Вечность любви – упоения душ

***

Убывающий месяц тонкой дугой озарял вечернее, уже почерневшее небо своим ярким светом, делая звёзды вокруг себя смуглыми, еле заметными. Из приоткрытого окна дул прохладный, освежающий сентябрьский ветер, у которого не получалось забрать со своим порывом мысли Ольги, кружившие в ее голове. Она стояла на одинокой кухне, в воздухе которой пропала былая нотка домашнего уюта и тепла, скрестив руки на груди, и не переставала теребить пальцами бедную ткань голубой рубашки. Женский силуэт еле различимо отражался на стекле, и стоило Ольге только сменить фокус своего зрения, так взгляд отчётливо различал этот красивый, но ужасно теребящий душу цвет. Вроде и понимала, что должна избавиться от удушающих мыслей, да все вокруг напоминало его. Входная дверь внезапно хлопнула – Ольга рефлекторно, даже неосознанно вздрогнула и тяжело, словно жадно хватая воздух, вздохнула, пытаясь сглотнуть все слезы, стоявшие в глазах. Напряжение пронзило ее ещё сильнее – она крепче вцепилась в ткань рубашки, сжимая до боли кожу, поджала до тонкой полоски губы, пытаясь смять все мысли и постараться изобразить хоть какой-то образ сильной женщины. Хотя зачем? Это же ничего не изменит... – Оль! – бархатный, с лёгкой хрипотцой беспокойства голос донёсся из прихожей, и Ольга в моменте прикрыла глаза, сжимая до скрежета зубы, практически заставляя себя не обернуться, не подойти, не сорваться, не ответить. – Оля! Она не ответила, но спиной почувствовала, как он нервно появился на кухне, тяжело дыша. С его приходом воздух в квартире стал ещё наколенней – его тяжесть сильнее сдавила грудь, практически вынуждая жадно хватать воздух, словно задыхаясь, но Ольга изо всех сил пыталась сохранять ровность своего силуэта. Только бы не позволить ему усомниться, что она в порядке, – хотя зачем, если он и так все видит? Впервые он зашёл в квартиру, а его никто не встретил на пороге. Она не оглянулась, не подошла, даже ничего не ответила – словно он не потревожил ее одинокую звенящую тишину. Если раньше, за эти недели, они то возвращались вместе домой – по крайней мере, так они его обзывали, – то Вадим это делал позже, но Ольга всегда его встречала. Даже тогда, когда она приготовила ужин, чтобы отметить его переезд, прося не задерживаться, а он переступил порог лишь ночью – она его ждала. Ольга вышла, как бы ни злилась и ни плевала яд, и увидела его, хотя могла в обиде остаться в спальне, теша свою гордость. Она его ждала, хоть и, желая уколоть, упоминула про выкинутый ужин, обозначающий обратное, – слишком плохо у нее получалось скрывать свои истинные чувства. Ей этого не хотелось. Ей нравилось, как Вадим ее читал. Как всегда понимал все в ее глазах и намерениях, успевая вовремя среагировать. Как постоянно ловко отвечал на ее притворный укор, направляя женские стрелы в ее душу, облачая в вуаль нежности самого искреннего комплимента. Хотя не постоянно – тогда, после вечера, когда все пошло наперекосяк и его душевный нрав не выдержал и потребовал алкоголя в одиночестве, у него не получилось отразить ее обиду, не имея словно сил. Но это прошло – так казалось обоим. Только сегодняшняя победа не оказалась столь рядостной для них. – Ты так умчалась быстро после финала, – внезапно проговорил Вадим, и в его голосе не прозвучало былого задора и мягкости, лишь наигранность, – он словно пытался прощупать почву ответной реакции. Но Ольга снова промолчала и лишь повела плечами, кивнув головой и сжимая губы в тонкой улыбке, только бы громко не всхлипнуть от подступивших слез. Ее ответ был ему понятен. В его сознании не осталось и грамма радости после финала – всё сдули мысли об этой федерации, о которой она узнала так неправильно и так не вовремя. Не вовремя? А было ли вообще то время, которое он выбрал, чтобы сообщить о своих планах и намерениях ей? Этот вопрос не покидал их обоих – только она терзалась мыслями о сущности и истинности намерений в его действиях все это время, а он пытался в собственном сознании понять, почему все сложилось именно так неправильно. Вадим действительно не понимал, почему за все это время у него не получилось заговорить даже о федерации. Боялся, откладывал, бежал? Или, может, был суеверным? Смешно. Наверное, нужно было что-то сказать – поговорить им, но... Язык не поворачивался. Он за все это время не смог даже заговорить об этом, а сейчас, когда она все узнала не от него, ему было необходимо что-то сказать? Вадим выглядел очень нелепо – словно все знали о федерации – были «наслышаны» о ней, а она одна была как дура в незнании, хотя думала, что является для него близким человеком. Дура? Считала себя близким человеком, статус которого при знакомстве с Анной был обозначен как «моя проректор»? Это прозвучало так неестественно, так скомкано, так глупо, что даже она догадалась, что между ними есть отношения, глубину которых Вадим словно не осознавал. И даже не смог объяснить, почему в их реалиях она осталась его проректором, нежели предоставить ей более правдивый статус. Статус кого? Не коллеги – у них давно отношения не соответствоваличисто рабочим. Не любовницы – это бы прозвучало слишком грубо для галантного Вадима и неуважительно. И женой она не была. Кем все это время она являлась для него? Точно не той, которой нужно сообщать о своих целях и намерениях на другой город, в котором места было ограничено. Так вот почему так убегал от ее желания съехаться – слишком короткий срок получился. Неужели все, что было между ними, ничего не значило? Вадим потерялся в женской фигуре – его взгляд приковала ее изящная сильная спина, наверху которой короткие волосы обрамляли своей пышностью и объемом край точенных, но опущенных плеч. Он, может, и хотел подойти к ней, ещё раз окликнуть, увидеть ее глаза, но тело не позволяло сделать ему и шага – между ними словно появилась глубокая пропасть, которая, если бы они сделали хоть шаг друг к другу, поглотила бы их с головой. В кармане брюк тихо провибрировал телефон, отвлекая его в этой звенящей и гнетущей тишине. Мужчина тяжело вздохнул и вспомнил, что он не может так просто стоять и ждать, когда она обернется. Ему нужно было уезжать. – Мне необходимо уехать в Москву, – проговорил словно чужим голосом Вадим и рискнул дополнить эту сухую фразу объяснением: – Но... Ольга в моменте взметнула ладонь вверх, словно выставляя щит против его слов, стрела которых только что попала в спину, пронзая хрупкое тело тягучей болью. Не нужны были никакие «но» – он уезжает. Она без звука хмыкнула, практически истерически закатывая глаза, и, всё также держа ладонь в сильном напряжении, всмотрелась в мужской образ на стекле. Он стоял, опустив взгляд, и в моменте приложил пальцы к своим губам, словно согласился с женским протестом – оправдания и объяснения были слишком глупы и никчёмны. Вадим лишь качнул головой, кивая то ли себе, то ли ей, и, обернувшись, сделал пару шагов в сторону спальни. Не получится у них поговорить. Даже если он что-то и сможет сказать – она это не воспримет – так ему казалось. Но взглянуть в ее глаза ему хотелось. Сделав два шага, он остановился и медленно обернул свой взгляд снова на ее фигуру, словно ждал, что она тоже посмотрит на него – хотя бы проводит взглядом, как всегда. Но Ольга стояла все в том же положении, практически не дыша. И выждав минуту, опуская снова взгляд и сгорая от тягучей непонятной боли, растекающейся между ребрами, ушел в спальню, так и не узнав, что женщина кое-как себя сдержала, чтобы не посмотреть ему вслед. Если бы их взгляды встретились – это был бы конец. Услышав, как из спальни донёсся звук ткани мужской сумки, с которой он переехал к ней, она в моменте до кучи осознала, почему тогда ему ее было «достаточно». Сразу же понимал, что это не на долго? Все знал заранее, поэтому и не соглашался до последнего с ее условием? А она глупо поставила ультиматум, считая, что он просто не может решиться на этот важный шаг в их отношениях – глупое дело мужской привычки. «Какая же я дура, – пытаясь подавить в себе вырывающийся крик отчаяния, проговорила в мыслях, вторя губами без звука, Ольга и крепко обняла себя за предплечья, впиваясь ногтями в кожу сквозь ткань и прикрывая глаза, из которых снова потекли слезы. – Наивная дура». Утопая в его бездонно-голубых глазах, в которых доброта и нежность словно не иссякали, тая от трепетных прикосновений и целомудренных, но самых интимных, поцелуев рук, сгорая от любви к нему, что завладел ее душой полностью, она не заметила, как глупо потеряла голову, перестав видеть очевидное. Его границы, которые он все старался сохранять в своей душе. Она была открыта – он ей владел в полной мере, осознавая, что легко, хоть и не свойственно ее гордости, женщина прощает любую его оплошность, стоит ему только искусно завладеть ее гордостью и подавить вспышки. А мужская душа имела замки, к которым Ольга все не могла подобраться. Его вечная работа, на которой он оставлял себя полностью, это трепетное отношение к Саше Сокол, наличие которой в мужской команде до сих пор ее поражало, постоянные разговоры ни о чем, где у него не получалось раскрыться в полной мере. Она думала: все дело в мужской гордости, которая не позволяла ему быть слабым и делиться проблемами с ней, открываться и оголять свою уязвимость. Но, видимо, это все было искусно выдержано, чтобы не позволить ей узнать все раньше и лишить его приятных вечеров? Конечно, он же не собирался брать её с собой. Вадим это проворачивал все то время, что они были вместе, – больше полугода. Пока она считала, что впереди их ждёт светлое будущее и необходимо переходить на новый виток отношений, делая особенным их статус, Вадим, видимо, в принципе не видел этого будущего с ней. Не так? А как ещё было ей объяснить то, что он ничего ей не сказал? Вадим же не посвятил ее в свои планы, так долго отнекивался от переезда к ней... Он понимал, что это все глупо на такой короткий срок, ведь с победой акул все бы это кончилось. А она, как наивная дура, всё его тянула и ставила границы. Не видела очевидного. Что он... Неужели он действительно не видел будущего с ней? Господи, да как это возможно! Неужели Вадим действительно довольствовался их временем препровождения и большего ему было не нужно? Неужели ему просто было необходимо ее удобство и доступность, когда он осознает, что она легко отдастся во власть его сладких слов и потеряет голову, чтобы потешить мужское самолюбие? Неужели их любовь, которую она считала особенной, не имела в его жизни логического продолжения и роста в достижении вечности? Неужели всё это были иллюзии?.. Нет, этого не может быть. А как же его вечное желание ухватить у всех на глазах ее поцелуй или позволить себе целомудренную шалость – коснуться ее изящной руки губами? А как же его помощь в ее безнадёжных, как казалось ей, делах, вспоминая ситуацию с Иваном? А как же его заботливая реакция на ее аллергию, которая подпортила весь день рождения? А как же его терпение, которое он проявлял к ней, когда она вспыхивала из-за каких-то мелочей, начиная переживать? А как же его объятия, в тепле которых она утопала, переставая дышать, и глубина его голубых глаз, искренность которых невозможно было подделать и сделать лишь искусственной маской? Как же все это? Действительно придумала? Жила иллюзиями, желая лишь его присутствия рядом? Хотя, чтобы он каждый вечер, возвращался в их дом, чтобы поужинать, послушать пластинки или полакомиться десертом