Вальпургиева ночь

Воздух в Тайной комнате был плотным, как загустевшая смола. Том Риддл сидел на каменном полу, скрестив ноги; дневник лежал перед ним — раскрытый, исчерченный его мелким, безупречным почерком. Страницы шевелились без ветра. Кривые змеиные тени ползли по каменному полу Тайной Комнаты, безмолвно — они знали, что эта ночь особая. Над Хогвартсом сгорала Вальпургиева ночь, и магия текла по стенам, как по венам кровь. Вальпургиева ночь. Том почувствовал её наступление задолго до полуночи — то истончение границ, тот сладкий, тягучий запах гниющих цветов и сырой земли, который ветер доносил из Запретного леса даже сквозь многометровую толщу под землёй. В эту ночь — в ночь, когда мёртвые говорят с живыми, а нерождённые плачут на перекрёстках дорог — он хотел понять принцип. Он хотел увидеть, как душа выглядит на изломе. Каково это: расколоть душу? Том поднял палочку. И замер. Сначала появился запах. Что-то, к чему он не привык — чернила, да, кровь, но поверх них тонкий аромат хлеба, и нежного дыма костров. Затем грянула тишина. Том поднял голову. Она стояла у входа в туннель — босая, с распущенными рыжими волосами, в гриффиндорской мантии, большеватой для её хрупких плеч. Девочка. Лицо бледное, глаза странные — светло-карие, сияющие во тьме Тайной комнаты светом янтаря. Он не знал её. В этом было первое потрясение, потому что Том Риддл, староста школы, знал всех. Он запоминал лица, имена, слабости, и, конечно же, он коллекционировал чужие страхи. Но эту девочку он не видел никогда в жизни. Кто она такая и откуда взялась? Шпионка Дамблдора? Новоявленный призрак? Хаотичные мысли проносились в голову, но Том взял себя в руки. — Ты не должна здесь находиться, — сказал он тихо. Это не был приказ. Просто факт, но голос его резал пространство холодным лезвием, намекая на то, что чужим тут не рады. Настырная девчонка не вздрогнула. Она сделала шаг вперёд. Босые ступни с посиневшими пальцами зашлёпали по камню. Том заметил, что у неё сбиты пальцы на ногах, будто она долго бежала босиком по лестницам Хогвартса. — Ты пригласил меня, — просто ответила она. Голос — низкий, хрипловатый, как будто она долго не говорила вслух. Том медленно поднялся. Он всегда использовал свой рост (а с девочкой, младшекурсницей, которая была совсем юной, это было сделать легче простого) и теперь своё почти взрослое тело, чтобы нависать над теми, кто казался ему выскочкой, которой нужно указать место. — Я никого не приглашал. — Ты открыл дневник. — Она опустила глаза на дневник с чёрной обложкой. — Сегодня Вальпургиева ночь. Ты проколол истончённую ткань мироздания, чтобы увидеть тех, кого нет в живых, чтобы услышать ответ душ по ту сторону. Том замер. — Кто ты? — спросил он. Она посмотрела на него. Прямо. Не враждебно, не с мольбой. Просто смотрела. — Твоё зеркало, — сказала она. Из груди вырвался тихий смех, который он отрепетировал в зеркале в ванной старост — обаятельный, сдержанный, не выдающий ни насмешки, ни волнения. — Моё зеркало — рыжая девчонка, которая босиком ходит по подземным туннелям? — Твоё зеркало, — повторила она, не улыбнувшись, — это девочка, которая доверилась тебе настолько, что отдала тебе свою душу. У неё рыжие волосы. Босые ноги. И чернила в венах, замуровавшие её в страницах одной книжонки подростком, который никогда не вырастет. И тогда Том понял: это не трансгрессия, не иллюзия, не проклятие, наведённое кем-то из недругов, чтобы его напугать. Это — его дневник. Его будущее, в которое он ещё не шагнул, но уже предчувствовал, как предчувствуют грозу по боли в старых шрамах. — Ты из дневника, — сказал он медленно. — Я из дневника, — кивнула она. — Но не та, кого ты создашь, не обманывайся, в тебе нет созидательной силы творца. Та, кого ты уничтожишь. Я не призрак, Том, ведь призраки — это тени умерших людей. Я же — черновик живого человека. Она подошла ближе. Том не отступил. Они стояли напротив друг друга в полумраке Тайной комнаты, между огромными каменными змеями, на ледяной воде, которая текла по полу. Ей было холодно — Том видел, как дрожат её пальцы на рукавах мантии, — но девочка не жаловалась. — Зачем ты пришла? — спросил он. Допрос, конечно же допрос. Том не умел иначе. — Ты хотел спросить меня о том мире, — сказала Джинни. — О смерти. О душе. Ты хочешь узнать, можно ли разделить душу и не умереть. Можно