Rendez-vous

Тихий омут заставляет органы чувств завыть, а тело перейти в привычный режим готовности. Мужчина вдыхает и выдыхает вселенскую усталость, потирая слипшиеся глаза. Пару секунд спустя скинутое пальто на стуле было поправлено.

***

Серебряный Волк горделиво-тихо переступает с ноги на ногу, продвигаясь по тёмному офису. Внешне она держит выдержанную гамму эмоций вместе с покер-фейсом, но внутри у неё всё горит от предвкушения и надменности. Возможно, она слишком хвалила себя за маленькую шалость, что провернула пару часов назад. Возможно, это чувство подстёгивал и тот мелочный факт, что она, не стараясь, прокралась в здание никем не замеченной. Ни снаружи, ни внутри. Хотя на втором этаже никого не было, чтобы продолжать и дальше разыгрывать сценку "миссия скрытности" из дешёвой инди игры. Одним словом — скука. Не было никого, кроме её жертвы. И темноты. В здании совсем не горел свет, а район Голубиного Ручья был обделён таким явлением, как день. Для Волка, выросшей в среде неонового загрязнения и, несмотря на вечную ночь, неугасаемого электронного света, это было своего рода мини осложнением. Её глаза гора-а-а-аздо легче привыкали к яркому свету! Серебряный Волк встряхнула руки, скидывая накопившуюся энергию и напряжение от возбуждения. Она аккуратно прошла по старым плиткам, игнорируя жгучий мороз на затылке, и потянулась всем телом, остановившись у нужной ей двери. Мышцы облегчённо расслабились и Волк сдержала блаженный вздох. Она не сделала ничего плохого, просто высказала уважение, почёт и равенство по-Панклордски!

***

Детектив по совинному моргнул, удивляясь собственному факту незамеченности, но не сдвинулся со слепой зоны в углу, продолжая распивать холодную воду из одноразового стаканчика. Он не сдвигается даже тогда, когда Волк кладёт руку на дверную ручку в его каморку и растягивает уголки губ в гоблинской улыбке. Что этот гремлин опять сделал? Эшвейл чувствует, как в сонном теле поднимается чувство под названием "бабочки", которое борется с надвигающейся головной болью. И это чувство, помимо радостного предвкушения, пробуждает в нём почти мальчишеское ехидство, отдающее колющим ощущением на кончиках пальцев и разума. Удивительно, как эта девушка своей искренностью в девиантности и эгоистичности, своим видением в жизни и стремлением к абсолютному собственному суверенитету личности и, самое главное, своей честностью со своими эмоциями и собой распространяет эту заразную непринуждённость. Человек, с которым можно быть без всяких обязательств, где ты всё, что ты есть, и в то же время никто. И насколько он понимает, это чувство взаимно. Он тихонько ставит стакан на кулер и молча надеется, что бульк, который издал аппарат, будет проигнорирован Волчонком впереди. И он оказался проигнорирован, на счастье Эшвейла и на сожаление девушки. Хороший шанс поддаться собственному озорству и в очередной раз оказать бесполезную попытку в наказе о том, что, ну, не надо так вламываться. Хотя в этом есть своё очарование, поэтому он и не стремится отучить её так делать. Пора, — Пружинистый хвостик прошёл сквозь дверной проём. Эшвейл со всей единственной грацией, которая у него есть, — охотника, начал красться. Грацией, сравнимой с лёгкостью охотничества Волчонка впереди, которой не повезло оказаться не в той позиции. Босые ноги следовали инстинктивно-тихому поведению, обходя препятствия и выбившуюся из общей картины плитку с поразительной скоростью. Притаись-выжди-набросься-и... На последнее тень привычно удовлетворительно отозвалась, на что Эшвейл привычно мысленно закатил глаза, внутренне вздохнул и шлёпнул по распятию, вбивая гвозди глубже. Тварь превращает любую охоту в извращённый пир, но детектив пару дней назад кормил её, чему свидетельствует остаточная дрожь в руках и пару кровавых