за душевными разговорами? Желая в глубине души, будучи счастливой от этой любви, что ворвалась в ее серую и ничем не примечательную жизнь, словно вихрь, снесший все на своем пути, чтобы так и оставалась его любимой – его Оленькой? Свою любовь она придумала? Нет, но понимание его души так и осталось для нее загадкой, которую, видимо, уже было не суждено ей разгадать. Видимо, все это время, так сильно сгорая в любви к нему, видя в пелене его ответ, не различала подлинность глубины мужских намерений, все списывая на его обаятельный и обольстительный характер. Он ее обманул? Скорее, во лжи собственных иллюзий сожгла она себя, видя в нем что-то особенное, что не было враньём и имело свою подлинность. Но... Он же сейчас собирал вещи, чтобы уехать в Москву, как и планировал все это время. Значит?.. Значит правда в этом есть... Немного нормализовав свое дыхание, она тяжело вздохнула, упираясь руками в подоконник. Ольга опустила голову вниз, чувствуя, как слезы, и так проложив широкую дорожку по ее щекам и подбородку, стремились к границе ее лица, падая на пластик окна. Она совсем расклеилась. Потеряла в себе былую стойкость и непоколебимость, что не позволяла ей так жалко рыдать, когда он может застать в ее таком неподобающем виде. Что он с ней сделал? До чего довел? Нужно было собраться – вечно утопать в этой боли, слезами пытаясь утешить себя, было невозможно. Она тряхнула головой, отгоняя хоть на немного наваждение мыслей, и руками, слегка дрожащими, смазала дорожки слез по щекам. Поджимая губы, растягивая их в судорожную улыбку, Ольга взглянула на месяц за окном, что скрылся за облаком, который приглушил его свет, и отошла к кухонному гарнитуру. Чтобы успокоиться и придать своему облику стойкость, необходима была вода. Хотя мысль заглушить боль алкоголем, не казалась ей плохой идеей. Руки плохо слушались ее, и, взяв графин, сдерживая сильную дрожь в них, Ольга с трудом смогла наполнить стакан, что только пару дней поставила перед Вадимом одним вечером, желая поддержать его в принятии очередных проблем со спонсорами и их семейными связями с одним игроком акул. Воспоминание того вечера вызвало на ее лице слабую улыбку – он тогда поделился своими проблемами, суть которых она хоть и не сильно поняла. Не это было важно – Вадим не отмахнулся от ее интереса, а рассказал, что его волнует, утешая ее беспокойство за него. А сейчас... А сейчас она просто жадно пила воду из этого стакана, пытаясь успокоиться, пока из спальни доносились звуки шкафа и складываемых вещей. Ольга не забудет, как весь всплеск эмоций после победы их команды на кубке, который дался им архитяжело, превратился в одну единственную точку, описываемой мыслью: «Он уедет в Московскую федерацию, оставив ее». Тогда так и не получив снова от него никакого ответа на ее вопрос – хотя мог бы и не быть трусом и во всем признаться хотя бы тогда, нежели прятать глаза и бежать от ответа, – Ольга быстро покинула трибуны. Слилась с толпой, пряча лицо от нежелательных, хоть и совершенно ею не интересующихся глаз, и вылетела из дворца, не желая даже добраться до кабинета. Невозможно хотелось домой – в место, где всегда у нее получалось снять узы образа статусного проректора и остаться один на один со своими чувствами. Только дом из ее убежища превратился в место, которое пропиталось его запахом, его присутствием, его теплом. Из которого он сейчас уезжал, собирая вещи. Долго собирая вещи. Видимо, все, что привез. Значит, это даже не мимолётная поездка. И значит ее иллюзии снова разбивались вдребезги о грубость асфальта сознания. «Господи, как больно», – взметнув вверх глаза, запрокинув голову, уставившись в потолок, она мысленно обращалась к Всевышнему, который бы ей все равно не ответил на эту отчаянную фразу. Руки снова начали дрожать и терять силу, что казалось стакан с лёгкостью мог выпасть из них и вместе с ней разбиться вдребезги, ноги – подкашиваться, переставая держать ее ровно, а эмоции и чувства – терять и так хлипкий и практически фантомный контроль. Ольга уже не могла стоять и, дойдя до стола, села за него. Локтями упёрлась в поверхность и прикрыла глаза ладонями, чувствуя, как по ним бегут очередные слезы. Сколько можно было плакать? Она истерически усмехнулась своему же потоку сознания и, положив руки на стол, начала медленно теребить мокрые пальцы. Сколько можно было плакать? Смешно. А сколько бы ещё она смогла бы себя обманывать, если бы так и не узнала о федерации? Неужели в какой-то день он просто бы взял и уехал не на пару дней, не по делам, а навсегда, и Ольга бы даже не узнала о его намерениях? Неужели Вадим так бы ей все и не рассказал, не объяснил, не поговорил? Это же не в его стиле. Вадим же такой чуткий, такой понимающий и знающий ее душу, и не смог бы поговорить с ней? Это же чушь. Разве он мог так подло ее бросить? Разве Вадим смог бы ее предать? Разве он смог бы оставить их любовь в звенящей тишине этой квартиры, которая первоначально не могла сохранить их семейный очаг? «Нет, он не такой, – в мыслях твердила она, сражаясь с удушающей болью всех сомнений, – он же меня любит. Правда же? Любит?». Наверное, любовь к ней в нем есть. Или была. Но он сейчас вышел из спальни с сумкой, собираясь покинуть ее. Значит, это было всё?.. Она чувствовала, как он на нее смотрит. Ольга ощущала, как мужчина хочет что-то ей сказать, может, как-то успокоить. Она понимала – хоть и предполагала мысль, что это лишь очередная иллюзия, – что ему сложно сейчас уходить, но ничего не могла сделать. Ольга не могла его удерживать. Она так рьяно желала, чтобы он переехал. Так настаивала, чтобы Вадим решился на этот шаг. Так позволяла себе жаловаться, показывая, насколько ей осточертели эти отношения в непонятном статусе. Что сейчас не могла его остановить. Она слишком его любит, но до этого была слепа настолько к его чувствам, что практически заставила переехать к ней. Вынудила это сделать, чтобы не потерять ничего. В своей любви считала это правильным, хоть сейчас уже сомневалась во всем. Но остановить не могла. Она его уважала, любила, принимала – готова была отпустить, если он действительно решил это правильным. Ольга готова остаться один на один со своей болью, со своими разбитыми иллюзиями, но зато, наконец, снимет очки, что затуманили рассудок, не позволяя ей рационально думать и видеть очевидное – как он не хотел всего этого. Она не будет его останавливать. Не будет вешаться на шею и рьяно обнимать. Она не будет вызывать в нем невозможную жалость к ее убитому виду и играть на его мужской воспитанности, заставляя его обманывать обоих, оставаясь. Нет, это глупо. Нужно сохранить в себе уважение к нему и каплю женской гордости, которая все это время легко подавлялась чувствами. Она его отпустит. Чувствуя, как Вадим остановился в метре от нее, так и не переступив толком порог кухни, словно находясь на другом конце обрыва, Ольга обернула на него свой обречённый взгляд. Она хотела увидеть напоследок его глаза, запечатлеть в памяти его мягкие черты, постараться разглядеть в его лице хоть что-то, что бы подтвердило обратность ее сомнений. И Ольга увидела родное лицо. Но оно словно было чужим. В нем не было того света, что озарял ее любой день. Не было улыбки, что заряжала ее позитивом. Все было в какой-то темной пелене невозможности всей этой ситуации. Ольга не осознавала, какими глазами она смотрела на него. Не просто обреченными, покрасневшими от стоявших в них слез боли, – а теми, в которых ещё горела последняя наивная надежда, что все будет иначе. Что женщина все себе придумала и как его дурочка усомнилась в каждом мужском жесте... Увидев ее глаза, ее слезы, эту горящую в огне боли надежду, он осознал, что не может ничего ей сказать. Все те мысли, к которым он пришел, пока собирал вещи, превратились в пыль своей никчемности. Никакие его слова не сравняться с женской болью, которую он нанес ей своим молчанием – своей трусостью, легкомыслием. И ничто не сможет сгладить углы. Ему нужно уехать. Не имея сил выдерживать ее слезы и теребить тем самым свою и так израненную душу, он обречённо, осознавая всю бессмысленность своих слов, опустил взгляд и медленно отвернулся от нее. Чувствуя своей спиной, периферийным зрением видя, как она растянула губы в истерической улыбке, Вадим словно явственно ощутил, как что-то внутри его отпустило. Словно какая-то неосознанная сила оставила его, не останавливая и не тянув назад. Что же это было? Женская душа, которая все это время держалась крепко за его, ревнуя и сгорая от любви, сейчас без слов, но с невозможной болью, что протекала распирающим огнем по каждой венке, отпускала его. Она позволяла ему уйти, как он хотел и решил, как считал правильным. Без лишних слов и глупых оправданий. Просто уйти. Опуская снова взгляд на свои пальцы, что сильнее начали теребить друг друга, Ольга и вовсе отвернула голову прочь, чтобы не видеть, как он именно от нее уходит, словно смотря с Вадимом в противоположные стороны. Они расходились. Не только физически, но и душевно. Еле различая звуки, доносившееся из коридора, Ольга в мыслях осознавала, что если он сейчас ворвётся на кухню и обнимет ее – она бросит напрочь все свои сомнения, всю боль и страдания, и снова отдастся во власть его тепла, наплевав на собственную гордость. Если бы он что-то сказал, коснулся ее – она бы разревелась в голос, бросаясь на шею, плевав на чувство омерзительной жалости. Если бы только он что-то бы сделал – Ольга бы его остановила, снова отдаваясь иллюзиям и неге его сладкого тепла. Но дверь оглушительно громко захлопнулась. Ольга натянулась струной, словно спину разорвала влетевшая пуля, что заставила растечься по каждой клеточке между ребрами тягучую, удушающую и убивающую все живое в ней боль. Она ахнула, распахнув глаза, взглянула на дрожащие руки, слышала в ушах звон двери и неумолимое бешеное биение своего сердца и встала из-за стола. Сделав два шага в сторону прихожей, Ольга резко, словно рефлекторно прижалась к стене – ноги не позволили ей дойти до места, в котором его не осталось. Она хотела увидеть, что он не смог уйти, но женское тело, поддаваясь этой слабой, но сдерживающей безудержный крик иллюзии, не позволило ей разрушить и эту фантомную надежду ложностью своих сомнений. Прижавшись головой к стене, ее всю трясло от слез, что потоком застилали щеки, и сердце колотилось настолько сильно, что оно могло не выдержать в моменте. Силы начинали иссякать, но Ольга все ещё смотрела в сторону прохода, соединяющего прихожую и кухню, продолжая с фантомной и наивной иллюзией ждать, что он всё-таки не ушел. Но она не железная. Ольга медленно сползла по стене вниз, обхватывая колени руками в неосознанном желании свернуться в комочек, положила на них голову, устремив все также взгляд вдаль угла, из-за которого должен был появиться он, и с силой сжала губы в растянутой улыбке, практически кусая их до крови, чтобы не закричать. Осознание настигало. Он уехал. Не обернулся, не посмотрел ещё раз, не позвал. Уехал. Она его отпустила. Любя так сильно, так самоотверженно – отпустила, принимая его решение правильным. Не для себя – для него. Душа отпустила другую, что все это время пыталась приблизить к себе, чтобы сродниться. Отпустила. Задыхаясь от удушающей боли, сгорая от тлеющей до пепла любви, утопая в слезах и в этом напряжении сдерживаемого из последних сил отчаянного крика, отпустила. А он принял ее свободу, оставив. Навсегда... ли?..

