Любование цветущей сакурой

࿔‧ ֢˚˖𐦍˖˚֢ ‧࿔

Съёмочная группа роилась, точно потревоженный улей, после того, как белый больничный холл превратился в декорации и яркий павильон для съёмок. Ослепительный свет светодиодных приборов отражался от белизны стен и безжалостно резал глаза, а стерильный, проспиртованный воздух вибрировал от навязчивого гудения камер. Где-то в самом центре этого хаоса вертелся режиссёр и в предвкушении потирал ладони, потому что он знал, что из этой сухой медицинской темы они выжмут максимум контента. Дежурная улыбка была лишь хрупким фасадом, за которым разворачивалась пугающая яма, а исходившая от неё тревога просачивалась сквозь стену из грубого профессионализма и дежурных ухмылок. Чанбин ощущал этот холод кожей, однако он видел измотанные лица мемберов и понимал, что сейчас всем одинаково паршиво, поэтому ради них он заставлял себя молчать, стискивая зубы. — Им осталось только в трусы мне залезть! Должна же быть какая-то грань дозволенного, — бурчал Чанбин голосом тише треска люминесцентных ламп. — Если снова это будет что-то странное, я уйду. Большой брат наблюдал за всем. — Ты это говоришь каждый раз, — донёсся ленивый голос Чана из того же угла, где, словно загнанный зверёк, пытался скрыться Чанбин, но в его тоне сквозила добрая насмешка, — только я ещё ни разу не видел, чтобы ты уходил. — Не то чтобы у меня есть выбор, — надулся тот. Настоящее раздражение в его груди быстро гасло, сменяясь усталостью и первыми робкими нотками смирения. — Всё будет хорошо, потерпи немного, — прошептал Чан. Список очереди прозвучал для них как приговор, и Чан замер поодаль, закрывшись от всех скрещенными на груди руками, но взгляд, слишком мягкий и томительный, задержался на Чанбине дольше, чем позволяли приличия. Никто не обратил внимания, но так было лучше для них. Сердце протестовало, умоляя подойти, сжать и не отпускать, но непоколебимый тон врача был однозначный: в кабинете остаются только омеги. И он отступил, заставляя себя подчиниться. Врачом оказалась женщина средних лет с лицом ангела и мягкими руками, от которых исходило такое радеющее спокойствие, что им хотелось без раздумий доверить собственную жизнь, зная, что она сбережет её. Этой невидимой магии хватило, чтобы быстро приструнить строптивых альф и капризного Чанбина. — Лягте ровнее, пожалуйста, — проворковала она. Её голос, сладкий и убаюкивающий, должен был отвлечь пациента от неприятного прикосновения пронзительно холодного и липкого геля, который она неровными мазками распределяла по его медовой коже. Устроившись на кушетке, Чанбин продолжал скулить себе под нос, проклиная холодную вязкую субстанцию, растекающуюся по его телу. Ощущение было таким, будто в кожу разом впился десяток игл, только что вынутых из морозильника. Словно жившие своей жизнью мышцы живота непроизвольно содрогнулись, и следом за этим спазмом, непонятно откуда, накатила слабая, мутная волна тошноты, заставив Чанбина судорожно сглотнуть. — Держу Вас в курсе, что Вы не найдёте там ничего, кроме вчерашней свинины, — хмыкнул он, закрывая глаза. Она улыбнулась ему снисходительно, как, возможно, улыбаются детям в ответ на их неясный лепет. Когда датчик коснулся живота и скользнул ниже, в её движениях было столько отточенной собранности, что это вызывало доверие, даже когда она нажимала слишком сильно. На мониторе плыли тёмно‑серые пятна, скорее похожие на размазанные силуэты, чем на знакомые очертания органов. Либо внутри Чанбин выглядел, как раздавленная картофелина. Поначалу всё шло своим чередом, и женщина продолжала убаюкивающе ворковать, пока внезапно не замерла, и её рука, только что уверенно скользившая по коже, дрогнула в нерешительности. В стерильной тишине кабинета мимолётная пауза просвистела оглушительно, словно пуля. Промелькнувшая по лицу врача тень тревоги ускользнула от общего внимания, но не от взгляда Минхо. Стоя чуть поодаль, он ничего не сказал, лишь внимательнее всмотрелся в реакцию на лице специалиста, пытаясь определить её природу. Он видел, как женщина быстро моргнула, словно стряхивая с себя мимолётное наваждение кратким взмахом ресниц, и тут же вернулась к работе с маской почти искусственного спокойствия. — Всё нормально? — тихо бросил Минхо, будто между делом, но взгляд у него стал цепким, по-кошачьему внимательным. — Да-да, всё