разводов в углу холодильника, которые обессиленное тело на тот момент не смогло отмыть. Так что сиди помалкивай. И тень послушно успокаивается. У них взаимное сосуществование — оба держат и натягивают со звоном цепи друг друга, защёлкнутые на их шеях, а в малейшие моменты слабости одного, второй перекрывает кислород первому. Мило. Как он и сказал, всё взаимно. Порог двери преодолён, но Эшвейл не останавливается ни на секунду, видя заминку Волка в полной темноте. Крепкая рука ложится на плечо охотницы и сжимает его, чувствуя, как то напрягается. Серебряный Волк мгновенно изгибается телом со всем изяществом кошки и выворачивается из хвата. Почти даже неестественно и с удивительной гибкостью. Эшвейл видит, как прищуриваются её глаза, а только потом замечает кулак, летящий ему в кадык. Он уворачивается в сторону и хватает за руку девушку, используя её собственную инерцию и почти валит на пол, собираясь насесть сверху. Но Волк мгновенно находит опору ногами и изворачивается к нему лицом, занеся локоть для удара в его изгиб руки, которой он её держит. Эшвейл тянет вторую руку перехватить локоть Волка, и сразу отдёргивает её кулаком в сторону горла серебряноволосой, видя ногу, летящую ему в пах. Он отбрасывает порыв схватить девушку за лодыжку, учитывая косяк холодильника, в который полетит её голова при таком раскладе. Серебряный Волк отходит на пару шагов назад, пригибаясь от выходящего, лающего кашля, который она пытается безуспешно заглушить. Детектив встряхивает руку и морщится. Тяжело рассчитать силу с непривычки. То, как она уворачивается и изгибается, заслуживает восхищения. И раздражения. Один из самых нелюбимых типов дичи и противников для Эшвейла. И он позволяет этому Волчонку с хрипом увернуться от его руки ещё раз, только в качестве извинения. То, что она прыжком проскочит за его спину, обхватывая горло руками и покачнёт его всем телом, лишь для того, чтобы с этой же самой спины забраться на его плечи и в последующем вписаться ногами ему в живот — детектив точно не планировал. А когда он почувствовал неизбежную силу притяжения и приближающийся пол, он мог думать лишь об одном: поясница...! — Угх... Тело упало с глухим ударом о плитку и звонким стоном. Болезненное чувство распространилось по его телу, а поясницу начало стрелять, отдавая болью в ноги. Эшвейл приоткрыл закрывшиеся глаза, наблюдая из-под длинных ресниц нависшую над ним Волка. Та совершенно бесцеремонно устроилась на нём, обхватив его торс ляжками. — Могла и помягче быть... Эшвейл откидывает голову на руку, замечая, как Волк перестаёт щуриться. Погоди, — детектив проворачивает голову вбок обращая внимание на ладонь, на которую он изначально упал и которая смягчила встречу его затылка с плиткой, — чья это рука? А затем замечает, как охотница медленно вытаскивает руку из-под его головы и, убирая вторую руку с его плеча, начинает разминать ладонь. — Вот, чем тебе не мягкость? — Она показательно выставляет ладонь, а потом, подумав, дёргает её к себе, и через мгновенно возвращает к его лицу, начиная шипеть. — Ты же видишь в темноте, не так ли? — Волк скорчила лицо, а мужчина под ней, по мере своих возможностей, чересчур невинно пожал плечами. Охотница сдержала желание перенести весь вес тела ниже и придавить поясницу старику под ней. — И что ты опять делаешь?! — И что это было?! — прохрипели два голоса в одно мгновение и вылупились друг на друга. Волк, кажется, опомнилась зачем пришла и вернулась к своему привычно-стоичному выражению лица. — Проявляю уважение по-Панклордовски. — Эшвейл чувствовал, что она имеет в виду не просто только что произошедшую ситуацию, но не мог связать, что к чему. — Удар в горло — это не признак уважения! — На детектива упал осуждающий взгляд. — Кто бы говорил! Волк начала возиться с возникшим