Любовь во время зимы

Когда в самой дальней и на удачу пустующей комнате пламя свечей принялось отбрасывать причудливые узоры на окно, разразилась метель. Никого из собравшейся компании она, впрочем, и не взволновала, потому что именно этой ночью капитан Арамона отправился в Олларию на какое-то безумно важное мероприятие, а они остались предоставлены отцу Герману, мэтру Шабли и самим себе. Ни клирик, ни мэтр не находили необходимым дольше положенного времени занятий совать нос в их дела, а может, просто решили дать им передышку и немного ослабить контроль. Им ли не знать, что за прошедшие месяцы практически никто из двадцати одного унара не сблизился ни с кем по-человечески? Им ли не понимать, как наивен запрет называться полными именами и не разговаривать первые полгода, когда дело касается закрытого учебного заведения для юношей? Разговаривать они всё равно разговаривали, даже до драк доходило. Полными именами почти никто не назывался, но все друг друга знали заведомо. Так же заведомо и разделились на две компании. Собравшаяся в пустующей комнате была не так плоха, как та, вторая, которой было дозволено больше и которая могла рассчитывать хоть на лестничную клетку между первым этажом и вторым. Сблизились они весьма быстро — бергеры затянули свои истории, на понимание которых уходило чуть больше времени, чем на сам рассказ, кэналлийцы — Паоло и Альберто, кажется? — принялись спорить о том, как в поэзии описывают море те, кто его никогда не видел. Арно Савиньяк, Ричард Окделл и Эдвард Феншо, казалось, уже были готовы сорваться и начать фехтовать прямо здесь, затеяв разговор о шпагах, но их глаза смеялись, а в голосах не звучало фальши. Но по неведомым ему причинам Валентин Придд чувствовал, как предательский холод вновь царапает его ладони, а тонкая ткань перчаток покрывается неприятной корочкой изнутри. Это было больше привычно, чем страшно, раздражающе, но не смертельно, не то, с чем можно было справиться — но всё равно больно. Больно смотреть на то, как остальные свободно жестикулируют, смеются, делят вино — где только нашли? — и даже представить не могут, как им повезло, что в их жилах течёт здоровая кровь, а не отблески древних способностей, владение которыми было давно утрачено. Валентин не планировал оставаться здесь надолго. Он бы и не приходил вовсе, но Савиньяк и так смотрел на него косо, а Альберто Салина в моменте пошутил, что не удивился бы, окажись Суза-Муза Приддом. Если коварный дух и в следующий раз объявится, вряд ли удастся доказать обратное. Между едва своими и чужими лучше выбирать своих. Даже если выбор за тебя сделали уже давно, а влиять на что-то ты не особо и хотел изначально. — Что-то должно произойти, — сказал Валентин тем же вечером, когда, прищурившись от вспышки боли, едва стянул не менее пострадавшую перчатку со своей ладони. Отец ничего не сказал, но без лишних вопросов положил с собой несколько, показал, где их можно спрятать от капитана и скрыть от посторонних. Вспоминая об их прощании, Валентин думал, получил ли в своё время Джастин хоть каплю такого же понимания. Холодно было всегда, просто по-разному. Холодно было всем. Но сегодня — особенно, как в самые плохие дни. И будь он дважды проклят, если ошибется и на этот раз. — Арамона вернется, не досчитается бутылки, и я с уверенностью скажу, что за этим последует, — согласился Ричард, даже не пытаясь скрыть недовольство в голосе, словно сама фамилия капитана внушала ему не больше, чем ту ядовитую ненависть, с которой сводят счеты даже не на дуэли, а на пресловутом «десять лет спустя». Арнольд Арамона и свёл. С сыном Эгмонта. — С ними, — новая пара перчаток изящно легла по руке, но у Валентина уже не было сил на них любоваться, — с кем-то из них. Может, даже с нами. Ричард повернулся к нему, забросив очередную