Ночь судьбоносных решений

      Мероприятие, организованное по случаю рекордных сборов первой части фильма и объявления о долгожданных съёмках второй, было в самом разгаре.       Все члены каста, соскучившиеся по каждому в отдельности и по всем вместе, шумели, кто-то — выпивал, кто-то — притворялся (на время) своим героем (для пущей «драматургии» и чтобы родился очередной повод для шуток).       А Вероника и Даниэль делились чем-то своим, стоя на некотором отдалении и «перебрасываясь» случайными, с первого взгляда, на самом деле — понятными им обоим, фразами.       Пока их покой не нарушили вторгшиеся в пространство парочки — их уже так за глаза и называли — друзья-коллеги.       Случайно обернувшись назад, где разместилась так называемая фотозона (Полина и Барс стояли друг напротив друга на ярко-розовом фоне — это был официальный постер фильма и обложка части переизданных книг, романа Анны Джейн, по которому сняли экранизацию), Вероника, вдруг, воскликнула:       — Дань, а давай встанем как наши герои! На фоне этого постера. — с азартом предложила она, глядя туда, где с экрана светились на лицах любовью и ненавистью, но той, что становилась порождением этой любви, их Дима и Полина. Вернее, они сами — в образах этих персонажей.       Даня ухмыльнулся, но быстро поддержал идею.       — Давай. Сфоткайте кто-нибудь! — попросил он. Народ мигом «оживился».       Такая движуха нравилась всем. Особенно — поклонникам: потом, когда они жадно хватали эти кадры, растаскивали по фан-аккаунтам, делали эдиты под подходящую музыку и просто любовались, ставя на аватарки, обои и везде, где только можно.       А они любили работать на публику: без перебора, без излишнего заигрывания с аудиторией и фальшивого переигрывания. Но так, чтобы зрителям, прежде всего — фанатам, было на что посмотреть, что прокомментировать и что вспомнить благодаря любимым актёрам.       Они встали в позу, как они же — но на фото позади себя. Даниэль поднял руку, будто он опирается ей на стену, к которой, по задумке, прижата Вероника. Она — напротив.       Ему и не надо было играть пленённый взгляд. Эта девушка давно по-хорошему засела у него в сердце.       Её красота никого не оставляла равнодушным, а вот её душа, которую он прочувствовал в ходе съёмок, кроткий, но смелый и любопытный нрав, способность быть комфортной партнёршей, терпеливым другом и просто хорошим человеком на площадке и вне её — пожалуй, добавляли ей «+100 очков» от него лично.       И сейчас он смотрел на неё не как Барс — опасный школьник, травмированный и эмоционально недоступный, — а как Вегас: как тот, кто влюблён в неё целиком и без остатка.       И для этого не надо было знать её всю жизнь, тем более, ей — всего восемнадцать, в отличие от него. Он уже успел пройти более длинный путь, но не это — главное. Он знает её чуть меньше года, и всё, что ему надо —успел понять.       Что она красиво смеётся. Что у неё красивые глаза. Чёрт, как часто он это говорил и будет говорить. Что она из сказки сбежала.       Нет, не это. А что же тогда?       Ника, в свою очередь, смотрела на него, пытаясь, наоборот — не выдать того, что плескалось внутри, и немного сочинить: от себя для себя. Точнее — для эффекта. Всё для дорогих и любимых почитателей их творчества... хотя, кого они обманывают.       Именно их пары.       Даня не оставлял ей выбора. Хотелось смотреть так же: искушённо, влюблённо, без памяти. Она же не ошиблась, прочитав это в его глазах? Но он-то входит в роль, и мастерски входит: моментально.       А она не может простое упражнение выполнить. Стыдоба. А ещё студентка театрального ВУЗа.       Со стороны внезапно раздаётся, когда кадры уже, кажется, сделаны заботливой Алей, не заставившей их долго томиться «в объективе»:       — Вероника, не строй из себя Туманову. — шутя произнёс кто-то из группы. Кажется, это была Марго.       Она улыбнулась. Отошла от Вегаса на «безопасное» расстояние. Постаралась изобразить беззаботство, весёлость, непринуждённость — ещё и впрямь принадлежавшие ей пару минут назад. До этой идеи со снимками, предложенной ей самой. Стала жертвой собственных развлечений — вот уж как обернулось!       — Не буду. Потому что я — уже она. — отшутилась Журавлёва в ответ, пряча блеск расширившихся после пребывания в кадре с Даниэлем, и без того «3D» (как он их называл) глаз.       Тот как-то странно-сосредоточенно на неё посмотрел (или показалось?), но девушка решила не придавать этому большого значения.       Все вернулись к обсуждению, фотосессии (уже крайне безобидной: если только он не стоял по правую руку от неё), распитию лёгких коктейлей и просто дурачеству. То, что они могли себе позволить, пока находились в расслабленной компании друг друга.       Только карие зрачки весь вечер исследовали смущение и зажатость Вероники, принятые за неловкость, связанную с нежеланием находиться с ним рядом по определённым причинам.       Она это знала. Видела. И знала, что неловкость была совсем не той, какую он себе надумал.       Знала, что он надумал именно это. Читала по этому внимательному прищуру и оценивания со стороны.       Но молчала, пока не «подвернётся» удачный момент поговорить. Если вообще стоит. Всё и так предельно ясно. Не так? Но, вполне очевидно — не для него.