голографическим экраном и через пару секунд зажёгся свет. Волку понадобилось 4 секунды, чтобы привыкнуть к неожиданной яркости и отогнать мелькающие символы и цифры перед глазами, что заменяли ей очертания окружающего мира в темноте. Эшвейлу понадобилось столько же, чтобы сморгнуть влагу и перестать щуриться. Волк посчитала это читерством, читерской адаптацией. Детектив начал ёрзать под охотницей и протяжно мычать с некоторой периодичностью. — Не двигайся. — Волк мельком взглянула на него и продолжила скользить пальцами по светящемуся экрану. Эшвейл послушался, завидев смутные очертания собственной голографической модели тела. Боль начала отходить и Эшвейл блаженно прикрыл глаза. Но открыл их снова, когда Волк начала что-то объяснять. —... и из-за этой пиявки и факта того, что это хроническая хрень, я могу только уменьшить боль, понимаешь? Эшвейл пару раз лениво моргнул и состроил неловкое лицо: — ...нет? — Точно, извини, забыла с кем разговариваю. Переставив бёдра с захвата в более удобное положение в долгосрочной перспективе, Волк продолжила тыкаться в экран перед ней. — В какую игру будешь играть сегодня? — Голова Эшвейла непроизвольно нагнулась набок в вопросительной манере. Детектив, справедливости ради, смотря на Волка снизу вверх, ожидал противоположной позиции. Но, не то чтобы он был против итогового результата. — Ни в какую. Плитка под ним впилась холодом в его спину, пока тёплые бёдра охотницы елозили по нему. — И долго ты будешь так сидеть? — Да. — Одна бровь детектива метнулась вверх. Вторая бровь последовала за первой, когда ему всучили небольшое зеркальце из инвентаря: — Держи. Ему показалось собственное отражение в зеркале и несколько спутанных прядей у него на лбу, которые он начал поправлять. Детектив решил пока не задавать вопросов, дожидаясь окончания всего действия. — Проверерни зеркало на меня. — Эшвейл оторвался от собственного отражения и разгладил волосы. И удивился зрелищу, представленному перед ним. Очень сильно. Волк над ним перестала рыться в косметичке...? В руке у неё была зажата чёрная подводка. Охотница недвольно буркнула и закатила глаза. — Не смотри так. Я хотела попросить у Кафки только подводку перед этим актом сценария и игры, но она сунула мне целую косметичку. Детектив спорить не стал и перевернул зеркало на Волка, пока в голове возникала картинка описанного. Он освободил одну руку и потянулся ей через бедро девушки к карману брюк, там же доставая зубочистку из коробка. — В любом случае, зачем тебе подводка? — зубочистка идеально легла между зубов. Сегодня он не планирует раздирать щёки в мясо. Серебряный Волк довольно сдвинула бёдра ниже, с нагретого места на более холодное, подстраиваясь под угол зеркала. — А зачем обычно используют подводку? — Охотница сняла колпачок и, немного погодя, скорчила лицо и угрожающе нависла над детективом, перехватив подводку в кулак. — Для убийства, конечно! — Она нагнулась ближе к его лицу и начала заговорчески шептать. — Детектив, в ночь произошло жестокое убийство этой самой подводкой, среди подозреваемых — стоичный и чсвшный старик в возрасте, жуткая женщина в пальто и очках, миленькая девушка-инвалид и... И всё. Кто из них убийца? Эшвейл приподнялся на локтях, оказавшись в пятнадцати сантиметрах от лица Волка. — Где произошло убийство и кто жертва? — В его голове закрутились шестерёнки. Серебряный Волк ухмыльнулась. — Убийство произошло на рассвете. Жертвой оказалась далеко не невинная душа, которую заставили покинуть игру. Эти трое были единственными людьми, которые видели жертву последними. — Хм-м... — Детектив, кажись, всерьёз взялся за это дело. Он потупил взгляд в пустоту, прогоняя все имеющиеся факты по его гениальной методике. Полминуты спустя Эшвейл опустился обратно на пол и щёлкнул пальцами с