попытку письма — кажется, заданной мэтром Шабли попытки в поэзию — и в его серых глазах мелькнула тень тревоги, отчего Валентину стало почти не по себе. Его редко слушали и ещё реже пытались понять, такое всегда случается, когда поколениями принято молчать и терпеть. Оттого и доносить свои идеи было не легче, чем пробивать толстый слой льда голыми руками, чтобы выплыть наружу. — «Произойдет» какого уровня? — но Ричард ему верит, всегда верил, и Придд может вздохнуть облегчённо. В прошлый раз такое предательское покалывание в пальцах и полное онемение конечностей привело к смерти брата. Сотни раз прокручивая в голове детали той судьбоносной ночи, Валентин понимал, что больше никогда в жизни не заставит себя заснуть и тем более — промолчать, если подобное случится снова. Холодно было всегда. Просто по-разному. Когда лёд становился сильнее крови, это неизменно приводило к трагедии. Он не рассказывал про Джастина никому, даже Ричарду. Тот и так знал, хватило одного неосторожного упоминания, чтобы понять, что иногда лучше молчать и оставаться близкими людьми, чем говорить вслух. — Страшного, Ричард, — ответил тогда Валентин, — очень страшного. О пропаже Паоло и отца Германа они так и не дождались объяснений. Валентин предполагал, что никогда и не дождутся. Если бы с кэналлийцем случилось что-то в Старой Галерее... Если бы он подозрительно кашлял, подхватил инфекцию, поранился — все бы знали. Все поняли. Никто не молчал бы. Вместо этого оставшиеся унары ничего не говорили. И это молчание было страшнее крика. Ведь они знали, что никто не может покинуть Лаик раньше времени. У Валентина появились отмычки задолго до того, как он увидел Лаик своими глазами. Джастин умудрился позаботиться о нём даже в своём посмертии. Выходить в коридор посреди ночи после пропажи одного из немногих их защитников и, наверное, почти товарища, было рискованно, но лезть через окно — ещё рискованнее, а делать вид, что ничего не произошло — рискованнее втройне. Комната Ричарда отчего-то казалась более пустой, чем была раньше, хотя ни один предмет не сдвинулся ни на миллиметр, а сам юный герцог просто сидел на кровати, сцепив руки в замок, и отчего-то тяжело дышал. Валентин остался у двери, предварительно заперев её — их тайный шифр, единственный знак обозначить своё присутствие, маленькая тайна ради самого ощущения тайны, ведь никто, кроме них двоих, не вламывался ни к кому в комнаты посреди ночи, не имел на это права. — Где ты был...? — долго злиться у Окделла не получалось, скрывать — тем более. Он выпрямился и смотрел на него, но во взгляде вместо ожидаемой ярости была та же оставленность, когда его отец не вернулся с войны, а в голосе все равно прорывалась горечь. Так смотрят и говорят те, кого однажды оставили, так не смотрят на тех, с кем делил постель последние месяца четыре, — я думал, мы заодно, но... — Ричард, — Валентин впервые нарушил собой придуманный ритуал и двинулся к нему, не дожидаясь разрешения, и в два шага оказался перед ним, обхватил его лицо ладонями, даже сквозь ткань чувствуя, насколько разгорячена его кожа, — насколько вам бы помогло мое присутствие, когда мы бы вместе замерзали без единого источника тепла и еды? Ещё никогда он не встречал человека, у которого выражение лица менялось бы так же быстро, как у Повелителя Скал. Это было даже отчасти забавно. Вся обида, вся невысказанная боль — все исчезло меньше, чем за мгновение. И Ричард обхватил его ладони. — Прости, — выдавил он, — я должен был догадаться. — Ты даже не узнал мой голос, — Валентин постарался изобразить обиду, — так и быть, я обижусь на тебя позже. — Мне было не до голоса. Я думал только о том, что ты меня предал и... Не знаю, как просить прощение за такие мысли, но когда ты не вышел вперёд с остальными, я... — Не нужно, — прервал