* * *

      Компашка разбрелась: кто — куда. Кавалеры вызвались проводить дам, а дамы, в основной массе своей, оказались самостоятельными и отказались. Кого-то ожидало такси, кого-то — вторая половинка. Кто-то просто не торопился домой и хотел «выгулять» своё вечерне-ночное, разыгравшееся после тусовки настроение в одиночестве.       Вероника была в их числе. Но и не была окончательно против компании Вегаса, оказавшегося, по велению судеб, бок о бок к ней. Идущим с ней по одной темнеющей улице, освещаемой, однако, обилием ярких витрин магазинов, уличными фонарями и фарами проезжающих машин.       Разговор не клеился. Обещался быть долгий — ведь им, за редким исключением, всегда было, о чём поговорить, что разделить, чем поделиться. Но «сегодня» настало тем днём, когда кто-то незаметно перешёл черту — и стало необъяснимо душно находиться в преступной близости друг от друга, дышать одним воздухом, носить в себе и не рождать вслух одни и же мысли.       Наконец, начал Даня:       — Ты сегодня была какая-то «не своя» весь вечер. Такая же красивая, но задумчивая. Надеюсь, не я этому поспособствовал? — игриво улыбнулся он, хотя до этого был весьма серьёзен.       Её пугала и расстраивала его такая смена настроения. Она хотела поговорить о важном, о том, что больше невозможно было в себе носить. А он выбрал путь извечного сопротивления через юмор.       Что ж, пусть так.       Она будет поддерживать ту маску, что носила весь вечер.       — Просто так сказались на мне положительные новости. — увильнула от прямой «исповеди» Журавлёва, мастерски рисуя на лице необременённую, искуственную радость.       До чего же быть не собой выматывает. А ей ещё быть не собой весь период съёмок второй части, а ещё нужно выдержать время до этого — их никто не освобождал от рабочих и не всегда встреч, включённых в подготовительный процесс. А нужно, также, чтобы ничего не поняли (и он — в том числе, на первом месте!) и после съёмок, до и после релиза...       — Синеглазка? — оторвал он её от скорбных представлений о её нелёгкой, даже тяжкой, девичьей доли. Он стал так её величать и в реальной жизни — не только устами своего Димы Барсова, который сделал его столь популярным. — Слышишь? — нет: она не слышала. И не хотела. Лучше ничего не слышать и не видеть, так свободнее. Но глупее. Ничего не поделаешь. — Я говорю: какие новости?       — Ну, по поводу продолжения. — соврала она.       Она, безусловно, была рада, что их историю продлили на вторую часть: однозначно было, что ещё рассказать про их «подопечных» в лице книжных персонажей, в которых все действующие актёры перевоплотились. Но её личная, нарастающая драма волновала, в этот раз, куда сильнее, чем драма старшеклассников, перетёкшая в серьёзное произведение с кучей событий и ответвлений.       — Да, согласен. Ещё кучу всего предстоит. Но главное — что мы будем вместе. Да, Ник?       Она не отозвалась. Неопределённо кивнула, даже не посмотрев в его сторону.       — Ник? Ты чего? Уже тренируешь силу воли Полины Тумановой и погружаешься в персонажа? — откровенно стебал её Вегас.       — Дань, извини, мне надо идти. — выпалила без предупреждения она. — Прости, что так резко. Но мне правда нужно многое обдумать и над многим поработать. Роль тяжёлая, так что... — уже не стесняясь того бреда, что приходилось придумывать, лишь бы поменьше смотреть в его глаза и побыстрее распрощаться с их обладателем, Журавлёва собралась было устремиться прочь, не договорив толком.       Но её поймал за руку партнёр и верный товарищ. К которому, на свой стыд, она стала испытывать то запретное, что не должна была и хотела прогнать из сердца всеми силами.       Но сначала пусть отпустит её руку! Почему его пальцы такие тёплые, а прикосновения бьют током? Не настоящим, конечно. Но «прожгло» ещё как.       — Ты что, серьёзно? До съёмок ещё прилично времени, не загоняйся. Всё успеем. Вместе потом порепетируем. Хорошо же до этого получалось.       