металлическим скрежетом. — Женщина в пальто и очках! На него него оказалась направлена подводка: — Точно! Да ты Меркатор, Векс. — Серебряный Волк позволила лёгкому румянцу покрыть её лицо от гогочущего смеха, разрывающего её горло. Ей нравилось, как он всерьёз ей подыгрывал. Горделивая улыбка наползла на лицо Эшвейла, слушая рокотчатый смех, отдающий вибрациями по его груди, — он не мог не улыбнуться, он так редко слышит смех Волчка — прежде чем он задался вопросом. — Почему Векс? — Не знаю, — тёплая рука грубовато прошлась по мышцам его предплечья и надавила на плечо, поправляя зеркало под себя. — Не смотрела франшизу. На взгляд, выражающий явное неодобрение того, что Волк, не зная культурное достояние, знает, что у Эшвейла Меркатор в почёте и так разбрасывается словами, охотница роняет задумчивое: — Не волнуйся, рано или поздно ты дорастёшь до Меркатор. — И что это должно значить?! Нижнее веко глаза было оттянуто, а нагретая подводка наконец-то использовалась по предназначению. Короткими штрихами Серебряный Волк начала наносить чёрные линии по слизистой, тихо выронив некультурщину с губ, когда случайно дёрнулась и попала по глазу. — Да блять. — Она приняла влажную салфетку от мужчины под ней, что смотрел сочувственно-осуждающе, когда та уже в третий раз попадала по роговице. Наконец, подводка проводит последний штрих на слизистой измученного глаза и Волк ликует. — Прекрати дуться, — охотница переводит взгляд за зеркало на лицо, обрамлённое лохматой шевелюрой. — По-моему, это я должна обижаться, что чёртова подводка собиралась выколоть мне глаз трижды. Эшвейл надувается ещё больше, выдавливая вздох из Серебряного Волка. — Фу, ладно, тебя тоже раскрашу, не расстраивайся. Глаз не выколю. — Подводка проходит по нижнему веку полоской в 0,5 сантиметра. — Не переживай. Эшвейл расслабляется и не ощущает проходящие пять минут в тишине, чувствуя только вес и человеческое тепло на себе. Довольно убаюкивающе. Однако у него из рук отнимают зеркало и от лица аккуратно и не очень убирают лохматые пряди волос. Детектив приоткрывает глаза, которые не помнит, как закрыл, и смотрит на девушку, что роется в косметичке. Перед глазами возникают чёрные тени и блеск для губ. А нет, она ещё хайлайтер вытаскивает, ту же самую подводку и... — А можно не сиреневую помаду? — Нельзя. — Волчок всматривается в надпись на крышечке. — Она ещё с голубым оттенком. Ты будешь сиять пуще Келуса. Эшвейл не хочет. Волк не спрашивает. Эшвейл видит эту гремлинскую улыбку во все 32 зуба и не знает, что думать. Когда ответа "вау" не последовало, Серебряный Волк подушечкой большого пальца надавила на верхнее веко левого глаза детектива и повела его вниз, прикрывая. Мягкая кисть Кафки — точно, это же косметичка Кафки, она будет не очень довольна, что кто-то, кроме Волка, пользовался её косметикой. Надо использовать как можно больше инструментов — легла на веко, обрамлённая чёрными тенями, равномерно распределяя темноту по области. Частицы теней в воздухе защекотали нос, а добавочные мазки на веке приятно расслабляли. Мужчина даже расстроился, когда оба глаза были завершены. Та самая убийственная подводка мягко ложилась стрелкой на глазу. Хотя, судя по прошлому опыту Волчонка, ровного результата можно не ждать. Особенно если учитывать тот факт, что она слишком много раз проводила пальцем по одним и тем же местам. Он искренне надеется, что охотница не начертила ему стрелку до виска. Однако прикосновения были слишком воздушные. Эшвейл поднял глаза на лицо Волчонка. Гремлинская улыбка медленно превратилась в тонкую, мягкую линию. Он всё ещё чувствовал гладящие прикосновения, в которые владелица вкладывала смысловую нежность и сентиментальность. Ах да. Шрамы. Там, где проходят приятные прикосновения, находятся шрамы. Давно уже побелевшие