил его? — Да, — Чосо абсолютно серьезен — еще в первую нашу встречу. Как только понял, что он мой брат. — Господи, — если Наоя будет смеяться так сильно, у него снова разойдутся швы на лице, нужно перестать улыбаться, но он просто не мог — ты дурак совсем? Чосо не смешно — Чосо любил своего брата. Заботился, вроде как. Жизнь готов был за него отдать. Наоя не дал бы и йены за жизнь любого из своих родственников. Кроме Тоджи, но там уже ничего не поможет. Да и остальным… Поздно, в общем-то. — Я тебя не понимаю. — Это я понял еще в первую встречу с тобой. Воспоминания о Сибуе не из приятных и что-то зачастили они ее вспоминать. — Ты застал меня в расплох. С этой лужей крови и всей херней. — Тебе просто повезло, что Юта оказался по близости. В этом Чосо был прав. У него какая-то там ядовитая кровь и на вкус просто отвратительная. Кислая. И воняет гнилостью. — У тебя, знаешь ли, после той атаки не осталось проклятой энергии. Ее пережить — и ты не сможешь продолжать бой. — Ты бы не пережил, если бы не Юта. Я бы тебя добил. — Я живучий, знаешь ли. — Это я вижу. А Наоя и сам не знает, как дожил до сегодняшнего дня. Даже щека заживает. И выглядит не так уж и отвратительно.

***

В глазу теперь какая-то стекляшка, изображающая глаз. Белая, правда — просто протез, чтобы веки не западали внутрь. Смотреть противно. Медсестра, устанавливающая протез, что-то лепетала про то, что нужно установить нормальный — с радужкой, зрачком. Ну, чтобы люди думали, что у него есть глаз. Но, рассматривая выбор безжизненных имитаций, Наоя так и не смог выбрать хоть что-то, что не будет смотреть так уродливо. Лучше уж ничего. И щека почти уже зажила. Неровно, с огромным уродливым рубцом на пол лица — и кучей мелких рядом. Швы даже сняли. Мелкие точки напоминают угри, их хочется выдавить.

***

— Что с лицом? Вопрос не совсем корректный и не совсем приличный. У Наои криво перевязана пол лица — повязка съезжает, он без конца поправляет ее. — Отъебись. Чосо не отъебывается, идет следом. Вот пристал же. — Тебе же сделали… Ну операцию и еще там… Что случилось, все хорошо? У него в голосе беспокойство и звучит, будто бы он к Итадори обращается. Наою бесит. — Отъебись. Он шипит уже практически сквозь зубы — оставшиеся зубы. Выходит шепеляво. Достало уже. — Можно я посмотрю? Наоя уже слышал что-то такое или говорил сам — не помнит. Почему-то ноги упираются в пол, и он просто ждет. Не да и не нет, просто делай что хочешь. Чосо ждет разрешения и вместо этого Наоя берет его за руку — прислоняет к повязкам. Чосо тянет вниз. Уродливо же, разве нет? Вслух только. — Насмотрелся? Это не похоже на то лицо, что было раньше. Оно все… Будто бы побитое, даже если нет — всегда будет теперь таким. Легче заживо содрать с себя кожу и натянуть новую. Дело, может, даже не в шраме самом по себе, хотя он тоже уродливый, и Наою бесит, что разодрать его нельзя и не получается, что он зажил и рубец чешется. И глаз его тоже бесит, он ненастоящий, и Наоя, блять, ни черта им не видит, но почему-то обязательно надо, чтобы что-то там было, и почему-то обратная техника именно, блять, на нем не работала тогда, когда это нужно было больше всего, и теперь он просто. Урод. — Красиво. Наоя смотрит на Чосо ошарашенно, а он только трогает — легко, почти невесомо. И рубец под его пальцами чешется.

