Про́клятая любовь

      Она ненавидит Беовульфа. Действительно ненавидит.       Человек, зовущий себя Пчелиным волком, не более чем убийца. И узурпатор, правящий землями, которые были её домом.       Одна только мысль о нём приводит драконицу в ярость. Жжёт изнутри тугим клубом горя и гнева. И когда она выдыхает — просто чтобы избавиться от распирающего грудь напряжения — вода вокруг мгновенно начинает кипеть. Огонь не может гореть без воздуха. Обычный огонь, но не драконье пламя. Жаркое, как печи Сурта, оно с шипением разрезает водную толщу. Багровый свет, окружённый бурлением пузырей, разгорается во мраке подземной пещеры, озаряя силуэт её свёрнутого кольцами тела.       Громадная, но вместе с тем и изящная, драконица зарыта в устилающий дно ил. Возлежит на покрывале из чёрной слизи, усыпанном костями. Целыми россыпями костей — человеческие скелеты соседствуют с волчьими и тюленьими. Попадаются среди них зубастые медвежьи челюсти, развесистые рога лосей и даже черепа моржей, украшенные ужасающими бивнями. Многие века возвращается она сюда с добычей, чтобы спокойно насладиться трапезой, а зловоние гниющей плоти привлекает падальщиков. Среди костей копошатся крабы в молочно-белых панцирях, а в воде кишат диковинные слепые рыбы, похожие на угрей альбиносов.       Все они испуганно бросаются врассыпную, едва вода вокруг начала кипеть, но драконица даже не обращает внимания на мелкую живность. Все её мысли занимает Беовульф. Человек, отнявший жизнь её сына — Гренделя. Её мальчик… единственное, что держало её в этом ужасном мире, был жестоко убит варваром, который возомнил себя героем. А теперь ещё и стал конунгом!       Древние, змеиные глаза продолжают пылать, даже когда разошедшееся широким конусом пламя гаснет, вновь погружая пещеру во тьму. Узкие, немигающие они похожи на капли расплавленного золота, способного прожечь всё, чего коснуться. Изгибистое тело, прежде столь же неподвижное, как и инертная порода под ним, вздрагивает. Часть ила, покрывающего драконицу словно покрывало, стекает, обнажая зубцы спинного гребня и золотую чешую, сверкавшую внутренним огнём. Голова поднимается, узкие челюсти приходят в движение, обнажая закривлённые острия блестящих перламутром зубов, но сразу опускается обратно.       Драконица укдадывается и затихает в своём подводном покое, окружённая россыпями костей и водорослями. Как долго она уже скорбит здесь — за лесами и болотам, в одной множества прибрежных пещер, соединённых с морем подземными норами и ходами? Дни? Месяцы? Быть может, годы? Кто знает… В гранитном чертоге, укрытом телом горы и водяной толщей, бессветные глубины которой не знают тепла солнечных лучей, не уследить за временем. Да и зачем, пока она дремлет здесь, вспоминая сына.       Изуродованное тело Гренделя покоится в одном из соседних гротов. На уступе, что когда-то служил алтарём, сооружённом людьми в честь забытой богини. В её честь! Остатки жертвоприношений всё ещё можно отыскать на земле среди ила — драгоценные камни, золотые самородки, изделия из бронзы и человеческие кости. Опалённые её огнём и раздробленные зубами, когда она высасывала мозг. Впрочем, не важно что было раньше. Теперь это место упокоения её сына — его последняя постель.       Драконица не приходит туда. Гренделя там нет. Только его тело — обезглавленное, гниющее, разложившееся. Он живёт теперь в её памяти. Достаточно просто прикрыть глаза, чтобы на внутренней стороне век возник образ тщедушного (с её драконьей точки зрения) создания с искорёженным телом. Её сын выглядел так, будто вобрал в себя все врождённые физические пороки, которые только можно представить. Будь он обычным ребёнком, не прожил бы и дня после рождения, да и вообще не появился бы на свет с бьющимся сердцем. Её благородная и древняя кровь, поддерживавшая жизнь в его искалеченном, диспропорциональном теле.       Он был таким маленьким, когда выскользнул из её чрева и она прижимала его к себе, воспоминая всех тех, кого вынашивала до него. Таких же крошечных, не предназначенных для этого мира… и умерших до своего первого вздоха. Как мать драконица делала всё, чтобы её потомство выжила. Согревала его, защищала, кормила и обучала так же, как учили её мать с отцом. Учила, как скрываться во тьме, пытаясь привить осторожность и лёгкий страх перед человеком. Понимала, что его — неспособного сменить облик — они никогда не примут. Что она так и останется единственным существом на этой земле, которое заботиться о нём.       Своего сына драконица нарекла Гренделем, увидев как он пытается разгрызть камень, думая что это еда. Люди же называли его «свирепым», «сердитым» и «негодяем». Считали троллем, хотя он был — должен был быть — драконом. Вкрапления золотой — как у неё — чешуи, сверкавшей на фоне серой, расползавшейся шкуры, оголявшей рёбра, суставы и часть черепа были знаком его наследия. Точно так же, как и диспропорциональная левая рука, заканчивавшаяся двумя сросшимися, но способными двигаться отдельно друг от друга когтистыми пальцами была ничем иным, как недоразвитым крылом. И даже оголённая правая щека с открытыми мышцами являлась не сформировавшейся межчелюстной перепонкой. Природа пыталась слепить из него дракона.       