***

Солнце рьяно теребило глаза, заставляя их приоткрыться и лишить хозяина иллюзии сна. Яркий свет озарял убранство уютного, совершенно обычного номера отеля, в который он заселился в ночи, только приехав в Москву. Мутный взгляд Вадима все напрягало солнце, добавляя к гудящему сознанию ещё раздражение от этого утра, и, присев на диване, на котором он благополучно уснул, мужчина схватился за голову, пытаясь привыкнуть к этой ноющей боли. Состояние было удручающим – Казанцев словно всю ночь непробудно пил, лишая себя хоть капли рассудка, хотя на самом деле перед ним на журнальном столике стояла открытая бутылка выдержанного бренди, не хватающая часть которого находилась в стакане рядом. Он даже не притронулся к алкоголю. Так почему же тогда так гудела голова, словно выла в вихре урагана, который вертел его в разные стороны? Почему же внутри так чуждо пусто, словно исчезла опора, которая удерживала его все это время, не позволяя рухнуть в свободе? Почему же так хреново, когда он добился того, к чему так долго шел? План сработал. После очередного провала залечь на дно в маленьком городе, сменить молодежную лигу, в которой его знал каждый, на тухлую студенческую, найти дряхленькую команду, состояние которой было удручающим, и поднять ее до вершины – победы на международном кубке. Выстроить все искусно, последовательно, без лишней суеты, только бы наконец вернуться в федерацию, к постоянному месту в которой Вадим так долго шел. К уважению в которой он так долго стремился. Так где же эта эйфория, эта радость за себя и гордость? Почему так отвратительно на душе? Там словно варварски перепахали поле, где вырвали всё живое, всё цветущее, чтобы посадить что-то новое и словно никому ненужное. Словно раньше на нем цвели самые прекрасные, изящные цветы необыкновенно красивого голубого цвета, что всегда были повернуты к нему лицом и озаряли его день своим светом. Но сейчас там не осталось ничего – дождь с ураганом смыл их, убив все живое. Эти голубые цветы остались там, где его когда-то ждали, как бы поздно он ни приходил. Та пара океанов в пелене невозможной боли, что смотрели на него с удивительной глубокой надеждой, что исходила из прекрасной души, была последним, что он помнил вчера. Не финал, не радость, не поездка – ее глаза. Самые прекрасные, необыкновенные, очаровательные – вчера же обречённые, сгорающие, затухающие в пелене ливня, забирающего все силы. В них жила надежда, которую он собственноручно убил. Вчера, только сев машину, которая сразу отъехала от ее дома, перед глазами появился женский образ. Не та ее изящная красота с горящей улыбкой и даже не тот фиолетовый костюм, цвет которого невозможно ей шел, – домашняя голубая рубашка, какие-то трикотажные брюки и ее поникшая спина, склонившаяся над столом. Перед ним стояли ее глаза, которые она обратила на него тогда. Всю дорогу, что он ехал в Москву, все время, пока ночью он пытался выпить, стоило только ему себя мимолётно отвлечь и всё возвращалось вновь. Вадим никогда не видел таких женских глаз. Всегда горящие при виде него, сияющие от его комплиментов, спокойные в нежных разговорах, пылающие в моменты страсти или перепалок, серьезные в работе – но вчера в них словно пропало всё живое. Горел лишь маленький огонек – словно искорка в мутной пелене, которая была готова вспыхнуть, только бы ей придали импульс. Только бы Вадим что-то сделал. Что-то бы сказал. Но он промолчал – сглотнул все то, что придумал, пока собирал вещи, и развернулся, уходя. Не так все это должно было произойти. Не так она должна была узнать о федерации. Не так должно было все сложиться. Черт возьми, а как? Как должно было всё сложиться, если всё это время он ей не говорил о своих фундаментальных планов на будущее? Всю дорогу он провел в тирании собственного же сознания. Вадим же понимал, что рано или поздно все это случится. Что ему придется ее отпустить. Что рано или поздно она узнает о его планах. Да ничего он не понимал! Вадим работал – полностью отдавал себя команде, решая самостоятельно каждую проблему игрока или его семьи, разбирался с финансированием и всеми сложностями, что противно появлялись каждый раз на пути к победе. Он настолько был вовлечён в это дело, что забывал думать не только о себе, но и о том человеке, что все это время был рядом и хотел внимания. Не того мимолётного, выраженного комплиментами при неожиданной встречи в стенах университета, и не только приятных вечеров, где они забывались, отдаваясь друг другу, – ей было необходимо большее. Ольга хотела, чтобы он основался в ее жизни и имел статус, – чтобы это желание было взаимно. А Вадим... Он не думал. Слишком поздно начал обо всём этом задумываться. Почему он тогда так в штыки принял ее предложение переехать к ней? Мужская гордость не позволяла жить у женщины? Серьезно? Может ещё страх совместного быта? Смешно. Не этого он боялся. Не думал Вадим, что это всё приведет его к такому важному шагу. Всё случилось случайно, само собой. Он же приехал в этот город, чтобы просто отсидеться, искусно выстроить новую лестницу своего успеха и достичь должности в федерации. Что же в этом плане пошло не так? Любовь, ворвавшаяся в его жизнь внезапно и снесшая всё на своем пути, затмевая рассудок и не позволяя оценивать всё трезво. Любовь к той, что из принципиальной коллеги, нрав который ему было необходимо научиться усмирять, чтобы тот не мешал ему поднимать акул, превратилась в ту, чьи горящие глаза хочется видеть всегда. Казалось, ему нужно было только сработаться, чтобы легко решать возникающие проблемы ребят в университете, но когда это всё переросло в нечто большее? Как он проворонил момент, когда потерял голову и самоконтроль, не понимая, что его план с этой любовью не способен в их реалиях идти, вечно сливаясь и не мешая друг другу? Казалось, все было прекрасно. Театры, теплые вечера, слушание пластинок с десертами и горячие ночи скрашивали любой трудный день, позволяя Вадиму переставать думать о работе. Ему было хорошо – и ей, как ему казалось, тоже. Нежность женской кожи его притягивала, а светлость глаз завораживала, околдовывая и разгоняя любые глупые мысли. Ольга прекрасна с ног до головы, бесподобна и любима им, но не могли их отношения вечно находиться в статусе теплых встреч. А Вадим даже не задумывался о том, что Ольга захочет съехаться. Что они должны будут съехаться. Его так тогда выбило это женское желание из колеи, что аж скакануло давление. Неужели испугался ответственности? Отнюдь. Только тогда начал медленно осознавать свои обязательства перед Ольгой. Не ограничивались его полномочия в женской жизни комплиментами, поцелуями рук, нежностью и своим обаянием. И даже не решением возникающих проблем. Они дошли до того момента, когда к хватающим лёгкости и непринуждённости должны прибавиться осознанность и обязательства. Только Ольга в силу своего опыта и женского ума это быстро осознала и поняла, чего она хочет, а Вадим... Вадим не задумывался. Он не имел опыта. Всю свою жизнь, все его связи с женщинами в осознанном возрасте были либо мимолетны, либо выверены в собственную выгоду. Являясь жутким карьеристом, удобные отношения с привилегиями когда-то перерастали в стабильное приятное время препровождение, но никогда не имели осознанной любовной подлинности. С Ольгой, на первый взгляд, все повторялось. Но нет – все было иначе. Абсолютно иначе. Честнее. Искреннее. По-настоящему. С ней ему было не просто хорошо – она его привлекала не просто, как очень красивая женщина. Его к ней тянуло. Не просто по какой-то мужской потребности. Нет. Его тянуло словно душой. Вадим, может, не всегда это замечал и осознавал – мужчина в принципе редко копается в своем сознании, – но как же он каждый раз менялся рядом с ней. Его серьезный нрав, в поле зрения которого была только команда, смягчался при виде нее. Только стоило ей появиться – он таял, становясь щедрым на самые искренние, иногда откровенные, но всегда правдивые комплименты. Только она ему что-то предъявляла – мужчина принимал их без спора, подстраиваясь под ее комфорт, как тогда в кабинете. Она его словно окрыляла, позволяя хотя бы на мгновение забыть о вечных проблемах, которых никогда не становилось меньше в команде. Но Вадим словно к этому быстро привык. Привык, что любую вспышку ее сурового нрава можно быстро подавить своим обаянием, знанием ее изящной души. Он умел обращаться с женщинами: знал, что они любят, как правильно им говорить комплименты, как делать их счастливыми. Только раньше счастье всех его женщин ограничивалось лишь искусными нежностями и деньгами, статусом. Но Ольге было необходимо иное – его внимание. Он сам. Впервые в жизни завладели его душой. Казалось, изворотливой, неудобной, ничем не примечательной. Зачем кому-то нужна была его душа? Всем было с ним удобно, комфортно, приятно – а ей с ним было иначе. Ему с ней – иначе. Впервые Вадим задумался, когда Саша узнала, что он её отец, и вечером мужчина погряз в проблемах, решив просто забыться с помощью алкоголя. Ольга звонила ему, но говорить с ней он не мог – что бы Казанцев ей сказал? Заставил бы нервничать, вникать в его проблемы – зачем, для чего? Он должен решать ее проблемы, как мужчина, а она не должна задумываться о них. Это же поведение истинного мужчины? Но наутро, когда она ворвалась в кабинет, осыпая презрением и обидой – выплевывая яд гордости, вполне обоснованный, – его обычная тактика не сработала. Ловко обернуть женские уколы нежностью не вышло. Ольга снова заговорила о Жанне, обвиняя в порочных связях, но это была не та ревность, от которой он загорался, как мальчишка. Здесь сквозило нечто глубокое: не страх показаться дурой, как ему казалось, а мысль, что может потерять его. Она боялась. Переживала. И это кольнуло Вадима в самое сердце. Но почему-то только сейчас. Она была иной – совершенно удивительной в его жизни. Ольга никогда не требовала от него денег или делала вытянуть из него пользу для себя. Наоборот, он всегда пытался решить её проблемы, делегировать которые ее гордость практически не позволяла. Ольге было приятно просто от того, что Вадим рядом. Она же тогда просто хотела провести свой день рождения тихо, в кругу самых близких – не только с дочерью, но и с ним. А он не просто опоздал и сбежал раньше из-за возникших проблем, а вовсе до этого в круговороте работы забыл о таком важном дне. Баклан, настоящий