ли стать бессмертным, если отдать себя бумаге. Том побелел. Это было слишком точно. Он ни разу не произнёс этих мыслей вслух, даже в дневник не записал, потому что боялся, что кто-то прочтёт. — Говори, — велел он. Голос сорвался на змеиное шипение. Девочка села на пол. Прямо на холодный камень, поджав босые ноги под край мантии. Она вела себя так, будто он не был Томом Риддлом, наследником Салазара Слизерина, будущим величайшим тёмным волшебником столетия, а просто мальчиком, которого ей было жаль. Это бесило. — То, что ты хочешь сделать, — сказала она, — работает, ты действительно разорвёшь душу. И ты не умрёшь. Ты будешь жить долго, очень долго… И люди будут произносить твоё имя с ужасом и восторгом. Том слушал. Его сердце билось ровно — он умел это контролировать, но внутри что-то зашевелилось. Он хотел услышать, что его мечты возможны, что он прав. Что все его ночные бдения в Тайной комнате, все его эксперименты с тёмной магией, все украденные из библиотеки запретные фолианты — были не зря. — Но ты станешь другим, — продолжила она. — Не потому, что наличие души делает тебя добрым. Душа не делает добрым, Том. Ты и с целой душой не добрый. Но душа — это память о том, каково это — быть человеком, и когда ты начнёшь её резать, ты забудешь, зачем вообще хотел жить вечно. Том наклонил голову. — И зачем же я хочу жить вечно? — Ты боишься смерти, — она не отвела взгляд. — Ты боишься, что умрёшь, как умерла твоя мать: в одиночестве, молодой, бедной, неудачницей, которую не спасла даже магия — она умерла, как умирают обычные люди. В слезах и крови. Ты не хочешь так. Том сделал шаг вперёд. В его глазах не было гнева. Только холодное любопытство, как у змеи, которая не торопится жалить, потому что добыча всё равно никуда не денется. — Моя мать не выбирала смерть, — сказал он тихо. — Она выбрала маггла. Дура. — А ты выбираешь одиночество, дурак, — сказала Джинни. — Сидишь здесь, в Тайной комнате, и твои спутники в эту ночь — ты сам и девочка, которую ты когда-нибудь убьёшь, чтобы сохранить свою никчёмную, растерзанную на куски жизнь. Том не ударил её. Но захотел. В первый раз за долгое время захотел ударить того, кто стоял перед ним. Не потому, что она была слабой острой на язык маленькой дрянью, а потому, что она была права. — Ты не знаешь меня, — сказал он. — Я знаю тебя лучше, чем кто-либо. Ты писал мне, страницу за страницей. Я думала, что влюблена. — Влюблена? — Том презрительно усмехнулся. — В буквы на бумаге? — В твоё одиночество, — поправила она. — Оно было таким же, как моё. Ты писал, что никто тебя не понимает, что ты особенный. Что у тебя есть сила, но некому её показать. Но теперь я знаю, что ты врал, — сказала она без жестокости, просто констатируя факт. — Ты не хотел, чтобы тебя поняли. Ты хотел, чтобы тебя боялись. Но тогда, в самом начале… в самых первых страницах… там был миг, когда ты просто говорил. Просто был ребёнком, которому страшно. И я этот миг запомнила. Том замер, после долгой паузы равнодушно пожал плечами: — Ты придумала себе иллюзию. — Тогда почему ты здесь? — спросила Джинни. — Почему ты сидишь в подземелье и разговариваешь с душой убитой тобой девочки? — Ты не убита, — резко сказал Том. — Ты — это проклятые чернила: пусть человеческая форма утеряна, но ты живёшь. — Вот именно, — прошептала Джинни. — Вот именно, Том. Я чернила. Я текст на бумаге. Я не могу согреть руки. Не могу коснуться чего-либо. Я не могу сказать тебе «я рядом», когда ты проснёшься в три часа ночи от кошмара, в котором твоя мать умирает в маггловском приюте, а ты кричишь, но никто не слышит. «Никто никогда не слышит», — повторила она мысленно, и Том, не отдавая себе отчёта, прочитал эту мысль. Он отвернулся. Какая же дрянь. Это было поражением. Он никогда не отворачивался первым, но сейчас он не мог смотреть на неё. На её босые ноги, на её рыжие волосы, пахнущие не хлебом даже, а какой-то утраченной жизнью, которой у него никогда не было. — Чего ты хочешь? — спросил он в стену. — Это ты меня позвал, — ответила Джинни за спиной. — Не только сегодня, начиная с тех пор, когда, когда написал в дневнике: «Расскажи мне о себе». Я рассказала всё, а ты взял это и сделал из этого оружие. Ты убьёшь меня. Через много лет ты используешь моё тело, чтобы вернуться. А потом я умру по-настоящему — в той жизни, где меня ещё нет, но