Валентин. А потом легко, едва ощутимо коснулся губами его волос, — я ненавижу себя за это больше, чем ты когда-либо мог ненавидеть меня. Но кроме меня не было человека, который смог бы помочь. Мы бы замерзли раньше, чем нас выпустили, если бы я оказался там с вами. — Даже не думай оправдываться за это, — пробурчал Ричард, — мы все тебе обязаны. Спасибо. Все. На этом слове в них обоих что-то пошатнулось. Валентин медленно опустился на кровать рядом с ним. — Паоло вёл себя странно прежде чем исчезнуть? — осторожно спросил он. Молчать уже было нельзя. Они и так потеряли время. Придды не были лекарями, даже если исчезнувший унар вёл себя странно, даже если он распознает болезнь, то что с того? Они его не отыщут. Они заперты в пределах Лаик. Ричард молчал слишком долго для человека, который привык говорить. — Он приходил ко мне, — наконец сознался он, словно в самом страшном грехе, — попрощаться. Сказал, что уезжает домой. Я не... Я не смог удержать его. На мгновение в комнате повисла такая тишина, что Валентину показалось, будто у них обоих просто остановилось дыхание в одну и ту же секунду. Холодная дымка, сопровождающая неслышные шаги. Последний взгляд, последняя улыбка... Рука, хватающая пустоту... — Мне так жаль, — Валентин точно почувствовал, что прикусил губу, почему только его руки оставались почти здоровыми, обычно от малейших переживаний они уже покрывались той самой противной корочкой? И вновь недопонимание в чужом взгляде. — Ты знаешь...? — Он умер, Ричард. Живые не прощаются так, как ты это передаешь. Ему ли не знать. — Но что с ним случилось? — Этого я сказать не могу. Никто не может. Вероятно, только тот, кто был с ним в последние минуты. Кто был с Джастином, когда он умирал? — С чего бы ему... — Ричард чуть дёрнул плечом, и Валентин подумал, что он вот-вот отстранится, но вместо этого придвинулся ещё ближе. Если Паоло мёртв, скорее всего, отец Герман тоже. Скорее всего, их убили вместе. Одно утешение — если ни один из них не делал попыток увести Ричарда, он точно не причастен к произошедшему. Валентин не понимал, почему его руки настолько неприлично теплые, пока не осознал, что Ричард давно снял перчатки, чтобы греть его ладони в своих. Первый инстинкт, конечно, был одернуть их, напомнить, насколько опасен может быть тактильный контакт, но второй — тот, что тревогой сжимал его сердце последние дни — велел молчать и оставлять все как есть. Была своя ирония в том, что в момент осознания самого страшного Валентин Придд чувствовал себя спокойнее, чем когда-либо за эти месяцы. Любая тревога однажды проходит... Независимо от исхода. Будь его воля, он бы терпел лёд на своих ладонях, доходящий до той степени, что не удержишь даже кружку в руках, и дальше, если бы это сохранило невинную жизнь. Но существовали вещи, до которых ему было не под силу дотянуться. — Ты держишь мои руки так, как будто не боишься замёрзнуть, — склонив голову на плечо Ричарда, почти прошептал Придд, — довольно смело. — Я вырос в Надоре, и холод — это последнее, что меня когда-нибудь напугает, — пообещал тот, но тщательно разделяемая на двоих скорбь всё ещё не позволила даже улыбнуться, — после мыслей о том, кто будет греть твои руки после Лаик. — Я приберегу это для тебя, — пообещал Валентин. Никогда ещё обещания не давались ему так просто. За окном завывал ветер, и, кажется, назревала буря. От метели, в которую он впервые, оказывается, почувствовал чью-то скорую смерть, не осталось ни следа, но шума было столько же, даже больше. Через несколько дней День Святого Фабиана разлучит их на три года или переплетет судьбы навсегда. Тела унара Паоло и отца Германа никогда не найдут, но это значит, что они могут надеяться на возмездие. А Валентину Придду впервые со смерти брата не было холодно в присутствии другого человека.