баклан, который даже не подумал о цветах. Его торопливый приход с дорогими серёжками, конечно, загладил вину, но... Вадим только этой ночью осознал, что тогда она оттаяла не от них, а от того, что он в принципе пришел. Что Вадим в тот день оказался рядом. Да, недолго, да, очень скомкано, но... Он же вечером приехал снова к ней. Его душу удивительным магнитом тянуло к ее. Его тянуло возвращаться к ней. Пересекаться, хоть и случайно и у всех на глазах в университете – эти моменты были особенно трепетными. Заставлять ее смущаться, пока он пытается то урвать поцелуй, то притянуть к себе за талию, то целомудренно коснуться руки губами. Как же она таяла от этих моментов, хоть и выражала притворную серьезность и непоколебимость, пресекая его шалость. Ей нравилось это так же, как и ему. Разве возможно, чтобы его так неудержимо тянуло к человеку без любви? Он любил её. Удивительно, иначе, не так, как других. И только теперь это дошло до него с полной ясностью. Любил, теряя голову и рассудок. Любил до того, что согласился переехать к ней. Разве мог когда-то представить Казанцев, что сделает такое? Никогда! Ему это было несвойственно. Обычно он предпочитал отели для вечеров или ночей с женщинами – а не чью-то квартиру, как было с ней. А здесь... Да, он отнекивался. Да, уходил от ответа. Но это было важно для Ольги, он это понимал. И когда появился перед ним ультиматум, Вадим осознавал, что не может лишиться ее, просто не переехав. А если бы мужчина этого не сделал – она бы прекратила все. Вадим это знал. Понимал тогда, что не может лишиться ее, но сейчас же просто уехал, даже ничего не сказав напоследок? А что он бы мог ей сказать? Молчал, потому что не предвидел, как скоро наступит этот миг? Настолько сильно затянул, не задумываясь, что в его жизни была не только цель в виде должности в федерации, но и Ольга? Звучало разумно, но слишком глупо для человека, красноречию которого можно было позавидовать и который прожил столько лет, имея большой опыт. Только опыт в чем? В работе и ведении дел? В этом безусловно ему нет равных. А в любви? В осознанной, серьезной и глубинной? Это было в новинку. Неужели с ней он приобрел настоящую любовь – лишённую пресловутой выгоды и банального удобства? Иначе как объяснить, что когда он переехал к ней, ему стало невозможно приятно и по-особенному возвращаться в квартиру. Возвращаться в их дом – к ней. Туда, где его ждут всегда, даже если он не выполнил свое обещание и в женской обиде ужин оказался выкинутым. Туда, где его примут любым и выслушат его проблемы, хоть ничего и не поняв. Туда, где его всегда поддержат и постараются понять, даже если будет тяжело. Туда, где он любим и бесконечно ценен. Это было по-особенному. Хоть он и бежал от ответа, но это оказалось для него необходимым. Не возвращаться в съёмную квартиру и не ночевать просто у нее. А возвращаться в их дом, который бы говорил о их отношениях, вышедших на новый виток осознания серьезности намерений. Почему же всё это вспыхнуло в нём именно сейчас, когда он уехал и увидел её глаза – невозможно красивые, но затянутые пеленой боли, полной отчаяния? Она удивительна в его жизни. Ольга – та, к кому его неудержимо тянет. Та, с которой он ощущает себя мальчишкой, полным трепетной и безумной любви. И Вадим ничего ей не сказал за все это время о своих намерениях? Он не смог ей сказать, когда уезжал, что едет, чтобы решить вопрос, и потом вернётся, чтобы забрать ее? Это было так глупо – Вадим понял в моменте. Словно она – наивная девочка без принципов, которая ради него, не раздумывая, сорвалась бы следом, без слов и протеста. И увидя ее глаза в тот момент, только решаясь сказать фразу, что он ее заберёт, Вадим осознал, что это неправильно. Он предал её, не сказав ни слова. Она узнала обо всём случайно – не от него. И он ещё собирался вещать, как планировал забрать ее, не посоветовавшись и не учтя её волю? Какая глупость. Какая слепота к её душе, что доверилась ему целиком. «Дурак, какой же я дурак», – протянул обречённо в мыслях Вадим, пытаясь бороться с головной болью. Мужчина взглянул на часы. Время поджимало. Необходимо было привести себя в порядок, сменить мятую рубашку сном на диване и навести хотя бы иллюзорный порядок в мыслях. Вадим тяжело встал с дивана. Окинув взглядом комнату, он заприметил на комоде кофемашину. Бодрящий напиток ему бы не помешал. Поставив готовиться кофе, Вадим направился в ванную, чтобы умыться.  Вернувшись уже чуть бодрее, он схватил сумку, брошенную вчера у двери, кинул её на диван и открыл в поисках чистой рубашки. Достав первую попавшуюся, вместе с ней вылезла и другая вещица, которая не принадлежала ему. Это был женский платок, который был на Ольге тогда в больнице, когда она притворилась медсестрой, чтобы к нему пробраться. Вадим усмехнулся, вспомнив ту забавную историю, и неосознанно прижал шёлковую ткань к носу, вдыхая её аромат – тот, что пропитал платок и до сих пор будоражил рассудок. Тот самый запах, который свёл его с ума тогда вместе с ее видом. Она выглядела слегка нелепо – возможно, глуповато в этом наряде «медсестрички», как он его окрестил, – но невыносимо притягательно. И ему словно снесло голову. Ольга ругала его, отчитывала за враньё, а он не видел ничего, кроме её тела – такого красивого, излучающего тепло, от которого внутри всё таяло. Словно мальчишка, Вадим притянул её тогда к себе и, несмотря на брыканье и женские удары, подхватил на руки, чтобы ошеломить и смягчить её нрав. Неужели не нашлось иного способа? Нашёлся бы. Но всё происходило само – инстинктивно, неудержимо. Она сводила его с ума даже в таком виде, заставляя терять рассудок. Что она с ним творила? Заставляла не думать и терять опору в доверии. С ней он отключал рационализм, позволяя просто себе быть любящим и любимым. С ней мужчина забывал о федерации и своем плане. Вадим словно жил другую жизнь, когда она была рядом. Ту жизнь, которую не хотелось смешивать с работой и проблемами. Но которая все равно была от них зависима. Вадим же не умеет отставлять работу в сторону. А Ольга это всё терпела, как он осознал теперь с болезненной ясностью. Принимала и прощала, потому что любила его. Она переживала за него – тогда в больнице, потом при обыске и когда он излишне употреблял алкоголь. Ольга за ним ухаживала и была способна на невозможные вещи, которые ей не свойственны, только бы увидеть его и оказаться рядом. А он это все променял на какую-то должность? Ну нет же! Но как это выглядело со стороны! Словно он и не собирался ничего рассказывать. Словно он бы просто уехал, бросив, даже если бы она не узнала. Словно он уехал навсегда, оставив Ольгу с разбитыми надеждами. Вадим считал себя подонком. Настоящим подонком, который не смог банально поговорить с женщиной, которую любит и всё ей объяснить. Которую просто оставил в момент, когда она сгорала от боли, одну так и ничего не сказав. Какой же он дурак! Разве должность стоила женских слез? Разве всё это имело значение, когда перед глазами постоянно появлялись ее лазурные океаны боли, где тонула последняя искра надежды? Разве хоть что-то из его мира сравнимо с ней, которая пробудила в нем истинную любовь? Вадим сильнее сжал в своем кулаке женский платок. Ещё громче втянул его аромат, сходя с ума от женских духов. Частичка ее в его руках, но она не заменяет ему всю Ольгу, ведь он знает, что оставил ее разбитую там, в той квартире, в которой она всегда его ждала. А вчера даже не встретила – и правильно. Такого подонка не нужно встречать и даже разговаривать с ним. Не осознавая, что он может потерять, Вадим ничего ей не сказал заранее. Как вообще после этого можно что-то говорить человеку, в жизни которого ты так отчаянно хотела иметь статус – не коллеги, не «моего проректора», не любовницы. А чего-то особенного. «Какой же я дурак, что не видел этого так долго», – обреченно винил себя в мыслях он. Вадим аккуратно отложил женский платок на спинку дивана и взял рубашку, расправляя её в ладонях. Аромат ткани мгновенно нахлынул сладкой волной воспоминаний. Это была та самая рубашка – та, что Ольга надевала по ночам, оставаясь у него. Это было так небрежно, совершенно не для статуса коллеги, но – так интимно и по-особенному. Она права – гладя его рубашки по ночам, когда они оставались друг у друга, Ольга не имела никакого статуса. Женщина давно не была просто коллегой – и далеко не являлась его проректором. И вовсе не была любовницей. Она являлась особенной и неповторимой – другой в его жизни. Просто со всей этой работой, отдаче всего себя команде, он забывал это осознавать и... ценить. Потому и довёл всё до этой бездны. Вадим мучал себя. Но самое главное – убивал ее. Своим молчанием он ее сломал. Невыносимо даже представить: когда он уезжал, она плакала от разрывающей боли. А он? Просто проглотил заготовленные слова, молча уходя, словно ничего для него в той квартире не значило. Почему он решил, что она отвергнет его признание? Почему посчитал это глупым и нелепым? Почему не сказал главного – того, что перевернуло бы всё? Не избавляясь от ее взгляда всю дорогу и ночь, он понял, что в ее глазах горела надежда в пелене боли. Надежда, что он ей что-то скажет. Что Вадим останется рядом. Что он прижмёт к себе и больше никогда не отпустит. Но мужчина ее уничтожил. Боже, как же это невыносимо больно и омерзительно! В нём угасло то живое пламя, что заряжало энергией. Исчезла опора – та сила, что держала на плаву, тянула вперёд. Словно фантомная нить оборвалась, отпустив его в пустоту. Почему? Она была в таком состоянии – осознавал он, – что ещё чуть-чуть и она сорвется, кинувшись ему на шею. Будет останавливать и просить не уезжать. Звучало очень эгоистично, но почему-то так казалось. Но она просто молчала. Просто сдерживала себя, чтобы ничего не сказать. Неужели она просто позволила ему уйти, как он сам решит? Когда так рьяно вынуждала переехать к ней, а вчера просто без слов отпустила? Неужели она любит его так сильно, что готова задушить собственную любовь, только бы позволить ему, как Вадим и хотел, уехать? Боже, какой он дурак! Какой дурак, что все это время не осознавал это. Зачем он уехал, ничего не сказав? Но если бы этого не случилось, мужчина разве бы пришел к этим важным истинам? Скорее намного позднее, но... Неужели все это время ему была необходима не эта должность, а Ольга рядом, которая так самоотверженно его любит?..