и переставшие его беспокоить. На виске — продольный и едва заметный атрофический шрам. Или келоидный рубец, спрятанный под густыми волосами. За ухом атрофический шрам тянулся до шеи кривой линией, оставленной пастью одной небезызвестной тени. Когда она его не убивает, она оставляет шрамы, которые зудят неделями и такими же неделями заживают до белизны. Только самые глубокие рубцы вызывали в нём неоднозначные чувства и содрагания. И больше ничего. Юношей он не любил шрамы, которые раскрашивали его тело, как порванное и неудачное полотно: уродливо-синими неудачами, расползающиеся рубцовой тканью, бордовой слабостью, размазывающейся кровавыми кляксами вокруг и розовым, отвратительным заражением с жаром. Он слёзно думал, что когда-нибудь настанет день, когда он их полюбит и сможет смотреть дольше пары секунд без отвращения. Такого дня не наступило, со временем ему просто стало всё равно. Если его спросить, он не вспомнит историю происхождения каждого рубца, зато пару баек сочинить сможет. А потом появилась Серебряный Волк. Серебряный Волк, тело которой было раскрашено такими же рваными линиями. Только у неё ещё не все шрамы побелели, расползаясь тёмно-синим и бордовым цветом. Серебряный Волк, которая горячо лелеяла каждый шрам и переносила на каждый созданный ею аккаунт. Серебряный Волк, для которой каждый шрам был маленькой победой и достижением. Серебряный Волк, которая помнила происхождение и историю каждой рубцовой ткани. Истории, которые она рассказывала близким с гордостью, а не близким с хвастовством. Она здесь, она выжила, она двигается дальше, она победила. И эта отметина подтверждает всё перечисленное. Она живая. Серебряный Волк, что так бережно обводила все его шрамы, проходилась по каждому, не упуская ни одну полоску, и внимательно слушала истории их происхождения — все, которые Ла Манча помнил, а он помнил многое, — и все, которые он сочинил. И Волк слушала с глазами, полными восхищения — ты выжил и живёшь — с глазами, полными теплоты. И если он сейчас спросит её о каком-либо из мазков на его теле, Волк точно вспомнит их историю, используя такие слова, как "ачивка" и "достижение" и с ними же создаст словесные обороты. Серебряный Волк, что своим трепетом порой заставляла невольно задуматься, что его рубцы это не просто само по себе естественная составляющая, а что-то больше. Что-то, чем можно гордиться. Он никогда не забудет, как целемудренно проходились её губы по каждому из существующих его шрамов. Даже на самых не невинных местах. И исходя из всего этого, Ла Манча не удержится от совершаемых сейчас им действий. Он аккуратно перехватывает ладонь Волка и сквозь длинные ресницы смотрит на её лицо. У неё не дрогнула ни одна мышца. Второй рукой он вытаскивает зубочистку из зубов. Он слегка сжимает её руку и подносит к лицу внутренней стороной к себе. Сухие губы касаются шрама, выходящего между кривых пальцев и оставляют целемудренный поцелуй. Тихо, но долго. Шершавая кожа приходится по всему рубцу, не разрывая зрительный контакт с серыми глазами напротив. Он тоже знает, где находится каждый шрам на этом теле. И если Волк и заметила слегка расширившиеся белые зрачки, то промолчала об этом. Потому что её физическим проявлением "расширенных зрачков" является всё её действо за сегодня. От начала, как она провернула ту пакость, до этого момента. Ла Манча аккуратно отстраняет руку от губ и возвращает ко лбу, призывая продолжить то, что она делала. Руки мужчины возвращаются на его грудь. Волк с расслабленной улыбкой дорисовывает стрелку, а уже с ухмылкой берёт хайлайтер. С ухмылкой, говорящей, что он будет у неё светиться так, как он себе в жизни не представлял. Эшвейл представляет, как будет всё это смывать и изображает волчьи глазки, что подстёгивает Волка к желанию вытрясти всю