Это была последняя капля. Вспомнив их репетиции в вагончике — во время которых, в частности, она так успела к нему привязаться и проникнуться их совместным времяпрепровождением, — Ника одёрнула руку и резко завершила:       — Думаю, мы отлично воплотимся в персонажей из второй части. Подарим зрителям массу классных впечатлений. Жаль, пока не могу пережить то же, что и они, — усмехнулась она, но не очень-то беззаботно, — ибо работа не позволяет отвлечься на всепоглощающую любовь. Так что, придётся брать всё из головы. Но тем и интересней.       — Так вот в чём дело. А я-то последние три часа думал, что с тобой случилось. А ты, кажется, только что озвучила причину своей перемены настроения.       — И что же у меня не так с настроением? По-моему, всё супер. Устала просто чуть-чуть.       — Тебе не хватает в жизни Полины Тумановой.       — Что? — переспросила она, чтобы удостовериться, к чему он клонит.       — Ник, а теперь давай серьёзно. Я могу напугать тебя, но я пожалею, если это не сделаю. Скажи, если я — полный кретин и всё не так понял. Усекла?       — Ещё раз: что? — уже теряла остатки самообладания Ника.       — Сейчас я тебя поцелую. И не как Туманову.       Не успела она хоть что-то возразить или прокомментировать, как его губы накрыли её, выбив из лёгких не только остатки воздуха, но и здравого смысла.       Они целовались посреди застывшей (в их сознании, не для толп людей, идущих мимо, разумеется) улицы, искушённые произошедшим по-полной. Их сердца и тела требовали кульминации этого поцелуя, но уже не на этом месте.       — Дань, поехали, пожалуйста, в отель. — попросила Вероника, бросая его губы, но не его: глядя преданно и с мольбой.       — А тебя родители-то отпустят?       Она тихонько «ударила» его локтём в бок, и он рассмеялся. Тотчас, однако, провозгласив:       — Понял. Поехали. Я сам уже другого исхода не вижу. — и в этом окончании не было ни намёка на шутку. Напротив: всё в нём было исполнено серьёзности, и это заставило её убедиться, что она всё делает правильно.       Такси быстро домчало их до места, где им вскоре предстояло уединиться на эту ночь. Безрассудную и полную чего-то, что они сами про себя не знали до этого мгновения.       — Ну что? Будем выгонять из тебя всё лишнее. И оставлять только самое необходимое.       Вероника моментально почувствовала, как щёки заливаются краской, но виду не подала.       Ей ещё нужно пережить этот вечер. А потом и умирать не страшно — разумеется, в переносном смысле: от схлестнувшей её волны смущения, очарования, безрассудства, желания и много-много другого.       Но, если он будет с ней на этом пути и на этой опасной волне — она готова.       В отеле, куда они приехали, первым делом нужно было обеспечить себе конфиденциальность. Но, слава богу, в довольно поздний час здесь уже не было настолько много людей, чтобы среди них нашлись те, кто прошёл бы мимо не просто так, а с плескающимся в глубине глаз удивлением и попыткой изведать, чем же двое актёров приехали — держась за руки — заниматься.       Веронику едва заметно «потряхивало» от предвкушения и волнения, но она стойко держала лицо.       Даниэль это видел и чуть крепче, в те или иные минуты, сжимал драгоценные пальцы, остывшие на ночной прохладе, но согретые им, в своей ладони. Она понимающе и с благодарностью переводила на него взгляд, и, когда его глаза и её встречались — точно яркая вспышка пронзала обоих посреди завораживающей полутьмы окружающего их города.       После получения на ресепшене ключа от выделенного им номера, поднимаясь на лифте на нужный этаж, они выдержанно молчали. Даже (ненадолго) отстранились: Даня отпустил ладонь Ники, и они облокотились спинами на стену лифта, стоя, правда, по отношению друг к другу всё ещё непозволительно близко.       Но, когда средство передвижения между этажами достигло своей конечной цели, и нужная дверь была найдена в просторах длинного коридора, а Даня галантно впустил девушку внутрь, было уже не до проклятой дистанции.       