***

Вадим кружился в водовороте своего сознания, выхватывая из монотонной речи чиновников федерации лишь ключевые фразы о себе. Он реагировал как положено – кивками и улыбками в знак благодарности, – пока они говорили об итогах международного кубка, представляли его коллективу и расхваливали проделанную им работу. Внешне Вадим держался ровно, несмотря на то, что бурлила внутри пучина самобичевания. Ему пели дифирамбы – он, по сути, должен цвести от этих слов, от этого осознания долгожданного признания в этих стенах, но было так паршиво внутри, что хватало сил только сделать видимость своей вовлечённости и лишь ждать окончания. Неужели она настолько завладела им, что даже он не мог порадоваться своему триумфу на этом сложном и тернистом пути? – Раз вопросов нет, то все свободны, – в заключение их оперативного собрания проговорил Сергей Львович, освобождая коллег от своей монотонной речи. Все люди потихоньку начали покидать помещение, по мере встречи глазами с Вадимом поздравляя его с назначением. Он, конечно, всем отвечал с учтивой благодарностью, но сам спешил наконец-то оказаться в коридоре, чтобы хоть немного вдохнуть свежего воздуха. Остановившись у окна, ещё продолжая отвечать кивком проходящим мимо людям, Вадим почувствовал, как на его плечо легла чужая рука. – Ну я тебя поздравляю Вадим, – произнесла Анна своим привычным тоном – чуть насмешливым, но на этот раз без яда. В голосе действительно звучала искренняя радость. – На сколько же ты пошел ради этой должности. Он обернулся почти настороженно, заранее готовясь встретить в её глазах привычную иронию или скрытое презрение. Но её взгляд оказался прямым и живым – без привычной колкости. Он даже слегка растерялся, но тут же прикрыл это знакомой, почти безупречной улыбкой – той самой, в которой тщеславие выглядело как естественная часть обаяния. – Ну что ты, Аннушка, – мягко отозвался Вадим, чуть наклонив голову, – не так уж на многое я и пошел. Всего лишь честно взрастил из своих мальков отважных акулят. – Да уж, Казанцев… время идет, а твое обольстительное самодовольство только прогрессирует, – сказала она, усмехнувшись. – Это мое оружие, а сам-то я уже совсем другой, – заметил Вадим, понимая, что она всё ещё его сравнивает с тем молодым и эгоистичным, жутким карьеристом Казанцевым. Хотя что изменилось кроме возраста? – Ну-ну, – протянула Анна, чуть прищурившись, – верится с трудом, – с явным скепсисом ответила женщина. – Такие, как ты, не меняются. – Что ж, теперь у тебя будет шанс проверить, – скорчив самодовольный вид, заметил мужчина. – Будем видеться чаще, Аннушка. Глядишь, может, ты и изменишь свое мнение. – Сомнительное удовольствие, скажу я тебе, – держа планку их ироничного разговора, парировала легко она. – Да и твоей Ольге... Кажется, Сергеевне? – Анна замялась, словно действительно вспоминала женское отчество. – Твоей пассии, в общем, будет трудно привыкнуть, к нашим частым, вынужденным встречам. Анна говорила легко, со своей привычной манерой искусных уколов в мужское самолюбие, ведь знала ещё по прошлому, какое оно у него обострённое и что периодически его необходимо возвращать с небес на землю. Только сама того не осознавая, она и не поняла, как своими словами попала в самую больное место, что Вадим словно на долю секунды потерял и так хлипкую опору. Его лицо осталось почти неподвижным, но в этой искусственности появилась напряженность: губы сжались, взгляд на мгновение потускнел и ушел в сторону. Маска уверенного, контролирующего ситуацию человека дала едва заметную трещину. – Кстати, как она? – как будто между прочим спросила Анна, но взгляд её словно внимательнее покосился на Вадима. – Приехала с тобой или ещё осталась заканчивать свои дела в вашем захолустье? – А? – выныривая из очередного потока обречённых мыслей о своей никчемности, Вадим постарался обратить на Анну уверенный взгляд, чтобы та даже не посмела заметить его перемены. – Она... Она осталась. Он сказал это слишком коротко – и сам услышал, как в этих двух словах нет ни объяснения, ни оправдания, ни привычной манеры. – Ясно… – Анна чуть замедлилась, уловив мужскую паузу. – Ну, я надеюсь, ты уже подумал, куда ее можно пристроить в Москве, – слегка смущаясь, продолжила женщина. – Если что – обращайся, у меня есть здесь свои связи. Он кивнул – автоматически, больше чтобы выиграть секунду, чем в знак согласия, – только собираясь что-то ответить правильное, но Анна окончательно считала мужские перемены и поспешила их подсветить: – Подожди, – перебила она, прищурившись. – Она не согласилась? Или… – пауза стала тяжелее, – ты и не собирался её брать с собой? Вадим медленно закатил глаза, будто надеясь этим жестом отгородиться от вопроса, от неё, от самого себя. Внутри поднималось знакомое раздражение – не столько на Анну, сколько на собственную беспомощность и никчемность в этом разговоре, ведь четких ответов у него так и не было. – Ань, вот умеешь ты ставить вопросы... – устало произнёс он, уже не пытаясь придать голосу прежнюю лёгкость. Её реакция оказалась мгновенной. Брови взлетели вверх, и в следующую секунду она тихо, почти неверяще рассмеялась – тем самым смехом, в котором смешиваются удивление и разочарование. – Значит, или, – усмехнувшись, заверила холодно, почти уверенно женщина. – А она вообще была в курсе о федерации или узнала об этом из моих уст? Вадим снова закатил глаза, поджимая недовольно губы и проклиная все вокруг. В этой ситуации доходило до абсурда всё: и его поведение, и женская манера, как всегда, точно оголять мужские пороки, и сам этот разговор. Бывшая с пугающей ясностью и точностью указывала на его глупое поведение с нынешней. Или Ольга тоже уже была бывшей, если он смог так уехать? – Мда, Казанцев, – с явным презрением протянула Анна, понимая всю его реакцию, и, не дожидаясь от него какого-то искусственного ответа, только с сарказмом усмехнулась. – А я-то думала, что за эти годы ты изменился... Сильнее поджимая губы и сгорая от вины, мужчина в моменте вслушился в ее слова и взметнул на нее взгляд с лёгким замешательством. – А ты столько лет так и продолжаешь думать только о себе, делая больно людям, которые тебя действительно любят... Она ловко смахнула с его плеча, какую-то пылинку, и, поджав губы, так и не дождавшись его ответа, ушла прочь, оставив его один на один с этой важной мыслью. Неужели он действительно все это время думал только о себе, не замечая, как Ольга его любит? Женскую любовь смогла заметить Анна, которая видела Ольгу лишь один раз, – видимо женщины действительно понимают друг друга лучше. А он... Неужели такой баклан, что не смог удержать и сберечь женскую любовь? Особенную, иную, совершенно глубокую, лишённую какой-то расчётливости и выгоды – такой, какой не проявляли к нему никогда в этой жизни? Вадим не заметил, как стал особенным в жизни Ольги. Не тем, кто просто дарит комплименты, ласкает женскую душу. А тем, кто был ей необходим всем своим существом. Не частично, не фрагментарно – целиком. Ольга просто хотела, чтобы они не ограничивались мимолетными встречами в университете и вечерами на двоих. Она желала просыпаться с ним – встречать рассвет в тепле блаженной утренней неги и провожать закат за совместным приятным ужином под пластинки Джо Дассена. Ольга понимала, что для него безумно важна работа и всегда прощала каждое его опоздание, задержку, разговор по решению проблем, подавляя недовольство. Неужели все это время ей был необходим он? Просто он. Вечно работающий, занятой, совершенно не удобный в быту, забывающий и опаздывающий на их вечера. Просто он, который бы делил с ней утро и провожал вечер. Он, за которого она безумно переживала, боялась и заботилась, искренне желая, чтобы у него было все хорошо. Хотела, чтобы Вадим не нервничал по пустякам, не заливал стресс алкоголем, которое провоцировало его давление, чтобы никакая угроза не коснулась его. Она, так сильно его любя, невозможно переживала за него, изводя себя. За него впервые так переживали. Неужели Ольга просто хотела, чтобы он был рядом? Поэтому всегда ждала дома, даже обижаясь на его очередные задержки. Просто хотела его, проглатывая собственную гордость в попытках убедить мужчину переехать к ней. «Господи, какой же я дурак!», – осознание настигло его с новой силой в мыслях. И тогда, когда Ольга узнала о федерации, что он ничего ей не сказал, когда она шла на такие жертвы и борьбу со своей гордостью, ради него, стало для нее невозможным ударом. Женщина, ничего не сказав, не устраивая скандала, не прося остаться, просто приняла его решение и отпустила. Так сильно и самоотверженно любя, отпустила, если он решил уйти. Если все это время знал, что это случится. Боже, что же он натворил! Вадим же был самым счастливым дураком! Забывал обо всем рядом с ней. Утопал в ее глазах, как в самом теплом глубоком небесно-синем океане. Сходил с ума от ее естества и трепетал от каждого женского касания. Возвращался туда, где его всегда ждут, как бы сильно он ни задерживался. Впервые в жизни его полюбили таким, какой он есть. Со всеми изъянами, проблемами и неудобствами. Просто полюбили его. А он все уничтожил своим молчанием, своей несерьезностью, своей неосознанностью. Почему он это все не замечал раньше? Потому что был счастлив? В счастье же ты не думаешь, что когда-то это все может исчезнуть. Оно слепо к угрозам, эгоистично поглощено настоящим. Ужасный парадокс сознания: когда всё хорошо, плохое кажется чуждым, почти невозможным. Она изменил его. С ней он стал нежнее, мягче, увереннее – счастливее. С ней Вадим счастлив – она дарит ему опору, незримую поддержку и веру, которую он даже не замечал раньше. Ольга изменила его своей любовью и показала совсем другой мир. Это невероятно, но в ней словно была сосредоточена вся прелесть мира, которую он раньше не замечал. И эту прелесть Вадим так по-варварски уничтожил, просто уйдя, подтвердив все ее сомнения. Всего бы этого не было бы без нее. Благодаря ей у него всё получилось – у них все получилось. Только сейчас у него получилось осознать, что сила человека не только в способностях, которыми он искусно владеет, но и в тылу – в поддержке и вере людей, которые тебя любят. Она ему необходима как воздух – он не сможет без нее. Именно поэтому тогда, уходя, мужчина почувствовал, что внутри пропала какая-то опора, появилась мерзкая свобода – Ольга просто его отпустила, позволяя самому решить, что для него важно. И важна для него не работа, как ему казалось долгое время в этой жизни. Всю ночь и сегодня, сгорая в мыслях о ней, Вадим осознавал, что всё вот это так никчемно и пусто по сравнению с тем, что он испытывал там, в том захолустье, где была она. Он был счастливым. Вадим чувствовал себя живым, видя ее глаза, получая ее самую яркую улыбку в ответ на комплименты, трепеща от нежности женской кожи. А сейчас все вот это ему не нужно, если не будет рядом ее. Если он будет знать, что ради всего этого, он бросил