И не преуспела в этом, создав слабое и неуклюжее существо, каждая секунда жизни которого была агонией. Когда Грендель родился, драконица переживала, потому что он был намного слабее своих братьев — старшего, убитого Хротгаром, и будущего младшего. Оба они родились драконами. Или хотя бы могли в них превратиться. Грендель же, сколько ни старался, не мог сменить облик. Его суставы хрустели, кости растягивались, кожа лопалась и кровоточила, не выдерживая напора растущих мышц, однако всё, чего ему удавалось добиться этой страшной и мучительной трансформацией — незначительное увеличение объёма тела.       Её сын родился на свет неполноценным, но тем не менее мать любила его. Я ростной и устрашающей, как пламя, любовью.       А теперь оплакивает с демонической горечью в сердце.       Беовульф — имя убийцы, прочно запечатлевшееся в памяти и проклятьем вырывающееся изо рта, тревожит незаживающую рану в душе драконицы. Древняя, как сама эта земля, она, тем не менее не утратила способности чувствовать. А потому ощущает утрату особенно-остро. Смерть Гренделя оставила в душе пустоту невыносимого одиночества и иногда она задаётся вопросом — остался ли на этом свете ещё кто-то, подобный ей? Или всех представителей её тёмной расы, рождённой в первые дни творения Мидгарда, уже уничтожили люди, и она осталась последним драконом на этой земле? Прекрасная и ужасающая… единственная.       Люди… для тех из них, что жили здесь раньше, она была богиней. Ей поклонялись, в честь неё возводили алтари в тайных гротах и на берегах тихих озёр, укрытых священными рощами. Долгие века драконица наслаждалась жертвами, которые ей приносили последователи, и страхом, заставлявшим их это делать. Затем эти земли наводнили даны, принёсшие веру в Одина. Уверенные, что держат в руках судьбы мира, они разрушили алтари и святилища, рассеяли её последователей и поубивали детей.       Из страха, из зависти. Люди убивали драконов только потому, что сами не были драконами. Не имели ни пламенного дыханья, ни могучих крыл. Когда же земля покорилась им и убивать стало некого, переполненные жаждой разрушения они принялись воевать друг с другом. Эти слабые, мягкотелые твари уничтожали всё, до чего могли дотянуться, расползаясь по миру, как зараза.       Люди — хрупкие, непрочные твари, несущие одно лишь зло. Убивающие всех, кто не похож на них, нарушающие природную гармонию. Взять хотя бы Хеорот — уродливое, как и всё созданное ими, сооружение из камня, дерева и соломы — теперь он стоит там, где раньше рос лишь вереск, покорно склонявшийся под резкими порывами ледяного ветра. Пылающие внутри очаги и шипящие факелы грязнят густой мрак северной ночи своим светом, а радостные мелодии и похвальные речи, возносимые доблестному королю Беовульфу — величайшему из героев севера, оскорбляют тишину, ложащуюся на землю после захода солнца.       Заодно наполняя материнское сердце яростью, бурлящей в груди, как магма.       Как смеют они веселиться, когда она умирает от горя? Почему славят того, кто лишил её не только сына, но и места в истории. Сначала она была богиней, потом отступила в тень легенд, сложенных бардами, а теперь и вовсе умерла в человеческой памяти. Когда-то люди поклонялись ей, а теперь называли «старухой», «злой ведьмой», убитой славным героем. Её запомнили не как силу природы, или даже безутешную мать, но как ещё одно чудовище. Человек, восседающий на престоле Хеорота позаботился об этом.       И она отомстит ему. Не за поруганное имя и отнятое наследие. За сына, который при всей его силе был лишь ребёнком, мало что знавшим о мире. Боль потери обращается огнём ярости, сжигающим изнутри. Взметнувшись над лежбищем в облаке чёрного ила, драконица устремляется вверх. По спиральному туннелю — в пещеру, прежде служившую логовом несчастному Гренделю.       Беовульф заплатит. Она поклялась убить его и, может быть, это произойдёт сегодня. Потому что он уже идёт сюда.       В начале каждого месяца, когда новорождённая луна ещё слишком слаба, чтобы рассеять тьму, ускользает из Хеорота на свидание к ней. Она — его любовь, его судьба и проклятье. Вечное напоминание о моменте слабости, когда он — борцом с монстрами — не выдержал манящего искушения женской плотью. Поддался её пленяющим обещаниям вечной славы, бессмертия в мифах, и пришёл в её постель, подарив сына взамен убитого им Гренделя. Приведя в мир собственную погибель. Золотого дракона.       Всё это — план драконицы. Обратить силу героя против него и человечества, которое он представляет. Разрушить Хеорот, обратить его обитателей в бегство. В идеале — вернуть время, когда люди, по крайней мере местные, поклонялись ей как богине.       