***

Это должно быть уродливо, разве нет? Его лицо. И мимолетный взгляд на самого себя в зеркало отзывался только мыслью «уродливо», потому что от лица осталась только корявая имитация человека. Некрасиво. И только в тупой голове Чосо это могло быть красиво и не отвратительно. Наоя злился. Хотя, глядя на Чосо… Ожоги отвращения не вызывали. Они были странными, будто бы пластиковыми, но никогда уродливыми. И трогать их было даже… Интересно. Приятно? Как минимум необычно. Наое нравилось их трогать. К тому же, он выжил после Сукуны, а значит, его техника барьера была на высоком уровне — такое могло вызывать уважение. Все таки, Сукуна сильный противник. Выжить после такого не стыдно. Годжо вот не выжил. После пробуждения это было далеко не первым, что Наое рассказали о новом мире — видимо, толика здравого смысла врачей решила поберечь его психику от еще больших потрясений. Потому что. Ну, он ведь был сильнейший, так ведь? Был же. Наоя точно знал, что Годжо где-то на голову выше всех, точно знал и то, что должен стоять в этом особом ряду, в одной строчке рядом — а Сатору валялся где-то там под землей. Там же, где и все Зенины. Похоронены. Но он же Годжо Сатору, так ведь? Как он может… Оказывается, мог. Оказывается, есть те, кто на голову выше сильнейших. Оказывается… Если так задуматься, это сильно меняет планку силы. Иерархию в целом. Не лестница, а, скорее, просто список с кучей помарок.

***

— Красиво. Наоя опять в зеркала виснет, по часу зависая в этом долбанном туалете. Не оторваться. Не от зеркала, а от разглядывания этого шрама. Он такой… — Красиво, — Чосо повторяет это снова, подходя ближе. Непонятно кого он пытается в этом убедить — себя, его, всех окружающих? — Тебе кажется. Наоя в этом уверен, хотя Чосо и врать-то не умеет. Он не проверял, но Чосо никогда ему не врал. Он скорее промолчит, чем соврет. И раз рот открыл, то. — Я не понимаю, почему ты так зациклен на этом. Слишком длинное предложение — Чосо такими не разговаривает. Так почему? — Это уродливо. — Но ты красивый. Звучит как просто констатация факта. — Был. Раньше. Наоя знал, что красивый — раньше был красивым. Смазливое личико и все такое, приятные симметричные черты лица. Симпатяжка. Но не с этим на лице. И половины зубов все еще нет. Врачи обещали, через пару месяцев начнут вручивать свои штыки туда. Искусственная эмаль, титан, коронки для оставшихся — собрать рот заново, из говна, арматуры и палок. Многообещающе. — И сейчас тоже. У Чосо, на удивление, мордашка осталась все такой же милой. И он сам весь. Ожог на руке почти и не видно за этими больничными робами, а Наоя видел не так много, но лицо… Шрамы вписывались как будто бы им там и место. Симпатично. Даже мужественно. — Так думаешь только ты. — И что с того? А он правда тупой или просто притворяется? Наоя косится на него своим единственным глазом. — Не понимаешь? — Совсем нет. Чосо рядом, совсем близко. Он мог бы пырнуть его ножом, если бы у него был нож. У Наои нет сил даже чтобы ударить его под дых — без тренировок мышцы уходили так быстро, что сейчас он скорее напоминал что-то истощенное, скелетообразное. Ну и эта каша с пережеванным привкусом. Отвратительно. — Я бы ударил тебя, но не хоч- — Ты красивый. Чосо обрывает его и твердит все то же, будто бы это мантра или молитва. Наоя смеется — ему почти не больно это сделать. — Поверь, ты не убедишь меня в этом. — Но я постараюсь? Почему-то это звучит как вопрос, а не утверждение.