ту, которая его так самоотверженно любила. И это все он променял на какую-то должность? Ее променял? Это невозможно. Невозможно больно и неправильно! Ему не нужна эта должность, если рядом не будет ее. Если она не будет в него верить и ждать дома. Если она не будет переживать его и любить, как настоящая жена. Жена! Вот кем она хотела себя видеть рядом с ним! Не любовницей, не коллегой, не его проректором – женой. Его женой. Любить, ждать, переживать и закрывать глаза на все его оплошности. Таять от его касаний, ярко смеяться от его комплиментов, смущаться от его поцелуев у всех на глазах. В самые важные моменты и нервные игры быть с ним рядом и теребить его руку, ревновать к другим и поддерживать, когда ему это необходимо. Она просто желала, чтобы он был с ней рядом, как муж. А он это все осознал слишком поздно. Чертовски поздно! Когда оставил ее одну, так ничего не сказав и не утешив! Не позвонив и не объяснив ничего! Струсил, решил за нее, посчитал неправильным, когда ей было все это время на это плевать! Он упустил свое счастье, которого никогда у него не было – которое все эти годы искал в высокой должности. Неужели счастье все это время было совершено в другом? В той, что самоотверженно любит и, как бы не обижалась, ждёт. И его он просто проворонил. Его он уничтожил. И ничего нельзя было уже изменить. Или?.. Никогда не поздно всё исправить? Мысли его заставляли утонуть в этом осознании, к которому он шел так чертовски долго. Так недопустимо долго. К осознанию, к которому он шел словно всю жизнь. И все это просветление резко прервалось чужим голосом. – Вадим Юрьевич, – окликнул Казанцева Сергей Львович. Вадим, услышав голос председателя федерации, сразу остепенился, приглаживая свой костюм и прикладывая все усилия, чтобы изобразить на лице полное внимание к его важной фигуре, несмотря на мысли, что с новой силой бушевали в нем. – Ну что ж, Вадим Юрьевич, поздравляю! – искренне выражая свою признательность Казанцеву, они вместе зашагали по коридору. – А это все благодаря вашей поддержке, Сергей Львович, – с мягкой улыбкой заметил Вадим, выражая заинтересованность в этом разговоре. Мысли все кружились вокруг того осознания, до которого он смог прийти только после колкого обвинения своей бывшей. Неужели нужно было пройти столько стадий размышлений и обвинений, чтобы наконец осознать это главное? – Да нет, – отмахивался от своей причастности к успеху Вадима председатель федерации, – я всего лишь выполнил свою часть обязательств – вот и все. Но вы! – он сделал акцент на этой части, обращая свое внимание на Казанцева. – Честно говоря, я уже и не верил, что вы возьмёте кубок. – Да ну? – Да, – смеясь, согласился он. – Ну столько проблем было: и с составом, и с тренером, и со спонсорами, да и еще плюс такие сильные соперники как белорусы! – Кстати, да, белорусы, – Вадим причмокнул, выражая свое приятное удивление их силе, добавляя: – молодцы. – В общем, – сделав свой голос увереннее, начал Сергей Львович, останавливаясь, – я впечатлен и хочу сказать, что с вами, Вадим Юрьевич, наш хоккей войдёт в любой дом. «С вами? – вдруг зацепился мыслями он за это мужское слово. – Нет, с ними. Ведь все это время она была рядом – они были вместе и поэтому все получилось». Его взгляд в моменте опустился вниз, пока в голове с новой силой осознание обретало все явственнее форму. Не с ним – с ними хоккей войдёт в любой дом. Только с ней у него все получается. Они должны быть вместе. И не в каком-то плавающем статусе, а в осознанном – официальном. Самом правильном и необходимом для них. – Поздравляю! – с хлопком пожал руку Вадиму Сергей Львович. – Сергей Львович, нет слов, – немного мешкаясь в своих словах, начал Казанцев. – Но есть маленькая просьба. – Да? – Можно пару дней за свой счет, – попросил Вадим простого времени, чтобы успеть все исправить – чтобы загладить всю свою вину за то, что так долго, по сравнению с ней, осознавал, насколько их счастье бесценно. – У меня есть одно очень важное, незаконченное дело. – Не вижу проблем, – расплываясь в доброй улыбке, заметил Сергей Львович, и, хлопая его по руке, добавил: – Только не тяните. – Спасибо, – поблагодарил Вадим, поджимая губы в улыбке. Он все исправит. Он сделает ее самой счастливой, чтобы больше никогда ее глаза не знали таких горьких слез. Чтобы ее душа больше ни разу не знала такой удушающей боли. Чтобы больше никогда ей не пришлось его отпускать. Ему необходимо ехать к ней. Ехать сегодня же, сейчас. Только бы не оказалось поздно. Но ему необходима помощь. Он не успеет все это провернуть и успеть в одиночку. «Не медли, баклан, – обращаясь к себе же в мыслях, ругался Вадим. – Звони, пока ещё можно попытаться все исправить». – Спасибо, – шепотом, тяжело выдыхая, повторил Вадим и, выудив из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон, позвонил необходимому абоненту. – Алё, Лиза? Да, это Казанцев, – слегка нервничая и сгрызая себя за свою медлительность, начал он. – Окажи мне одну маленькую услугу.

***

– Лиз, ты всё ещё уверена, что мне это нужно? – колеблясь, проговаривала Ольга, пока в раздевалке ледового дворца завязывала шнурки взятых в прокат коньков. – Тебе это необходимо, мамуль, – ласково успокаивала и утешала все женские сомнение Лиза, уже давно справившись с коньками. – Мы давно с тобой не проводили вот так вместе время. – Ох, не знаю, – удручающе и самокритично начала Ольга, вставая со скамейки и машинально цепляясь за руку дочери, – распластаюсь сейчас на льду, как корова, только выйдя, и поедем мы домой с синяками. – А вот самокритичность тебе абсолютно не идёт! – в ответ парировала дочь. – Ты отлично катаешься, я это помню с детства! – Это было так давно, – уныло отвечала она. – Я уже разучилась стоять на коньках. – А не ты ли мне все детство твердила, что это как с велосипедом: один раз научишься и никогда не забудешь? – Ой, – закатывая глаза, слегка смеясь, выдохнула Ольга от слов дочери. – Пойдем уже. Лиза слегка усмехнулась, в мыслях явно отмечая, что ей нравится больше видеть мать улыбающейся, нежели поникшей и словно совсем лишённой жизни. Девушка аккуратно, держа мать за руку, направила их двоих в сторону льда. Ольга все ещё не понимала, как она согласилась на это предложение дочери. Внутри так много всего происходило, что женщина в принципе перестала что-либо понимать. Все крутилось вокруг одного, изматывая и сознание и саму Ольгу. Поздним вечером Лиза позвонила матери просто узнать как дела. Но Ольга, имея неосторожность и не до конца оценивая свое удручающее, убитое состояние после долгой истерики, ответила. Голос ее сдал сразу же – гнусавый, дрожащий, почти срывающийся. Как бы Ольга рьяно не пыталась доказать дочери, что все в порядке, – Лиза не верила ни единому слову, потому что хорошо знала мать. Она приехала практически сразу же и последующие пару часов они провели вместе. Красивая параллель получилась – только недавно Лиза прибежала домой, встречая мать вся в слезах, требуя поддержки, а сейчас все повторилось только наоборот – поддержка требовалась уже матери. Ольга не сильно вдавалась в подробности – очень скомкано и вскользь парировала она. Фраза: «Он уехал, его позвали в федерацию» изредка повторялась из ее уст. А Лиза не пыталась копать и углубляться – просто знала, что мать не тот человек, в душу которого нужно насильно лезть. Она действовала аккуратнее – на эти пару часов девушка позволила Ольге просто отвлечься. Они вспоминали детство, влюбленности Лизы, разговаривали о Кирилле и Олеге. Ольге правда стало тогда легче – она хотя бы успокоилась и руки уже совершенно не дрожали, как это было тогда. Но Лиза не осталась – женщина настояла, чтобы та уехала к Кириллу и не оставляла его одного, а себя прикрыла мыслью, что уже в порядке. Девушка поверила, хотя иллюзия этой нормы оказалась очень хлипкой. Стоило Ольге только переступить порог спальни, как воспоминания ее настигали. Мужским запахом было пропитано словно все – каждый сантиметр комнаты. Больше в спальню той ночью она не заходила – пытаясь подавить в себе настигавшие слезы, она присела на диван, на котором быстро и уснула. Организм был настолько сильно морально истощен, что не стал бороться с мыслями. Наутро казалось, что стало легче, но банальная прихожая, напомнила тот день, когда Вадим задержался на ужин, она успела его выкинуть, но все так же ждала его, обижаясь. А он зашёл домой той ночью и, только увидев его, ей стало так все равно, что он пришел так поздно. Он тогда впервые вернулся домой, как тот, кто там живёт – не в гости. Кто делит с ней эту жилплощадь. И ей было абсолютно на его опоздание наплевать, когда он ее притянул, лаская ее нрав поцелуями шеи, что просто с невероятной отдачей его обняла, утопая в этой неге родного тепла и безусловной безопасности. В ощущении, что Вадим всегда будет приходить к ним домой и они будут вместе. Это «вместе» ее и подкосило. Ее снова начало накрывать, и Ольга, осознавая всю слабость своей борьбы против мыслей, решила ехать на работу в свой выходной, чтобы банально отвлечься. Стало ли легче в кабинете? Первое время казалось, что да. Но только ее взгляд цеплялся вновь за какую-то пустую вещь, связанную с ним, и все возвращалось вновь. Она уже начинала ненавидеть себя за такую слабохарактерность, пыталась заглушить слезы водой, но лишь останавливалась около веточки ее любимого пиона и, перебирая лепестки, чувствовала, как стекают по щекам тихие слезы. Ее любимые цветы... А знал ли Вадим вообще, что она их любит? В момент, когда бы этот сложный вопрос мог разрастись до размеров новой истерики, ее потревожила Лиза. Решила просто узнать, как она. Или не просто узнать? Ольга не могла себе позволить плакать при дочери – по крайней мере, ее характер заставлял держать лицо и натягивать маску, что она в порядке. Но Лиза все видела и мило решила предложить развеяться и сходить на каток, который они только ночью обсуждали, вспоминая детство. Ольга сначала отнекивалась, а потом, грустным взглядом посмотрев на дочь, которая за нее переживала и искренне хотела поддержать, поняла, что не может отказать дочери. Нужно было отвлечься, чтобы окончательно не сойти с ума от мыслей, которые все не оставляли сознание в покое. От вопросов, что все требовали ответов. От сомнений, которым все не хватало ни подтверждений, ни опровержений. Было слишком тяжело, что уже просто не хотелось думать – просто, что бы в голове была тишина. И никаких мыслей о нем. Она верила, что каток действительно поможет, но сомнения – чертовски надоевшие сомнения – всё ее останавливали. – Лиз, ну зачем ты меня притащила? Ну правда, ты что, – недовольно колеблясь, снова начала твердить она, пока Лиза помогала ей выйти на лёд, на котором расслабленно слонялись люди. – Ну я сто лет уже не каталась. Я боюсь! – А ты не бойся, – спокойно утешала и поддерживала ее дочь. – Ты, давай, попробуй! – Ладно, держи меня, – всё-таки поддаваясь уговорам Лизы, хватаясь за