Но план даёт трещину, потому что соблазнительница сама оказывается соблазнённой силой, статью и красотой своего врага.       Полюбить в убийцу своего сына… что это, как не наказание богов? Или может Бога, о котором столько говорят в последнее время. Так или иначе драконица любит Беовульфа и ненавидит его за это. Эти чувства взаимны. Тот ненавидит её в ответ.       Ведь она — чудовище. Пожирательница людей. Соблазнительница мужчин, сгубившая Хротгара и боги знают кого ещё.       Мать Гренделя. Существо без имени. А может быть имя у неё и есть, да только он не спрашивал? Да ему и не важно это.       Он ненавидит её всем своим пылающим сердцем и всё же идёт к ней. Словно вор или убийца, которого ночь принимает под свой покров, как одного из сторонников. Стены и башни крепости, продырявленные квадратам и окон, озарённых золотым светом факелов, остаются далеко позади, а пахотные луга сменяются тёмной чащей лесов, не знающих человека. Дикие земли троллей.       Другой воин поостерёгся бы, но Беовульф бесстрашно входит под сень ветвей, смеясь над глупыми россказнями. Потому что знает — здесь никого нет. Никого, кроме неё, прячущейся в пещере среди скал, скрытой за лесами и прибрежными топями. И он спешит туда — не званный, но желаемый. Спешит вопреки себе, ибо не в силах забыть её шёпот, руки на лице и губы на теле…       Рыча как зверь, которым, в сущности, и является, Беовульф шагает сквозь ночь и таинственный туман, скрывающий землю посла захода солнца. И все лесные обитатели спасаются бегством, спеша расчистить ему дорогу. Улетают птицы, прячется по норам четвероногая мелочь, исчезают даже призраки и духи тьмы. Неверные оленьи тропы, лавирующие между стволами, выводят мужчину к замёрзшим торфяным болотам и тихим прудам, питающимся ледяными горными потоками. Бездонные, манящие своей глубиной… Они словно взывают к нему, предлагая погрузиться на дно и умереть. Уснуть вечным сном, забыв о лжи и позоре.       Соблазн привлекателен, но Беовульф отвергает его. Не дело благородного гаута — становиться поживой для воронов, сидящих на полузатонувших корнях. Поэтому он упрямо продолжает идти, неуверенный, сожмёт ли хозяйку этих мест в объятьях или убьёт, когда встретит? Сможет ли побороть искушение, сделать, то чем бахвалился. Убить мать Гренделя, ставшую его любовницей.       Туман, плывущий по воздуху, редеет. Становится более лёгким и прозрачным, нежели на пустошах. А воздух, пропахший гнилью, сыростью и пряными травами, расчищается, наполняясь ледяной свежестью и запахом соли. Море рокочет вдалеке, окаймлённое чёрными утёсами, а болотная топь под ногами наконец-то сменяется твёрдой почвой и россыпью валунов. Беовульф без труда отыскивает проход в подземное логовище драконицы, узнавая его по трём сплетённым дубам — старым, узловатым.       Она ждёт его там, внизу. Но стоит ли спускаться во тьму? Ведь можно повернуть назад. Уйти, сделав вид, что ничего не было.       Мужчина не колеблется. Он слишком упрям и горд, чтобы поступить благоразумно. Поэтому проходит между посеребрёнными луной скалами. Сапоги скользят на влажных, покрытых водорослями камнях, пока он пробирается по туннелю, подсвечивая путь факелом. Вкрепления кристаллов на стенах царапают плечи, торчащие с потолка, известковавшиеся, корни касаются волос, словно пытаясь остановить. Беовульф не обращает на них внимания. Проходит дальше вглубь — туда, где узкий лаз расширяется гротом.       Его потолок нависает над головой иглами сталактитов. Похожих на зубья дракона, они внушают тревогу. Равно как и озеро, залегающее рядом со входом. Бездонное, с чёрной и будто бы мёртвой водой. Его берега устилают груды сокровищ, лежащих горками словно песок или галька и, воистину, не поддающихся исчислению. Россыпи золотых монет, сверкающие алмазы и изумруды, украшенные чеканкой подносы, чаши с филигранной резьбой и драгоценные кувшины. Ни у одного владыки северных земель, включая самого Хротгара не сыщется и десятой доли этого великолепия. Может, ничего подобного нет нигде в мире.       Многие славные воины приходили за ним, да так и остались лежать на берегу кучей гниющих, обезображенных трупов с раздробленными костями. Беовульф видит их в сиянии кубка, установленного на камне. Он сам оставил его здесь — в залог договора с драконицей — и теперь любуется сокровищем. Изогнутый в форме рога сосуд снабжён двумя когтистыми лапами, приделанными снизу в качестве подставки, и рукоятью в виде выгнувшего спину дракона. Его зубастая пасть широко распахнута, в глазах пламенеют рубины, а тело украшено узорами и таинственными надписями. Чеканка и ювелирная тонкость работы поражает.       Но не так, как исходящее от него золотое сияние — жутковатое и вместе с тем притягательное. Как огонёк мертвецкой свечи.       Погасив ставший ненужным факел Беовульф обращается к хозяйке подземных чертогов, призывая её выйти к нему на встречу.       — Эй! Покажись. Я пришёл к тебе, — отражённое от стен пещеры эхо приходит обратно искаженным, словно какая-то чёрная магия скручивает звук в этом про́клятом месте. Мужчина игнорирует странную особенность, ведь на его призыв сразу отвечают.       Чёрная вода в озере вскипает, когда драконица поднимается к поверхности, придерживаясь когтистыми лапами за камень и молотя хвостом поводе. Сияние золотой чешуи заставляет воду искриться, мешая Беовульфу рассмотреть детали её облика.       Дав намёк на свою истинную суть и силу, что в ней сокрыта, драконица отступает, чтобы обернуться подобием женщины столь прекрасной, что её невозможно вообразить, единожды не увидев. А увидев, невозможно забыть. Она появляется из бурлящей воды, как Афродита, коию поминают песни скальдов, вернувшихся из чужедальних земель. Прекрасная в своём великолепии она подобна Фрейе, ибо сложно представить женщину, более идеальную и манящую. Её лицо прелестнее, чем у любой из виденных Беовульфом красавиц, но это прелесть статуи — холодная, резная, застывшая. Золотистые волосы, стянутые в тонкую, экстремально-длинную косу, опускающуюся чуть ли не до пяток, открывают высокий умный лоб. Её скулы скульптурны, щеки — подтянуты, а губы полны и чувственны. Украшены обольститительно-сладкой улыбкой. Выпущенные у лица пряди чуть сглаживают его резкость. Однако да же их блеск бессилен затмить сияние её глаз, словно впитавших саму суть синевы и все её оттенки.       Она не выходит — грациозно взмывает над водой, медленно обнажая идеальное тело. Длинная прямая шея, ровные плечи, небольшая и чуть приплюснутая, но все равно красивая грудь, плоский живот, узковатые бедра и длинные, сильные ноги. Мать Гренделя не похожа на женщин данов, красивых по-человечески женской красотой, с ярко выраженным оттенком материнства. Она худощавая и гибкая — с удлинёнными конечностями и обтекаемым силуэтом без чётко выраженной талии. Она как вечная невеста и каждый её изгиб, каждая линия тела совершена, словно произведение искусства, которым можно любоваться поистине бесконечно.       Она выходит к нему нагая, но в золоте, медленно стекающем по безупречной, будто припудренной благородным металлом, коже. Даже в человеческой форме Жар драконьего тела не сразу остывает и Беовульф, невольно, задаётся вопросом: что питает его? Страсть? Может ненависть? Или и то и другое? Не понять. Неземная — не для мира людей — внешность женщины путает мысли конунга. Её улыбка остаётся непроницаемой, а в обольстительном взгляде синих, как море, глаз непостижимая глубина. Бездна.       Она больше не драконица. Звать её так сейчас означает погрешить против истины. Она — нимфа. Хранительница клада. Чудовище, обернувшееся воплощением женственности, грации и красоты выходит на берег, оставляя плещущееся за спиной озеро. Её походка легка и плавна, а блеск наготы пленителен. Длинная коса колышется за спиной, словно живёт своей жизнью. Извивается, словно змеиный хвост. Беовульф засматривается игрой мышц, красиво обозначающихся под завораживающей металлическим блеском кожей, и едва не вздрагивает, когда она подходит слишком близко, вторгаясь в личное пространство.       Его сердце сбивается с ритма, разливая кровь по телу мощным толчком. С ней он как мальчишка не целованный. Позор. От злости на себя сводит челюсти. На украшенных щетиной щеках щеках обозначаются желваки и золотая женщина замечает это.       — Ты пришел, — констатирует она, придвигаясь так, что мужчина с трудом подавляет желание вытащить меч. Её облик — безупречная иллюзия, но запах выдает истинное нутро. Не даёт забыть, что она — убийца, вкушающая человеческое мясо.       — Как видишь, — голос мужчины холоден, а лик мрачен. Он смотрит на демоницу — ненавидимую и желанную — пока в его так и не остывшем за годы правления сердце ведут бой два волка. Чёрный, олицетворяющий эгоизм, похоть и жажду славы и белый воплотивший лучшие качества — героизм, отвагу, желание помогать людям, ради которого он отправился в опасное путешествие.       — Чтобы поцеловать или убить меня? — вопрошает демоническая искусительница, обдавая лицо Беовульфа смрадным дыханием. Покрывающее её золото тает, как лёд в пламени, струйками стекает по её телу. Капает на камни словно вода. Обнажает детали, остававшиеся сокрыты от алчного мужского взора. Мужчина видит кожу — почти человеческую, золотистую от загара.       — Ещё не решил, — бросает конунг с вызовом и… принимается раздеваться. Тяжёлый плащ из чёрной шерсти и звериных шкур, а затем и кожаная броня, усиленная железными заклёпками, летят на мокрый пол. Ни капли не стесняясь гаут расстёгивает пояс, позволяя штанам у пасть, а затем резким движением стягивает с себя и рубаху, хвастаясь мускулистым торсом истинного воителя.       Нимфа наблюдает за ним с ширящейся улыбкой — красивой и порочной как сам соблазн. Тонкая золотая бровь взлетая вверх изящным изломом, демонстрируя тень первого настоящего чувства. Удивление? Возможно. Желание? Без сомнений.       — Похоже, что твоё тело уже сделало выбор за тебя, — ехидничает драконица, указывая глазами на его отвердевшую плоть.       — Я не из тех мужчин, что слушаются своего члена, ведьма, — Беовульф гордо вздёргивает подбородок, отрицая очевидное.       Ведь он именно такой. Падкий на женскую красоту. Он бился Гренделем ради Вальхетов, её фиалковых глаз и златых кудрей, а потом предал, сойдясь с матерью того, кого убил. И в этом весь он. Герой, поступающий так, как ему вздумается. Но хоть похоть Беовульфа и сильна, гордыня неизмеримо сильнее. И она до сих пор посрамлена тем, что он поддался чарам обаяния нимфы.       — Я пришёл спросить с тебя. За людей, невинно убиенных тобой в Хеороте, — провозглашает владыка данов, не спеша, впрочем, хвататься за меч. Это не игра, а нечто другое. Брачные ритуал. Прелюдия к основному блюду — жестокая как и они сами.       — Да, я убила всех, кто спал с тобой в праздничном чертоге Хротгара, — подтверждает драконица, грациозно вышагивая вокруг него на носочках. Кружит, словно хищница, наметившая добычу. И капли золота с поверхности тела, усеивают её путь, застывая блестящими кляксами на камнях. — Но что такое смерть горстки смертных по сравнению с потерей любимого сына? То кровопролитие было для меня даже меньше, чем ничем, но я знала, что настоящий герой не сможет игнорировать и придёт ко мне.       — И я пришёл, — голос Беовульфа рассекает влажный воздух, как взмах меча. — чтобы сразиться с тобой. Сойтись в честном бою. Но ты уклонилась от схватки. Околдовала меня. Оплела чёрными чарами и уложила на брачное ложе из золота и костей!       Мужчина кричит, выплёскивая то, что снедало его месяцами, однако нимфа остаётся спокойной. Даже слишком спокойной.       — Помню, как ты впервые пришёл в мой подземный чертог, — воспоминания туманят ясные очи красавицы подобно тому, как пена белит поверхность моря. — Твоя поступь была гордой, как будто тебе нечего было бояться в этом мире, а шаги — тяжёлыми. Они словно падали на камни, отражаясь эхом от стен пещеры. Я ожидала увидеть человека, но твоя тень, искажённая дрожащим светом факела, рисовала на стене силуэт монстра. Высокого и извращенного демона, которым ты являешься по натуре, Беовульф.       — Чушь! — конунг выглядит оскорблённым и одновременно испуганным. Потому что в словах драконицы есть доля правды.       — Отнюдь, — оторвавшись от воспоминаний, почти освободившаяся от золотых покровов женщина поворачивается к нему, позволяя рассмотреть свои груди с торчащими, как маленькие башни сосками и пышными золотыми кудрями внизу, внизу живота.       — Твои глаза были тёмными от жажды крови и ненависти. Ты хотел моей смерти так же сильно, как я хотела твоей. Но я была и впечатлена твоей силой и храбростью, Беовульф, — его имя мать Гренделя произносит проникновенно, как будто и правда чувствует к нему что-то помимо ненависти. — В тебе я прозрела дикость звеяи и гламур правителя и поклялась сделать своим.       — Ты околдовала меня, ведьма! — повторяет своё обвинение Беовульф. — Совратила. Заставила изменить моей королеве.       Это так типично для мужчины его племени и статуса — перекладывать ответственность за слабость на плечи женщины. И лгать самому себе, защищая хвалёную честь. Ибо в глубине души Беовульф знает, что не был под чарами. Не колдовскими, во всяком случае. Просто все мысли о Вальхетов вылетели у него из головы, стоило ему только увидеть обнажённое тело матери Гренделя.       И осознание собственной слабости злит его едва ли не сильнее, чем реальные чары, будь они правда на него наложены.       — Когда ты пришёл ко мне, она были лишь обещана тебе Хротгаром. Как награда за мою смерть и смерть моего сына, — на мгновение драконья природа берёт своё. Глаза женщины наполняются колдовским светом, заставляющим гаута поостеречься. — Я возлегла с тобой раньше неё, так что формально ты изменяешь мне с ней. Но к чему нам эти формальности, любимый? Она — никто.       — Она моя жена и королева этих земель, а ты… — Беовульф хочет произнести привычное «сука». Оскорбление, которое бросал каждой женщине, которая посмела вызывать его неудовольствие, но злые слова умирают на устах не будучи произнесёнными.       Драконица — больше, чем просто ещё одна девка в на его ложе. Она — мать его сына. Его любовь, его судьба и проклятье.       — Жена, которая не подарит тебе наследника? — драконье злонравие прорывается наружу сквозь маску обворожительности, искажая тонкие черты. — Отрёкшаяся от Одина ради безымянного бога, сулящего освобождение от последствий своих действий.       — Прекрати, — потеряв контроль Беовульф поддаётся ярости и, шагнув к женщине, хватает её за плечи. — Это ты лишила нас счастья иметь детей. Вальхетов ударилась в религию, осознав, что меня поразила та же порча, что и Хротгара. Что я… нечист.       — Это плата за смерть моего сына, — шипит драконица, без труда выскальзывая из могучих рук конунга. — Ни одна смертная женщина не понесёт от тебя. Твоё семя принадлежит мне, как и твоё сердце. Пока оно бьётся ради меня, наш договор в силе.       Она поворачивается к озеру, чтобы уйти, оборвав спор, однако Беовульф останавливает её, грубо схватив за запястье.       — Но ты понесла от меня. Ты просила дать тебе сына, который заменит Гренделя, — золотая дева разворачивается к нему, не подтверждая, но и не опровергая сказанное. Просто стоит и смотрит. Молча со спокойствием хладнокровного существа. Рептилии.       — Я хочу его увидеть, — пальцы стискивают запястье с такой силой, что на коже остались бы синяки, не будь она фальшивкой. — Я имею на это право. Как его отец. Почему ты прячешь его от меня? Он такой же, как Грендель? Неполноценный? Уродливый?       — Наш сын идеален, — надрыв в голосе Беовульфа заставляет нимфу сменить гнев на милость. — Прекрасный мальчик с золотой кожей, который примет форму могучего дракона, когда вырастет. А до тех пор, я не допущу этой встречи, Пчелиный Волк.       — Чтобы я не убил его, — догадывается мужчина чуть ослабляя хватку. Всё же он не монстр и понимает чувства матери.       — Или он не убил тебя, — полные губы женщины растягивает усмешка. — Ни одному ребёнку не нравится быть брошенным. Смотреть, как мать прозябает в пещере, на груде костей, пока любовница его отца живёт во дворце. Однажды он придёт к тебе…       — …и тога мы сразимся, — Беовульф заканчивает фразу спокойно. Словно на миг и правда обрёл мудрость и прозрел время.       — Таков удел мужчин, — опускает голову драконица, показательно смиряясь с естественным ходом вещей. — Но к чему нам говорить об этом сейчас, любовь моя. То дела дней грядущих. И не близких, если судить по людским меркам. Почему бы нам…       — Нет, — отбросив её руку, словно гадюку, гаут разворачивается к выходу, на в этот раз уже нимфа останавливает его.       — Зачем уходить так скоро? Ведь ты стремился сюда, разве нет? Стремился ко мне… — шепчет она, захлёстывая косу, вокруг его мускулистой икры. Холодное прикосновение на голой коже напоминает Беовульфу, что он обнажён, а одежда так и лежит в углу вместе с бронёй. Ему приходится развернутся, встав лицом к лицу с усмехающейся женщиной, стоящей между ним и его вещами.       — Тебе не совратить меня в этот раз! — возглас Беовульфа звучит словно клятва, но ей, бесчестной, нет до этого дела.       — Конечно, любовь моя, я не стану… — делая шаг навстречу шепчет драконица. — Сегодня ты сам придёшь в мои объятья…       Не высказанное …как и множество ночей до этого… как и всегда… — повисает в воздухе.       Она вытягивает вперёд пальцы и нежно гладит щёку воина, перебирая аккуратную, льняного цвета, бородку. Её покровы кажутся холодными против человеческой кожи, но под ними таится жар. И это противоречие тоже сбивает с толку. Как и всё в ней.       — Не прикасайся, — избегая ласки с брезгливостью, которой не ощущает, Беовульф пробует отстраниться, но рука драконицы обвивает его шею, словно змея. Она достаточно сильна, чтобы переломить ему хребет сжатием локтя, но лишь обнимает его.       — Не бойся. Ты не должен меня бояться, мой милый конунг. Посмотри, как я жажду тебя — она берёт его ладонь свободной рукой, и подносит запретному месту, позволяя потрогать растущие внизу живота золотые кудри. Мозолистые, привычные к рукояти меча и топорищу, пальцы проникают внутрь женского тела, погружаясь в горячую влагу. Тугую, плотную, возбуждающую.       — О да… — мурлычет она от удовольствия. — Ты так силен, мой жестокий конунг. Я вся трепещу от твоих ласк…       Понимая, что заигрался, Беовульф пробует убрать руку, но пальцы, лежащие на запястье, держат его мёртвой хваткой.       — Не сдерживайся, — требует драконица, пожирая его глазами. — Почувствуй, как моя любовь наполняет твои чресла силой.       Пальцы, гладившие лицо, быстро спускаются вниз — одним скользящим движением пройдясь по шее, груди и животу. Блондин вздрагивает, когда они захватывают вновь отвердевший уд и начинают ласкать, приводя его в состояние боевой готовности.       — Поддайся искушению… — страстный шёпот сопровождается извивами тела. Драконица прогибается спине, откидываясь так, что почти касается пола затылком. Её правая нога взлетает в воздух и проходится рёбрам растерявшегося Беовульфа. Дальше все происходит почти мгновенно. Зацепившись за его талию и обретя опору, она резко вскидывается, вцепляясь в мужские плечи пальцами и повисая на нём тяжким грузом. Потому что даже в виде человека хозяйка пещеры тяжелее, чем должна быть.       — Мы двое созданы друг для друга… — жаркий шёпот сопровождается прикосновениями губ к мужской шее. Горячими, иступленными. — Поддайся искушению… люби меня… я сделала тебя конунгом, Пчелиный Волк. Осыпала богатствами. Дала славу величайшего из героев, когда-либо живших на этой земле. И всё ради того, чтобы ты стал моим. Так приди же в мои объятья.       — Нет… нет… — протесты Беовульфа звучат, как крик о помощи. Он крутится по пещере, пытаясь сбросить вцепившуюся в него женщину, ощущая как тает под действием её поцелуев и ласк. И говорит себе, что это всё магия. Колдовство, текущее в её жилах.       — Ты же не хочешь сопротивляться… — драконица трётся чреслами о его твёрдость, заставляя мужчину стонать от желания. — Я чувствую твой жар, твою страсть… слышу стук твоего сердца! Зачем сражаться с тем, чего так сильно желаешь любимый?       Это обращение — отвергаемое, но такое приятное — сражает Беовульфа словно стрела. Его ноги заплетаются одна о другую и он летит спиной вниз. На «ложе» из золотых монет, с тихим звоном разъезжающихся под ними. Со стороны это, наверное выглядит красиво — прославленный герой, возлежащий на горе сокровищ с обнажённой женщиной, но на деле всё не так. Холодно, неудобно, жёстко и тяжело. Мать Гренделя устраивается на нём сверху, упираясь руками в грудь и прижимая к рассыпучей постели.       — Я могла бы убить тебя, Пчелиный Волк, — её голос звучит неожиданно зло и горько.— Разорвать тебе горло или сломать спину, чтобы ты умер от голода. Медленно и мучительно. Или, может, оторвать тебе руку, как ты сделал с моим дорогим Гренделем, и повесить её над входом в пещеру, пока ты будешь истекать кровью. Ты хочешь убить меня? Пусть так. Но у тебя нет причин, за пределами славы и гордости. Мной же движет любовь. И это делает тебя монстром, а меня любящей матерью, потерявшей сына.       — Так убей… чего ждёшь… — голос Беовульфа хриплый от желания. Он лежит, вытянувшись на покрывале из золота и закинув руки за голову. Провоцирует, нарочно позволяя ударить себя. Как будто… принимает её право распоряжаться своей судьбой.       Драконица смотрит на него сверху вниз. Её грудь вздымается в поверхностном, частом дыхании, кожа потеет золотом, а глаза проницают душу. Она не любит его. Лишь питается страстью. Бесчестием. Грехом, как сказала бы Вальхетов. Заставляет изменять. Нет, он не под чарами. Его разум свободен. Это не колдовство, это… другое. Естественное. То, что между мужчиной и женщиной.       — Как нибудь в другой раз, — её губы находят его рот и они сливаются в поцелуе, который, кажется, будет длится вечно.       И его нельзя назвать сладким. Скорее удушающим. Драконица пьёт его дыхание, обдавая взамен запахом моря — солёной воды и свежей сырой рыбы. Её язык — просто ласкающий поначалу становится настырным. Удлиняется и раздваивается, скользя по горлу словно угорь. И пусть Беовульф понимает, что нимфа не убьёт его — смерть конунга сделает её и сына объектом охоты, паника всё равно охватывает его. Проникая глубоко в душу, пока соблазнительница прижимается алчущим отверстием к его рту.       В какой-то момент Беовульф не выдерживает, отталкивая её, и женщина отодвигается. Садится на нём сверкая глубиной ультрамариновых глаз и обнажая зубы в улыбке. Белые и острые, как у акулы. Обнажённое тело сияет во тьме, словно сокровище — более заманчивое чем холодный металл. И мужчина поддаётся соблазну, как впрочем и всегда. Протягивает руки к сияющей коже. Гладит грудь, талию, бёдра, пробуя перевернуть драконицу на спину. Утвердиться над ней. Взять верх чисто по-мужски.       Но куда там. Схватив его руки за запястья она прижимает их к полу, удивляя той силой, что скрыта в хрупком на вид теле. Этот момент доминирования распаляет деву с золотой кожей. Её глаза полыхают, а коса мечется за спиной, извиваясь и сворачиваясь, как змея. Она решительно седлает его мужество, вызывая у Беовульфа дрожь по телу. Слишком долго его освобождённый от оков одежды член болел. Дёргался под ударами сердца, каждой клеточкой своего существа желая ощутить сжимающую его вагину.       И вот, наконец, это происходит. Мать Гренделя насаживается на него — обжигающе-горячая, шелковисто-гладкая и плотная, как добротно сшитая перчатка. Она принимает каждый дюйм его длины внутрь себя. Пульсирует, сжимая и обхватывая сильными, влагалищными мышцами. Мужчина дёргается под ней и натурально рычит, пытаясь перевернуть драконицу. Как ничто другое во Вселенной ему нужно сейчас отстраниться и снова войти в неё. Сейчас Беовульф готов даже на то, чтоб нимфа сама сделала это движение, но она не торопится. Ей достаточно и биения его сердца, ощутимого глубоко внутри через мощную эрекцию.       Это мучение оказывается восхитительно-сладким. Золотая дева сидит на нём почти не двигаясь. Лишь мышцы напрягаются под безупречной кожей. На локтях — удерживать сопротивляющегося гаута с каждой секундой становится всё труднее, на бёдрах стискивающих его талию мертвящей хваткой, и особенно на животе. Здесь они буквально ходят ходуном, отражая внутреннюю работу. Драконица глядит в глаза пленённому конунгу, сжимая его мучительно пульсирующий член лоном. Удерживает в плену.       