в порядке, — слишком быстро отозвалась та. Минхо мгновенно умолк, ощущая неминуемую угрозу в нацеленных на них объективах. Он слегка подался вперёд, и его взгляд, предельно сосредоточенный и настороженный, приклеился к Чанбину. Пытаться расшифровать какофонию теней на мониторе было всё равно что искать смысл в словах на неизвестном языке. Съёмка продолжилась, но монолит спокойствия площадки уже дал едва заметную трещину. Минхо выждал момент, когда объектив камеры отвернётся, а внимание группы переключится на другой план, и лишь тогда двинулся с места. Он старался создать ощущение случайности в его движениях, будто он просто решил поближе рассмотреть блестящие инструменты, но на деле он оказался вплотную к врачу. — Прошу прощения, — тихо позвал он. — Вы что-то не договариваете. Она заколебалась. Её взгляд метнулся к двери, за которой только что скрылся Чанбин, защищённый своим неведением. Она была из тех людей, чья честность может стать её уязвимостью, и её предательское сочувствие не позволило ей соврать сейчас. Прежде чем она произнесла хоть слово, Минхо прочёл в её скачущем взгляде и дрогнувших губах отчаянное послание: «Я не должна это говорить». Его сердце подпрыгнуло к самому горлу, заставляя задыхаться в ожидании какой-либо реакции. Она воровато огляделась по сторонам. Присутствие съёмочной группы с их громоздкой аппаратурой нависало над ними, точно грозовая туча. — Позовите лучше его, — прошептала она одними губами. — Будет лучше, если я скажу лично ему. Подгоняемый навязчивым предощущением беды, он отрывисто кивнул, чувствуя, как внутри затягивается тугой узел, и затем быстро нашёл Чанбина в коридоре. Тот как раз увлечённо спорил с Чаном по поводу места для ужина после работы сегодня вечером. — Эй, — тихо позвал Минхо. — Пойдём со мной на минуту. Он чувствовал, как проницательный взгляд Чана сверлит ему висок. — Зачем? — последовал логичный вопрос от настороженного Чанбина. — Просто… так нужно. Пойдём. Он из последних сил держал маску спокойствия, старался дышать ровно, боясь, что его запах заискрит тревогой, но было уже поздно, он заметил, как грудь Чана расширилась на медленном, глубоком вдохе, жадно хватая разбавленный воздух. — Минхо? — Всё в порядке, Чан. Правда. Голос Минхо казался таким незнакомым, настораживающим и холодящим, что Чанбин осёкся на полуслове. Он проглотил приготовленную остроту и послушно двинулся к кабинету, но у самой двери замер, словно столкнувшись с невидимой стеной. Обернувшись, он впился в Минхо оккупирующим, пронзительным и полным немой просьбы взглядом. — Ты заходишь со мной, — отрезал Чанбин. Он дёрнул Минхо за собой, не оставляя тому шанса остаться в коридоре. Когда они оказались внутри, дверь за ними закрылась с едва слышный звуком, оставляя наедине с устрашающей тишиной. — Надеюсь, ваши записывающие устройства сейчас отключены, — медленно спросила врач. Чанбин не ответил, лишь сильнее нахмурился, чувствуя, как сгущается атмосфера. Врач упорно молчала, всем своим видом давая понять, что она не проронит ни слова, пока не убедится, что их разговор останется только между ними. Лишь когда он кивнул, она наконец позволила себе расслабиться и настроиться на разговор. — Что происходит? — хрипло сказал Чанбин. Ответа не последовало. Пауза затягивалась, становясь почти осязаемой, и в этой тишине сердце Чанбина испуганно затрепетало. Минхо продолжал смотреть перед собой, но его рука дрогнула в ответ на хватку Чанбина, чуть развернув ладонь, чтобы молча предложить опору, которую больше никто не может дать ему сейчас. Тяжёлый, полный сочувствия вздох врача окончательно разрушил остатки мнимого спокойствия. — Я скажу прямо… — она замялась, подбирая слова. — На УЗИ… мы кое-что увидели. — И что же? — голос Чанбина предательски надломился. Тревожный шёпот в голове уже начал перечислять самые жуткие диагнозы и худшие исходы, которые сейчас могла произнести эта женщина с лицом ангела. — Признаки беременности. Воцарилась та самая невыносимая звенящая тишина, в которой каждая мысль проносится оглушительным криком, а воздух буквально искрит от напряжения. Монотонный гул аппаратуры ввинчивался в сопротивляющееся сознание, тщетно пытаясь заглушить ревущий голос бури, поднимающейся в груди Чанбина. Минхо в ту же секунду заметил, как у того сошла краска с лица, превратив