её руку, Ольга аккуратно начала вступать на лёд. Как только лезвия коньков первым толчком и от бортика, и от руки дочери проехали по скользкой поверхности, Москвина, удивляясь и немного смеясь, заявила, усердно стараясь держать равновесие и привыкнуть ко льду: – Доча! А ноги-то помнят! – Ну вот видишь, а ты боялась! – искренне радуясь за мать, видя ее счастливой, по сравнению с ночью, проговорила Лиза, предвкушая волшебность следующего мгновения, который только ожидал самого близкого человека в ее жизни. – Здорово, здорово, – крутясь повторяла она, начиная испытывать какую-то детскую радость от этого простого момента, – здорово! Ольга даже не заметила, что, как только стоило ей вступить на лёд и откатиться от бортика, так все люди начали покидать каток. Она в моменте так погрузилась в это сосредоточение на своем равновесии на льду, что словно не замечала ничего вокруг. Но тут резко весь свет на катке выключился и она оказалась в полной темноте. Ольга в моменте напряглась, в испуге и растерянности начиная оглядывать темное пространство катка. И только прожектор упал на нее, она проговорила: – А что происходит? Тут же загорелся второй прожектор за ней, шум которого заставил ее в смятении обернуться и встретиться с Вадимом – виновником, видимо, этих массовых (или не совсем) катаний, на которые ее вытянула Лиза. Он был безупречен и по-особенному красив: черный костюм с белой рубашкой и ярко-красным галстуком придавали его образу статуса, и его шляпа слишком элегантно дополняла этот образ. Вадим нежно улыбался, смотря на нее с невероятным восхищением и ноткой неверия, пока она, теряясь в мыслях, лишь смогла в изумлении приоткрыть рот, чувствуя, как в сердце раздался очередной укол. Что все это значило? Как он здесь оказался, если должен быть в Москве? Почему пропали вокруг них люди, что катались? И к чему вообще этот мужской костюм и вся эта особенная игра со светом, создающая странную атмосферу интимности и трепета этого момента? Что вообще происходило? – Ольга Сергеевна, я не перестаю восхищаться вашими талантами, – уверенно отталкиваясь от бортика, начал бархатно парировать он, не отрывая своих околдованных ею глаз от женского такого простого и уютного образа – в голубом бесформенном свитере и такой же шапочке. Он чувствовал себя мальчишкой, который творил какое-то безумство. Эта идея возникла внезапно. Он решился на этот поступок ещё утром, при разговоре с Сергеем Львовичем, и понимал, что медлить нельзя ни на секунду. Позвонив Лизе, Вадим попросил ее помочь все ему организовать, а она, в свою очередь, предложила им остановиться на катке, понимая, что только ночью вспоминали его с матерью. Почему-то девушке показалась эта затея очень хорошей, а Вадим сразу же ее поддержал, соглашаясь. На самом деле, хоть и всю свою жизнь мужчина посвятил хоккею, катался на коньках он плохо. Вадим мог стоять, очень шатко ехать – но уверенности в действиях никаких не было. Но при виде нее, сгорая от волнующего томящего предвкушения главного, к чему он никогда не приходил, его отталкивания на льду казались выверенными до безупречности. При виде нее он снова забыл обо всем. Его волновал только женский образ – ее растерянный и непонимающим взгляд, распахнутые в изумлении пухлые губы и замершая фигура, которая не знала, как реагировать. Она была прекрасна, бесподобна, очаровательна! – Вадим Юрьевич, – тяжело дыша, растерянно и соображая в голове маску презрения, выплюнула она, все ещё теряясь в мыслях о происходящем, – оставьте свои комплименты себе. Они меня больше не... – но последняя часть фразы утонула в ее переживательном бормотании, когда Вадим опустился перед ней на колено, а она подумала, что он потерял равновесие и в испуге решила его подхватить. – Осторожно! Такой машинальный женский жест, а как же много говорил о той заботе и переживаниях к нему, что кипели в ней! Но он лишь ласково, своей нежной и самой теплой улыбкой кота улыбнулся, слегка наклоняя голову. Одну руку он убрал за спину, а вторую, в которой находился букет нежных розовых пионов, протянул ей, бархатно проговаривая: – Это вам... – Мои любимые... – обхватывая большой букет руками, прижимая его к себе ближе, кивнув головой, проговорила она, не отрываясь от его голубых, особенно ярких в свете прожектора, глаз. И всё-таки он знал о ее любимых цветах. Знал о розовых, нежных, как ее естество, пионах. Он все знал о ней... – Оля, – бархатно начал он, доставая перед ней черную небольшую коробочку и открывая ее, пока женщина рефлекторно слегка откатилась на полметра от него, – я предлагаю тебе руку и сердце... Она тяжело вздохнула, замирая в этом мгновении – в этой фразе. Что это все значило? Шутка? Издёвка ее подсознания? Или... Вадим действительно приехал к ней, все подстроил вот так случайно, чтобы, когда она совершенно не ждала, сделать ей предложение? – Надеюсь, ты поедешь со мной в Москву, – самая важная фраза – главная его просьба – надежда, была озвучена им с удивительным трепетом и выдержанной глубокой интонацией осознанности своих слов. Чувствуя, как от неверия и всех бушующих в растерянности в голове мыслях, к глазам начинают подкатывать слезы, Ольга тяжело вздохнула, все ещё боясь, что это окажется ее сном, и тяжело выдохнула: – Вадим Юрьевич... Неужели он предлагал ей стать его женой? Неужели после того, как он уехал в Москву, ничего не сказав и не объяснив, утаив про федерацию, он вернулся, чтобы забрать ее с собой? Неужели он звал ее в Москву и хотел, чтобы там она имела важный статус его жены? Не любовницы, не коллеги, не близкого человека. Его жены. Жена – та, что всегда рядом со своим мужем. Та, что безумно за него переживает. Та, что неизмеримо в него верит. Та, что всегда ждёт, несмотря ни на что. Ольга ведь ждала. Как бы не было ужасно больно его отпускать вчера, понимая, что не может больше удерживать около себя, она ждала, что Вадим ей что-то скажет. Ольга ждала, чтобы он просто осознал, что в Москве они должны быть вместе. Она ждала именно этой фразы. Но он тогда промолчал. Почему? Не знал, что сказать? Не мог сказать этого? Или просто не осознавал до конца серьезность и глубину своих намерений? Неужели ему просто нужна была эта свобода, которую она так больно ему предоставила, отпустив – почти оторвав необходимую для ее сердца часть? Неужели всё, что она себе надумала и придумала, почти убедилась в их правоте, всё-таки оказалось неправдой? Он ее любил все это время. Любил – и ей это не казалось. Это же главное! Если бы не любил не приехал бы сейчас, не подстроил бы все так и не делал бы ей предложение, зовя с собой в Москву. Боже, он ее любит! Так смотреть может лишь человек, который невозможно любит. В его глазах удивительно голубых в свете прожекторов читалось неизмеримое восхищение и любовь. Он делал это со своей трепетной манерой бархатного кота, растягивая свои слова и добавляя каждому особую важность и ценность, словно его душа вкладывала их в женское сознание. Это был не сон. Действительно он делал ей предложение. Вадим хотел, чтобы она была его женой. Чтобы была всегда рядом и верила в него. Чтобы поехала с ним в Москву и там они строили свою семью. Это главное. А все остальное – пустяк. Значит, ему нужно было это время, чтобы все обдумать и решить. Значит, все как нужно. Значит, она, как грезила в глубине души, станет его женой и он просто будет с ней рядом. Значит, победила их любовь? Ольга тяжело вздохнула, отворачивая взгляд в сторону, словно желая за мгновение отогнать все то, что бушевало в голове, и, сглатывая подступившие сентиментальные слезы, глубоко вздыхая, вернула свое внимание на коробочку, кольцо в которой смотрело на нее своим глубоким синим цветом яркого и благородного сапфира, который словно вторил мужским глазам. Она аккуратно его взяла, машинально позволяя Вадиму забрать из ее рук букет и отложить его рядом на лёд, и медленно, но словно искусно выверенным движением, надела его на безымянный палец правой руки – на его законное место. – Я согласна... В этой фразе таилось нечто большее, чем простое «да» на предложение руки и сердца. Это было не только согласие стать его женой – той мечтой, что зрела в её душе тайно, но с отчаянной силой. Это было ещё и согласие шагнуть с ним в Москву, в неизведанное, где их пути окончательно сплетутся в единую судьбу. Она согласна. Неужели у него получилось все исправить? Неужели он успел все вернуть вовремя? Неужели она действительно станет его женой? Женой... У Вадима никогда не было настоящей жены – лишь однажды формальность на бумаге, инструмент для карьеры и статуса. Он и помыслить не мог, что когда-то ощутит суть истинного мужества, эту чуждую для его натуры гармонию. Ведь Вадим – одержимый карьерист, эгоцентрик, чьи мысли всегда кружат вокруг собственной орбиты амбиций. Он же совершенно неудобный в быту, невыносимый человек, словно абсолютно не способный быть мужем. И вот этот Вадим осмелился на шаг, граничащий с безумием: предложение, рожденное не расчетом, а подлинным порывом. Что она с ним сотворила? Вадим, не способный никогда на создание семьи, за один день, совершенно словно не обдумывая, провернул романтичное и абсолютно ошеломительное предложение. Он, что вечно работает, практически себя обязывал всегда спешить домой, ведь его там будет ожидать будущая жена. Вадим, утопающий в глубине её глаз – самых прекрасных в его жизни, океане света и бездны, – жаждет, чтобы они сияли вечно, питая его душу. Он стал мягче, нежнее, домашнее – ее любовь исцелила его черствую, казалось, душу, позволив ей не просто растаять после долгих лет искусственной железной маски, но и зацвести. И во всем виновата она! Она! Его будущая жена! Ольга его простила. Несмотря на то, что он уехал, не утешив ее, ничего не объяснив, простила. Простила и приняла, обволакивая его душу своим теплом не только глаз, в которых стояли слезы, но и самой мягкой улыбки. Вадим ощущал, как неверие в это счастье – хрупкое, как мираж – затуманивает взгляд пеленой слёз. С мягкой улыбкой он протянул руку, приглашая её вложить свою ладонь, и поднялся с колена, увлекая в танец на льду – символ их новой симфонии, где лёд под ногами и в их душах тает от огня их любви. Вадим держал её руки с той почти болезненной крепостью, с какой держатся за реальность, когда она вдруг становится слишком хрупкой и невероятной. Словно одно неосторожное движение – и всё рассыплется, исчезнет, окажется лишь иллюзией, порождённой усталой душой. И всё же их скольжение было лёгким, почти предзаданным – как будто сам Всевышний, управлял ими, благословляя их выбор. Ольга смотрела на него, улыбаясь – ярко, открыто, почти по-детски, и в этой улыбке жила растерянность перед счастьем. Она всё ещё не верила. Не верила, что это происходило с ней, что она больше не определена чуждыми ролями в его жизни. Не коллега, не любовница, не его проректор – невеста. Будущая жена. Та, чьё существование признано не обстоятельствами, а любовью. Вот