Всё, что они сдерживали по пути сюда — хлынуло рваным потоком наружу. Нежность, ласка, страсть, стремление обладать — и как можно скорее.       Все чувства обострились и, смешиваясь в едином коктейле, дали обоим почувствовать себя, наконец, в правильное время и в правильном месте. И с правильной «задачей» на предстоящую ночь — за которую, он был уверен, уже не даст ей шанса передумать в отношении всего, что между ними могло бы быть.       И речь не только о сексе.       Оказавшись прижатой к стене (прям как её героиня на той злосчастной афише-рекламе, настроение которой они старались передать тремя часами ранее) и взбаламученной тяжёлым дыханием партнёра, Ника сама, кажется, потеряла способность дышать и понимать происходящее.       И твёрдо пообещала себе отдаться ощущениям: своим и его. Не соображая, судорожно, о возможных (и сулящих ей глубокое разочарование, что наиболее вероятно) последствиях.       Пока он так жадно вдыхал её запах, прокладывал дорожку поцелуев по выгнувшейся ему навстречу от удовольствия шее, пока она, затуманенным рассудком, больше ни о чём не могла мечтать, кроме как о жарком продолжении — становилось совершенно невозможно ставить что-то ещё в своей голове на первое место.       На первом месте давно был он. И это — чёрт возьми, очевидно.       В тишине, нарушаемой движением от ветра невесомой шторы и прерывистым дыханием обоих, зародился несмелый разговор, касающийся их обоих.       — Меня твои родители потом убьют. — ни с того ни с сего констатировал Даниэль, вороша трепетным жестом её волосы, раскинувшиеся на подушке.       Сама она прижалась к нему, но не так крепко, как могла и хотела бы: что-то в ней всё ещё говорило, что нельзя доверять одному, подвернувшемуся случаю. И мужчине в её постели, который оказался здесь тоже по счастливому стечению обстоятельств.       Нужно доверять времени, поступкам, решительным шагам. Пока между ними было сладостное послевкусие прошедших, растянувшихся на целую вечность и пролетевших, как нечто неуловимое, минут. Взаимное притяжение — но вовсе не потому, что оно претендовало на ослепительный финал. И совсем никаких обещаний и гарантий, что могли бы дать он или она.       И ей оставалось покорно слушать то, что думает и озвучивает он по поводу ворвавшегося в их жизнь урагана непонятных чувств. Красивых, сумасшедших — но совсем необязательно достоверных.       — Ты второй раз говоришь про моих родителей. Мне начинать к ним ревновать? — пошутила она, но за этим скрывались реальная неуверенность и болезненное отрицание перехода на серьёзные темы.       Она ещё была не готова — чересчур разнеженна случившимся и донельзя напугана своими же, спроектированными, мрачными картинками в голове.       — Ну я же должен понимать, какая мера наказания меня ждёт за то, что утащил принцессу из замка. — лукаво улыбнулся он, продолжая гладить её и ловить её реакции сквозь едва различимые блики с улицы.       — Ты ещё и не утащил... — заметила, покрываясь очередной волной смущения, поднимая эту щекотливую тему, Вероника.       Он ведь наверняка не имел в виду, что собирается украсть её насовсем? Или он вообще шутит?       Как сложно выстраивать коммуникацию и планы на будущее, когда у вас разница — десять лет, позади и впереди — долгие съёмки, которые могут как поспособствовать развитию вашего странного романа, так и изменить всё в худшую сторону. А ты до дрожи боишься спросить напрямую.       — Если ты про сегодня — то ничего страшного. Они поймут. Скажу, что задержалась после мероприятия, переночевала с кем-то из коллег в отеле в одном номере. Женского пола. — уточнила она, глядя на его погрустневшую, но всё ещё ехидную ухмылку.       — Это важное уточнение. На самом деле, нет. Я не про сегодня. Вернее, не только. Я — в целом.       Сердце пропустило удар. Ноги, и без того ватные — после того, что случилось на этих, с первого взгляда, невзрачных простынях, ещё больше ослабли: в ожидании следующих слов.       