пудреницу на его лицо, ведь котов она любит больше. И вот, с её подачки он сияет, по её вкусу, правда, недостаточно, но каждое веселье в меру. Она хватает флакон и под немым вопросом напротив красит собственные губы жидкой, розово-блестящей помадой. Сиреневая с голубизной губнушка остаётся лежать в стороне. Охотница красит криво без зеркала и где-то едва доходит до края губ, а где-то слишком за него заходит, большим пальцем размазывая излишки. Серебряный Волк откладывает помаду, наклоняется к Эшвейлу и неуклюже-небрежно мажет по холодным губам напротив, не вкладывая никакого скрытого, второго или невинного подтекста, только искренняя собственная забава. И эта маленькая потеха срабатывает последним спусковым крючком за время, проведённое с Волком, и впрыскивает гремучую смесь в разгорячившуюся кровь Эшвейла. По венам пробегает гормональный коктейль, распространяясь по каждой клеточке тела, и приливает кровью к алеющим щекам и не только, что подмечает Волк, проводя бёдрами для пущей уверенности и вновь растягивает гремлинскую улыбку во все 32 зуба. — Это у тебя запрятан револьвер в кармане, — Волчонок явно ссылается на то, что галактический рейнджер так или иначе имеет пистолет, — или ты так рад меня видеть? Эшвейл вдыхает побольше воздуха, поджимает губы и расплывается в улыбке. — Да. В голове детектива мелькает мысль: Это тело слишком старо, чтобы выдавать такие реакции так часто за последнее время. Я думал, что наверном пути к импотенции, пока... — Он смотрит на фигуру на себе — Ха-а... Свет гаснет, а дверь захлопывается на ключ, позволяя темноте и энигмате унести в забытье для окружающих происходящее и оставить в голове двоих момент, вырезанный памятью.

***

Серебряный Волк правда рассчитывала на то, что успеет ретироваться до того, как Эшвейл проснётся. Правда. Он должен был проспать как минимум ещё пару часов! Так какого чёрта он подскочил раньше неё — вопрос риторический, для себя и для собственной удачи. Серебряный Волк явно не ожидала, что её с утра встретит звонкий удар конверта с судебным делом и расследованием об стол перед ней. Как детектив мог такой тонкой папкой так звонко долбануть по столу — остаётся для неё загадкой. — Итак, — чашка чёрной смерти, иначе язык не поворачивается "это" назвать кофе, в сравнении с папкой, аккуратной ставится на стол. Удивительно, что существует хоть кто-то, кто может посоперничать с навигатором звёздного экспресса в этом "искусстве". — это то, ради чего ты сюда вчера пришла. — Не вопрос, утверждение. — Ну, ничего личного, уважение по-Панклордски. — Волк обходит Эшвейла, держась на лишних тридцать сантиметров от него. Крепкий, но не болезненный, хват на плече останавливает её — а вот и причина лишних десятков сантиметров. — Да-да, я это уже слышал и не раз. "Бросать вызов авторитетам, насмехаться над лицемерами" — одним словом — Панклордский менталитет. Помнишь, что я обещал тебе в последний раз после твоего очередного фортеля? — Волк морщится, какое старомодное слово. И прежде чем Волк успевает — Ц! Как чувствовал..! — извернуться, её валят на спину и зажимают между бёдер, оставляя руки пока что открытыми. Он даже не дал шанса ей на борьбу! Серебряный Волк считает этот момент отличным шансом вбить скрипт телепортации. Эшвейл, судя по всему, думает, что это отличный шанс вставить свои пять копеек. — Свои обещания я выполняю, и если я сказал, что что-нибудь придумаю, то не сомневайся. Мне не впервой вбивать в голову Панклордцам что-либо. И я точно прослежу за тем, что ты запомнишь урок. Звучит не очень многообещающе, где у неё там заготовленные коды? — Серебряный Волк, — упомянутая поднимает глаза — бежишь? Она знает, что это провокация, а не вызов. Она не может не знать. Точно так же она не может уйти — не сбежать! — подстёгнутая этими словами.