какой статус она хотела иметь все это время! Это же было невероятно! Она успела его отпустить, пыталась свыкнуться с мыслью, что он ее бросил, оставил всё, что было между ними, лишив ее иллюзий, а он просто взял и приехал. Подговорил Лизу, выждал момент, и появился – не с оправданиями, а с выбором. С решением. С предложением не только брака, но и совместного будущего, в котором Москва становилась символом их нового начала. Лиза стояла все так же за бортом, искреннее радуясь за маму и не имея сил сдержать сентиментальные слезы. Она видела, как менялась её мать – как под влиянием Вадима в ней оживало то, что долго было подавлено: мягкость, нежность, способность снова верить. Видела, как горят её глаза – не внешним блеском, а внутренним огнём, который невозможно подделать. А вчера, увидев маму ночью в том убитом состоянии, девушке искреннее хотелось набить Вадиму лицо. Но когда он утром позвонил и все объяснил, выразив свою просьбу, – Лиза не могла отказать. Но сейчас, наблюдая за их особенным интимном мгновением, Лиза понимала, что ее дело в судьбе матери сделано. Нужно оставить их двоих. Она тихо смахнула сентиментальную слезу и ушла, оставляя их наедине с тем, что должно было принадлежать только им. А Вадим с Ольгой продолжали кружиться на льду, вырисовывая лезвиями красивые узоры своими шагами в такт друг другу. Их шаги не всегда совпадали идеально, но это уже не имело значения: синхронность рождалась не в технике, а во взгляде. Они смотрели друг на друга, и в этих взглядах растворялись различия, ошибки и сомнения. Слёзы текли – не от боли и даже не от радости, а от невозможности вместить происходящее в привычные формы сознания. Постепенно замедляя движение, Вадим осторожно переместил руку на её спину и притянул ближе – не властно, а бережно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этого момента. Он обнял её, и в этом жесте было не обладание, а признание. Ольга ответила с почти отчаянной полнотой, впиваясь в него, как в единственную устойчивость в мире – ее необходимую опору. В этом мгновении их интимных объятий скрывалось слишком много важного – неизмеримая и глубокая любовь, счастье и неверие, что это все происходило с ними. Его пиджак постепенно пропитывался её слезами – следами окончательного крушения сомнений, которые сейчас разбились вдребезги об этот лёд. И в этой простой, почти детской ясности оставалось главное: он ее любит. Любит – не как импульс, не как временное чувство, а как выбор, оформленный действием. Любит и хочет, чтобы она была рядом. Чтобы в Москве они были не просто вблизи – а по-настоящему вместе, в той реальности, которую они теперь будут создавать вместе. И она согласилась. И плевать она хотела на работу, на дом, на обиды и гордость – всё это обрушилось в иерархии значений, уступая единственному, подлинному центру её мира – ему. Она любила его так, как любят, только однажды проходя через внутреннюю трансформацию: не цепляясь, не удерживая, не разрушая другого своей болью. Она отпустила его тогда – не потому что не боялась потерять, а потому что любовь в ней оказалась сильнее страха. Неужели она могла отказаться? Нет, конечно... Всё остальное действительно теряло смысл без него. Пространство города, привычная структура жизни, должность, работа – всё это существовало лишь как оболочка, которая без внутреннего содержания становилась пустой. Зачем ей этот город, эта работа, если рядом не будет того, кто изменил ее жизнь и ее саму? Кто научил ее любить и верить в любовь. Кто залечил все раны прошлого, облачив хрупкую, но сильную душу в вуаль блаженной неги его подлинных чувств. Так долго грезила и мечтала, просила быть в его жизни кем-то особенным – иметь статус – и вот он. Невеста – будущая жена! Это невероятно! Они оба не до конца верили в происходящее, словно находились в пограничном состоянии между сном и явью, где счастье ощущается почти болезненно остро. Но холод льда под ногами, их сбившееся дыхание, тепло тел – всё это возвращало их в реальность, делая её ощутимой. Они обнимались крепко, почти отчаянно, словно пытаясь закрепить этот момент в вечности, не дать ему ускользнуть. Вадим медленно отстранился, лишь на несколько сантиметров, сохраняя эту почти невыносимую близость. Он коснулся её носа своим – жестом, в котором не было ничего демонстративного, только тихая, интимная нежность. Она слабо улыбнулась в нежности от этого милого жеста, который он так по-особенному любил и часто применял. А потом мужчина коснулся своим лбом ее и просто неизмеримо близко смотрел в женские, неоценимо красивые своей глубиной, глаза, которые так же облачились пеленой слез. В них было то же самое, что и в его: любовь, доведённая до своей предельной искренности, где исчезают сомнения и остаётся только чистое, взаимное узнавание. – Какой же я дурак, что не сказал тебе этого вчера, когда уезжал... – вдруг признался Вадим шепотом. – Дурак... – слабо усмехнувшись, с особой нежностью повторила она, сглатывая слезы и смотря в его чистейшие глаза. – Мой любимый дурак. – Оленька, прости, – начал он чувствуя безмерную вину перед ней. – Прости, что ничего не сказал... Что уехал... Что вчера промолчал. Прости... Я не должен был... – Вадюша, – протягивая сладостно его имя в самой нежной форме, которая была свойственна и допустима только ей, не отрывая своего лба от его, пару раз провела своим носом по мужскому. – Я согласна поехать с тобой в Москву. И в этой фразе скрывалось все ее прощение. Она прощала за все, потому что любила. Потому что всегда ждала и хотела, чтобы они просто были рядом. Чтобы она просто была его женой, а он – ее мужем. – Я люблю тебя... Никогда и никого я по-настоящему не любил до тебя, будущая миссис Казанцева Ольга прикрыла глаза, и её лицо растворилось в мягкой, почти невесомой улыбке. В этот миг женщина не просто слышала – она переживала то, чего так долго ждала: подтверждение собственной значимости в его мире. Он ее любит – вот что она так хотела услышать. Вот что ей было необходимо. Вот за что она готова простить все. Слеза скользнула по щеке – не как знак слабости, а как истинное отображение избытка чувств. Поддавшись этому внутреннему импульсу, она потянулась к нему, и их губы встретились – осторожно, почти неуверенно, словно они никогда прежде не знали друг друга. Их поцелуй был медленным, бережным, исследующим – как будто они заново или по-новому учились близости. В каждом движении чувствовалось странное напряжение: не от сомнений, а от осознания хрупкости момента. Словно одно резкое движение могло разрушить всё, превратить происходящее в сон, который рассеется при пробуждении. Но это было правдой. Самой настоящей правдой. Они любят друг друга. Они счастливы. Они едины и ее кольцо, как знак замкнутой неделимости, с сапфиром, что так ярко блестел на ее пальце, это подтверждал. Сапфир мягко отражал свет, отзываясь глубиной цвета её глаз – тем самым оттенком, который когда-то зацепил его взгляд в коридоре университета и больше не отпустил. Именно потому это кольцо первым приглянулось мужскому вниманию в магазине. Вадим зашёл, увидел и больше ничего не рассматривал. Он понимал, что именно это тонкое только из белого золота, с большим сапфиром и по бокам миниатюрными полосками маленьких бриллиантов, должно говорить – кричать о его любви – о их любви. Сапфир – камень, имеющий связь с небом и бесконечной глубиной, поэтому в любовной символике он звучит как обещание чувства, которое не тускнеет. Это образ любви, где есть не только романтика, но и доверие, уважение, внутренний мир – верность и обещание всегда быть рядом, несмотря ни на что. Точно этот же смысл он вкладывал в свое предложение. – Любимый... – отстраняясь от его губ, с нежностью обратилась Ольга к нему. – Будь просто рядом, люби и не оставляй меня, – просила она с особым трепетом, в конце добавляя: – большего мне не нужно. Эта просьба казалась простой, почти наивной, но в действительности в ней заключалась вся суть человеческой близости: не идеальность, не безошибочность, а присутствие. Он едва заметно кивнул. Без громких клятв, без избыточных слов – но с тем внутренним согласием, которое значило больше любого обещания. Любить, быть рядом, не оставлять – эти, на первый взгляд, простые вещи требовали самой сложной формы верности – постоянства. И именно это он был готов доказывать – не словами, а своей жизнью, которая не имеет смысла без нее. Растворяясь в неге их объятий, сливаясь в трепетном, но уже пылающем поцелуе, они клялись друг другу в вечной преданности. Обещали продолжать учить друг друга познавать это удивительное чувство, открываться, подавлять свою гордость, только бы пройти все трудности и невзгоды вместе. И лишь пройдя все испытания, укрепив союз, охраняемый твердым и глубинным сиянием сапфира – символом их нерушимой связи, – они обретут вечность в совершенстве душ. И осознание – такая удивительная штука. Порой оно обрушивается стихийно, как молния, накрывая волной интуитивного прозрения, не давая ни секунды на размышления. Иногда же тянется мучительно медленно, рискуя растворить в забвении то сокровенное, что жаждет быть узнанным. Люди не размышляют о хрупкости счастья, пока оно в их власти. О том, что их жизнь может не иметь красок и смысла без определенного человека. Что все происходящее вокруг, к чему так долго они стремились, может не иметь никакого смысла, если не будет рядом того, кто заставляет тебя чувствовать себя счастливым. И только однажды уйдя – отпустив или лишившись, – получается до конца, с удивительной силой, осознать важность и ценность вещей, что когда-то имел. Только не всегда может получится это вернуть. Можно так и остаться на всю жизнь с этой огромной дырой в душе и на сердце, через которую будут проходить потоки воздуха, доводя все внутри до невероятной дрожи в холоде. Но если всё-таки получилось это осознать – нужно хватать это неизмеримо сильно и беречь. Беречь, как самую дорогую вещь на свете. И всепоглощающая любовь, проникающая в самую суть и пропитывающая каждый вдох удивительным смыслом, и является самым дорогим и хрупким, что дано не всем познать. И вместе они теперь будут познавать, что любовь – это упоение. Но не упоение плоти, а упоение душ. Душ разных, но зеркально родственных, не ведавших друг друга долгие годы, медленно сходящихся, словно по невидимой нити судьбы, и в каждой черте слышащих эхо родного голоса. И это удивительно. Любящая душа способна простить все, если она любит свою родственную, что защищает, оберегает и придает чувство наполненности и счастья. Она способна простить и медлительность осознания всех важных вещей, даже если придется сначала отпустить. Главное, не потерять надежду и веру в то, что истинная любовь сильна любых сомнений и страхов, и вам суждено познать упоение душ – их совершенство вместе, обретая то незримое и сокровенное – вечность.

Любовь – это упоение. Но не упоение плоти, а упоение душ

Э. М. Ремарк