часть меня навсегда останется в дневнике. Та часть, которую ты пожалел. Которую ты полюбил — единственным способом, каким умеешь. Том вздрогнул. Едва заметно — только плечо дёрнулось, и сразу замерло. — Я не умею любить, — сказал он. — Ты умеешь владеть, — поправила Джинни. — И иногда, очень редко, владение становится так похоже на любовь, что никто не видит разницы, даже ты. Она подошла к нему вплотную. Босая, худенькая, с распущенными рыжими волосами. Том смотрел на неё сверху вниз, и впервые за долгое время не знал, что делать. Ударить? Приказать уйти? Оттолкнуть и бежать от неё прочь? Все варианты были неприемлемы. — Я пришла сказать тебе спасибо, — негромко произнесла она. — За то, что ты меня выслушал. Никто никогда не слушал меня по-настоящему, а ты прочитал каждое слово. Завтра на рассвете ты закроешь дневник. Ты пойдёшь завтракать в Большой зал. Улыбнёшься Дамблдору. Ты скажешь старосте факультета, что отлично выспался. И никто не узнает, что ты говорил с девочкой, у которой отнял всё, кроме права на этот разговор. Это так, небольшое дружеское предсказание на завтра. Она подошла вплотную. Том почувствовал её тепло. Странно — она была всего лишь воспоминанием, чернилами, тенью, запертой между мирами, запутавшейся в полотне времени. Однако её тепло было настоящим: таково тепло бумаги, на которую падают слёзы. — Я не отниму у тебя ничего, — сказал он тихо. — Ты сама отдашь. — Знаю. Это-то и самое страшное. Том поднял руку и коснулся её щеки. Кожа была ледяной, как вода в декабре, но Том не почувствовал холода. — Как тебя зовут? — Джинни. Джиневра Уизли. Странно. Он никогда не был склонен к сантиметам, но через несколько часов, с рассветом, Вальпургиева ночь закончится, и он снова останется один. Даже немного жаль. — Ты мог бы быть другим, — прошептала Джинни. — Не добрым, нет. Никакой ты не добрый, Том Риддл. Но… цельным? Ты мог бы не резать душу на куски, мог бы просто жить. Умереть когда-нибудь. Как все. — Я не хочу быть как все, — сказал Том, убирая руку. Джинни кивнула без укора. — Знаю.

***

Рассвет пришёл незаметно. — Ты придёшь в следующем году? Или на Хэллоуин? — спросил Том зачем-то. И вовсе не потому, что ему было какое-то дело до неё. Просто потому, что он хотел подтвердить догадку. — Я всегда здесь, — сказала Джинни. — Ты носишь меня в кармане мантии каждый день. Она улыбнулась. Первый раз за ночь. Кривовато, неловко, как улыбаются девочки, которые боятся, что их нежности будут высмеяны. — Прощай, — сказала она. И шагнула назад — в страницу, в чернила, во тьму, откуда и явилась. Дневник захлопнулся сам. Том сидел на полу ещё несколько минут. Потом встал, поправил мантию. Опустил рукава — на запястьях не должно быть ни одного шрама, ни одной метки, ничего, что выдало бы эту ночь. Он поднял дневник. Спрятал во внутренний карман, поверх сердца. И пошёл завтракать. В Большом зале было шумно. Кто-то жаловался на бессонницу — Вальпургиева ночь всегда действует на магглорождённых. Кто-то смеялся над слизеринцем, который проспал зельеваренье. Дамблдор смотрел на Тома поверх своих очков-половинок долгим, тяжёлым взглядом. Том улыбнулся ему своей самой обаятельной улыбкой. — Доброе утро, профессор. Хорошо выспались? Дамблдор ничего не ответил. Том сел на своё место. Элджи Эйвери спросил, не хочет ли он булочку. — Нет, спасибо, — сказал Том тихо. Потому что хлеб сейчас пах ею. Девочкой с рыжими волосами. Джинни. Том положил тост на тарелку. Не стал есть. Вовсе не из-за жалости и сентиментальности, а потому, что его тошнило. После Ночи внутри бурлили восторг и злоба одновременно. Никто ничего не заметил. Никто не знал, что несколько часов назад он разговаривал с девочкой из будущего, которую сам же и уничтожит через пятьдесят лет. И уж никто и не предполагал, что теперь эта девочка — чернила на страницах дневника, спрятанного в кармане его школьной мантии. Что завтра он снова откроет дневник, чтобы запечатлеть все волнующие моменты и в следующий раз — уже в канун Самайна — узнать о юной, заключённой в дневник душе всё. И вырвать её из лап вневременного Лимбо себе. Вовсе не потому, что она нужна ему для ритуалов, а потому что больше не с кем говорить по ночам, когда весь Хогвартс спит. Когда магия за окном пахнет грозой, и когда тебе семнадцать, и ты боишься смерти сильнее, чем признаёшься самому себе…