его в холодный бесцветный рисунок. — …Ха? — выдохнул Чанбин. С его губ сорвался сухой, сдавленный звук, словно он хотел истерически рассмеяться, но у него просто не хватило сил. Чанбин впился взглядом в лицо Минхо, словно тот был единственным, кто мог бы одним словом избавить его от этого жгучего ощущения паршивости. Но как назло Минхо не отводил глаз от лица врача, оставляя Чанбина один на один с убийственной правдой. — Подождите, но это невозможно, — добавил он уже тише, голос начинал предательски дрожать. — Я бы… я бы знал. Я бы что-то почувствовал, но ничего не было. Минхо заставил себя перевести взгляд, лишь когда хватка Чанбина на его руке стала отчаянной и почти болезненной. Голос трепетал и прерывался, как у человека, чей мир только что перевернули с ног на голову, и вопреки всем попыткам держаться, накатила влажность подступающих слёз. — Срок совсем небольшой, — осторожно продолжила женщина. — Ты мог этого не заметить. Особенно если… нет ярких симптомов. Её голос доносился до него глухо и неразборчиво, будто она пыталась докричаться до него сквозь толщу воды, с самого дна реки. Чанбин отрешённо покачал головой, пытаясь стряхнуть с себя налипшие, разъедающие душу слова, и судорожно огляделся по сторонам, проверяя, не следят ли за ними камеры, но их отсутствие сделало всё только хуже. Чанбин медленно осел на край кушетки, когда ноги перестали держать его вес, внезапно обмякнув, но он всё ещё хватался за Минхо, как за спасательный круг. — Я не чувствовал ничего, — как в бреду повторял он. — Иногда так бывает, — мягко парировала она. — Не бывает, — упрямо гнул он. Минхо шагнул вперёд, накрыв плечо друга широкой, тёплой ладонью, и почувствовал под своей рукой мелкую и частую дрожь. Вечно громкий, заполняющий собой все мысли Чанбин вдруг сжался и затих, став едва слышным, словно ему перекрыли воздух, что полоснуло Минхо по сердцу больнее ножа. — Хватит, — тихо сказал он, но не врачу, а Чанбину. Всё желание спорить и защищаться мгновенно выветрились, когда Чанбин с запозданием понял, что это бесполезно. Он просто замер, но в его остекленевшем взгляде было лишь безмолвное, яростное отрицание и ни намёка на смирение. — Тебе придётся подтвердить всё ещё раз во время… реального скрининга, — добавила врач. — Но я могу сказать наверняка. Вкус тревоги был слишком горький, и Чанбин почувствовал, что к горлу подкатывает ком тошноты. Он наконец разжал пальцы вокруг руки Минхо, но только для того, чтобы уронить голову в мокрые от пота ладони. Даже сейчас, не подчиняясь здравому смыслу, омега глубоко внутри него встрепенулась, отзываясь на новость тихим, довольным мурчанием, но рациональная часть него грубо подавляла этот импульс и обещала свернуть внутренней сущности шею, стоит ей подать голос. Раньше в минуты отчаяния Чан был его крепостью, теперь же тот сам заставлял сердце Чанбина рваться на части. Но он боялся не гнева или расправы, его парализовала мысль о неизвестности и о том, что он может всё разрушить. Чанбин боялся выйти из кабинета, будто за дверью его поджидали наёмные ассасины. Но его всё равно тянуло к нему. — Чан прибьёт меня, когда узнает, — вырвалось у него почти автоматически. И вот тут Минхо позволил себе усмехнуться, пусть и невесело. — Нет, — сказал он прямо. — Сначала он сойдёт с ума, потом будет вертеться вокруг тебя как ненормальный. Чанбин коротко хохотнул и тут же спрятал лицо в ладонях, издав глухой, надрывный стон. Разум отказывался принимать все события, которые обрушились на него, из-за того, что они происходят слишком стремительно, и его тут же захлестнула лавина отчаяния. — Господи, я не могу. Мне нельзя... — он цеплялся за эту правду, потому что на другую не имел права, даже если отчаянно желал сохранить всё как есть. Минхо не хотелось отвечать ему именно сейчас. Он и так слишком отчётливо слышал безысходность в голосе Чанбина и проживал его боль как свою собственную. Вместо ответа он сильнее сжал плечо омеги, стараясь удержать того в реальности и не дать утонуть в унынии. — Тебя никто не спрашивал, — спокойно ответил он. — Но ты в этом не один. И это, оказывается, решало. Не поднимая глаз, он снова вцепился в знакомую горячую ладонь, которая не раз спасала его от падения в безысходность. — Идём найдём Чана, — мягко произнёс Минхо, сжав руку в ответ.

࿔‧ ֢˚˖𐦍˖˚֢ ‧࿔