Его член вздрагивает, зажатый в её влажном, бархатистом лоне. Принятый ею до самого основания. Он может лишь беспомощно лежать, пока она подпитывает поглощающее его желание. Его кожа блестит от пота, а бёдра продолжают подниматься навстречу ей. Позвоночник изгибается дугой, когда её стенки втягивают его глубже внутрь. С губ Беовульфа срывается первый вздох, и нимфа смеётся, эхом отражая свой голос от стен пещеры. Вибрация её веселья отдаётся в мужском теле, достигая души.       Женщина выглядит так, словно смакует его мучительное состояние. Возбуждается от ощущения контроля. Своей власти над ним. Её тело становится горячее. Драконье пламя горит внутри, заставляя кожу сиять расплавленным золотом. Она прекрасна в своей страсти. Ужасающа, но прекрасна. Словно водная стихия, затягивающая его в пучину эйфорического состояния.       Поначалу Беовульф борется, но в конце концов сдаётся любовнице. Полностью покоряется, словно бы говоря взглядом:       «Я твой…» — она замечает это. Осторожно отпускает запястья, украшенные синеющими отметинами её пальцев. Её ладони ложатся ему на плечи. Такие хрупкие с виду, но достаточно сильные, чтобы человек, сумевший оторвать руку троллю, не мог приподняться над полом даже на расстояние лобкового волоса. Ощущение драконьей силы заставляет его член дернуться внутри.       — Верно, — улыбается нимфа, торжествуя победу. — Ты мой. Во всех смыслах, Беовульф. Ты будешь жаждать только меня.       Сказав так, она начинает двигаться. Покачивается на нём — медленно, почти лениво. Наблюдает за тем, как мужчина под ней закусывает губу, уже не пробуя сдержать стоны. Его тело натянуто под ней, словно он борется — не с ней, а с самим собой. С узлом напряжения, уже стягивающем его живот и означающим конец телесного взаимодействия. Нимфа решает помочь ему. Не из любви или даже милосердия, которого подобные ей лишены от природы, а чтобы помучить подольше. Её золотые ногти оставляют лёгкие царапины на широких плечах конунга, заставляя его шипеть, истекая кровью. Но боль сдерживает удовольствие, позволяя продлить их гонку за удовольствием. Позволяя драконице продолжать мучить его. Извиваться, выжимая его распухший член.       Надолго, впрочем, её не хватает. Она возбуждена не меньше и, сама того не замечая, двигается всё быстрее и быстрее. Охваченная сильнейшим наслаждением, одурманенная сладким запахом человеческой крови, драконица ложится на Беовульфа припечатывая грудью к земле и принимается облизывать раны. Проходится по ним раздвоенным языком, сопя через нос и трепеща длинными ресницами. Полностью отдаваясь удовольствию соития и начиная натурально ездить на конунге, как на боевом скакуне.       Она больше не мучает его, стремится выжать семя до капли, двигаясь так быстро, как только может. Мужчина принимает это на свой счёт. Его губы изгибаются в самодовольной ухмылке. Он позволяет себе думать, что одержал пусть и маленькую, но всё же победу в их нескончаемом противостоянии. И вот тут бы царапнуть его как следует, или куснуть за шею до крови, но драконице уже всё равно. Восторг расправляет внутри неё свои перистые плавники, словно распускающаяся морская лилия.       Волны экстаза охватывают их практически одновременно. Беовульф стонет сквозь зубы, сокрушённый мощью своего оргазма. Его тело извивается под ней в страсти. Сердце бешено колотится, а дыхание сипит в груди. Каждая мышца в теле ноет от желания, пока член дрожит, извергая потоки горячего семени в голодную глубину драконьего тела, выжимающего его до последней капли.       Мать Гренделя изгибается на нём, сотрясаясь всем телом по крики нечеловеческого блаженства. Она продолжает двигаться, пока не осушит его полностью. И лишь насытившись любимым и ненавидимым мужчиной, крепко целует в губы укладываясь рядом с ним. Прижимается, скользя золотыми пальцами по потной груди в чуть собственнической, ленивой ласке. И в этом моменте странного, граничащего с нежностью единения, нет ни древней драконицы, и конунга датского королевства противостоящих друг другу. Как нет измены, позора и жажды мести. Только мужчина и женщина, прижавшиеся друг к другу после ночи страсти.       Нимфа приходит в себя первой. Скользит грудью по обнажённой груди Беовульфа, чтобы шепнуть ему на ухо:       — Мы снова скрепили наш союз… — острые зубы прикусывают мочку мужского уха, заставляя его обладателя дёрнуться. — …и знаешь, что я вижу, Пчелиный Волк? Ты под славою своею такой же зверь, как и я. Может быть даже больший. И когда твоё тело предадут огню и морю, мой поцелуй будет последним, что коснётся твоих обугленных губ. А пока что, продолжим наши игрища.       С этими словами она прыгает в воду и исчезает в закрученном спиралью туннеле, оставляя мужчину обессиленного, но удовлетворённого. Любящего и ненавидящего её одновременно. Они расходятся — получившие удовольствие, но злящиеся друг на друга. Ненавидящие, или думающие, что ненавидящие. Клянущиеся «покончить со всем» в следующую встречу, которая «точно станет последней». Но правда в том, что ни он, ни она не способны отказаться от этой проклятой любви.