***

Келус поднимается в редакцию "Шерстяного еженедельника" и, как Босс? — да, он теперь Босс — собирается прописать нагоняев привычно отлынивающим шерстякам, похвалить Фантапринца и понадоедать главе галактических рейнджеров. А потом сыграть в команде с Серебряным Волком против детей. Идеальное расписание. Он его повесит в рамочку на экспрессе и будет соблюдать, заменяя имена в строчках. — Так чего ты хотел напоследок? — на той стороне телефонного звонка прозвучал усталый голос. — Ты знал, что если забить в поисковике летальные дозы различных веществ, то при переходе на запросы по лекарственным препаратам, выдастся телефон доверия? — первопроходец разочарованно смотрит на пустующий офис шерстяк. — ... Допустим. — Но если перейти по наркотическим веществам, то тебе сразу выдаётся ответ и никаких телефонов доверия. — Ты действительно не придумал лучшей темы для окончания разговора? — собеседник даже не потрудился скрыть выдох. Келус пожимает плечами, а потом вспоминает, что Дань Хэн этого не видит: — Не знаю. Если быть честным, то Яо Гуан нагадала мне на сегодня удачу, если я буду делиться чем-то интересным. — Первопроходей чешет рукой в затылке, по крайней мере это трактовалось так. — Хорошо. Хорошо, просто будь осторожен и не... Принимай ничего сверх нормы. — Угу. Возможно, это не тот интересный факт, который он должен был рассказать. Келус нажимает кнопку сброса, засовывает телефон в карман и идёт вглубь офиса. Дверь к сыщику кажется слегка приоткрытой и Келус мыслями возвращается к Эшвейлу. Он правда верит, что этот мужчина крутой, очень крутой. В конце концов, он сам это видел! Он не сомневается в том, что тот является главой галактических рейнджеров и имеет лидерские качества. Но Келус до сих пор не может понять, как тот "успокаивал" непослушных волчат, с его же слов. Ему трудно представить и совместить образ строгого лидера, дающего оплевуху со всей отцовской любовью и наказом, и детектива-неудачника, у которого в голове вместо расследования — косперологические теории, выводящие к правильному ответу. Он подходит к двери и слышит бормотание. В душе он надеялся скоротать время здесь любым способом до встречи с Март, которая, отстаивая очередь в рельсоконе, вступила в словесную перепалку с фантазмом, а тот обвинил её в нарушении законов, и Дань Хэном, который отстаивает честь и свободу Март. Ему на самом деле просто не разрешили поехать к ним. Но когда он распахивает дверь, последнее, что он ожидает увидеть, так это Эшвейла, нависшего на полу вместе с чёртовой конституцией Двумернии над Серебряным Волком, которая, в свою очередь, тараторит свод законов без заминки. И когда охотница хочет к нему повернуться, Эшвейл взмахивает книжкой на переферии её зрения, и Волк останавливается, морщится и смотрит детективу в лицо. Все вопросы отпадают и Келус захлопывает дверь. Он отказывается участвовать в этом "законном" флешмобе.