***

А он настойчивый. Ходит хвостом и это уже надоедает, но Наоя не отказывается от такой компании — между одиночеством и почти что молчаливым спутником он выбирает второе. Он, на самом-то деле, и правда довольно молчалив. Тихий. Незаметный. Раздражает. Он сильный и ему бы эту силу ценить, но только Наоя заикался о том, что Чосо имеет потенциал, его речи обрывали, затыкая куда подальше саму мысль о «достойности» Чосо. Ему не интересно? Разве может быть магу не интересно стать сильнее. Но Чосо не интересно, ему нравится другое. Нравится, когда Итадори его навещает — и Наоя не понимает этих бессмысленных разговоров о всем и ни о чем одновременно. Нравится, когда в столовой дают нормальное мясо — и Наоя с тоской пялится в свои перемолотые овощи на пару. Нравится, когда они с Наоей просто… Просто что? Не ссорятся? Не вспоминают о кровопролитии? Ведут себя как друзья? Они не друзья, точно нет. У Наои нет друзей — они ему не нужны. И все равно, каждое утро он стучится в дверь палаты — перенял эту привычку от Юджи. Его выпишут отсюда — или Чосо выпишут первым — и они больше не встретятся. Никогда. Он не может быть ему другом. И все равно, Наоя ждет его в столовой — даже если сам все доел. И после терапии, тоже ждет. Зачем-то. Ну, здесь до одури скучно, не так ли? А у Чосо сегодня подозрительно хорошее настроение. — Чему ты так радуешься? С точки зрения Наои, радоваться теперь вообще нечему. Сильнейшие мира сего втоптаны в землю, традиции посланы нахуй и за стенами больницы творится черт знает какая неразбериха. Он даже не знает, куда ему идти, когда отсюда выпустят. Мегуми разберется — теперь это его проблемы. Наоя бы предложил подписать отказ от наследства клана, да только, теперь и передавать эти документы некуда. И клана нет. Похуй. — Врачи говорят, за счет моей ээ, — Чосо замялся, подбирая наиболее правильные слова — техники, тело хорошо заживает. Скоро я смогу присоединиться к Юджи. Юджи, конечно. Кто же еще. — Тебя выпишут? — Скоро. Просто, блять, прекрасно. Наою никто забирать не собирался — иногда ему казалось, что это все тайный план техникума, запереть его пожизненно в больнице, просто потому что, ну, он им не нравится. Мало ли, что там Маки могла удумать — с нее станется. — А ты? Чосо рад, Наоя видит что он рад, но радоваться сам не может — ни за него, ни за себя. — Не знаю. — Хочешь, я могу спросить. Если не можешь сам. Наоя мог — ему просто плевать. — Не хочу. — Но почему? Почему-то на душе скребется. Чосо рад и Наоя наверняка только испортит ему день своим уродливым лицом поблизости, не способным разделить его радость. — Отъебись. Он отталкивает Чосо от себя, направляясь куда-то по коридору. Если честно, насрать куда. Побыть бы одному.

***

Чосо за ним не идет, но все равно находит его. Естественно, в туалете. Перед зеркалом. — Я — начинает он почти робко, но останавливается, так и не договорив. Молчит. Тишина режет слух. Наоя тоже молчит. Какое же уродливое лицо, какое же перекошенное — даже черепно-лицевая хирургия, собравшая его по кусочкам, не в состоянии повторить красоту, созданную природой. Он видит, что нос стал другим. Челюсть острее — лишь с одной стороны. Щека под скулой впадает. И конечно же шрам. — Уродливо. Кулак врезается в зеркало, но сил не хватает даже на то, чтобы разбить стекло — оно лишь дрогнуло. Чосо где-то справа, Наоя знает это, потому что не видит его — и в отражении, блять, тоже не видит. Где-то за спиной. О каком выздоровлении может идти речь, если он, не видит, блять, нихуя. — Господи, какой же я слабак стал. Истерика подкатывает к горлу неожиданно, а Наоя не плакал никогда — может, ребенком. Давно. Но бьющийся ком в горле заставляет хрипеть и слезы сами стекают по лицу. — Это отвратительно. Чосо где-то рядом и Наоя чувствует его руки на своей голове, мягко перебирающие волосы. У него отрасли корни, он давно не стригся и челка бесконечно лезла в глаза. Отвратительно. — Отъебись, блять — путь это и не помогает, он все равно повторяет. Это его личная молитва. Послание во вселенную. И Чосо не отъебывается, только обнимает. Тепло. Уютно. Он дышит ему в ухо. Отвратительноотвратительноотвратительно. Отвратительно? Приятно. — Блять, — у Наои уже слова и эмоции закончились, чтобы передать это паршивое ощущение во рту, — блять, блять, блять, блять. Блять. Потому что нос утыкается в чужую шею и она, блять, действительно теплая. И объятия ощущаются по странному приятно, будто бы укутывают в одеяло чужими руками. И даже чужое горячее дыхание в ушах не раздражает. — Только посмей уйти. И руки сами находят чужие плечи, вцепляясь в них переломанными пальцами. Только. Только посмей двинуться. Чосо смеется, выходит хрипло, притягивает к себе ближе. У него на плече мокрое пятно чужих слез и, кажется, ему абсолютно на это насрать. Сейчас так точно. — Ты красивый. Наоя слышал это тысячу раз, но утыкается в чужую кожу только сильнее. Хочется впиться зубами в шею, но он давит ногтями на спину. Рядом. Очень, очень близко. Не отвратительно.