Она была уверена, что их ждёт горький исход через какое-то время. Но сама же упорно не хотела этому верить и на это полагаться. Наверное, идеальным выбором было остаться в моменте — и она его сделала.       Пока не услышала:       — Мне же нужно будет украсть тебя потом. Насовсем.       Пульс забился. Он использовал это слово, в самом деле?       В ушах стало звонко, а в глазах — совсем темно. Она закрыла их и зажмурилась, пытаясь вернуть в них «трезвый» взгляд. Отречься от окружающей обстановки. Но Даня легонько потряс её за плечо, заставляя открыть их и заново «вернуться» к нему, пока тот продолжал говорить (а она — рассыпаться на осколки):       — Я же уже не смогу без тебя, невыносимая.       — Чего это я невыносимая? — ничего, кроме этого, она пока не смогла произнести.       — Тебя это волнует? Ладно, я скажу. Потому что ты окончательно заставила меня убедиться в том, что я уже не смогу жить как-то по-другому, если не буду видеть тебя. Твои глаза. Твою эту улыбку невозможную. Я уже не представляю себя без твоей способности рассмешить меня какой-то чушью, которую ты произносишь так уверенно, словно придумала нечто гениальное.       — Эй! Я не говорила, что я гениально шучу, но я смешно шучу. — хотя, на самом деле, ей было не до обид, а до кое-чего другого, Вероника не смогла проигнорировать эту его ремарку.       — Да никто и не спорит. Я же тебе не о том говорю. Я говорю, что я люблю тебя. Понимаешь? Кажется.       Пауза. Она молчит, не способная больше ни на какие ответные слова.       Он терпеливо ждёт. Хотя и ему самому нужна эта остановка — он непозволительно долго собирался это сказать и сам же отрицал возможность такого исхода.       — Так любишь или «кажется»? — тише, чем следовало, выронила девушка, осторожно поднимая взгляд на него: не хотелось упустить ни малейшей смены мимки, настроения, ни единого сосредоточенного выражения лица или, наоборот — дерзкой улыбки.       С этой минуты он перестал быть для неё Даней Вегасом — партнёром (по картине), другом, да кем угодно. И превращался от и до в настольную книгу. Чтение которой являлось самым захватывающим и ни с чем не схожим занятием.       — Я хочу быть с тобой честным, Ник. Я не знаю, что я на самом деле чувствую. — очередной сердечный удар. Но она мужественно терпела и держалась. — Может, это смесь того, что мы пережили на площадке и что пережил мой герой, его чувства, откликнувшиеся во мне. Но, с другой стороны... Мы уже давно — в реальной жизни. И, если есть, чему откликаться — значит, это действительно «то самое». — он остановился, собирая в себе всю смелость для продолжения. — Я не так давно пережил окончание одних довольно долгих отношений, развод — ты всё это знаешь.       Она не в подробностях знала ту историю и её окончание — скорее, поверхностно. Из сплетен и домыслов. К нему лезть не хотела: зачем расстраивать человека разговорами, на откровенность которых она не имеет права посягать?       Но что-то она, всё же, знала. Знала, что он ненадолго закрылся в себе. Что решил больше не подпускать к себе никого для новых отношений — временно (но он сам не подозревал, насколько это затянется).       Пошутил, к слову, однажды: «разве что, вон — её» — показывая на Нику.       Она поддержала юмор. Но через какое-то время стало ничуть не смешно...       Но её муки вознаграждались этой ночью и его аккуратными, взрослыми, степенными, доверительными признаниями на скомканных простынях.       — Хоть я и давно отпустил, как я думаю, эту ситуацию, я не ожидал, что так скоро меня опять «затянет». Но меня «затянуло». И я не могу сказать, что я недоволен.       — Ещё бы: это же я. — сама не поняла, как произнесла, Вероника. Видимо, шок в ней был сильнее, чем способность адекватно резонировать.       Он рассмеялся.       — Да, малышка. Так что, возвращаясь к началу нашего разговора: придётся мне наведаться к твоим родитетелям и зарекомендовать себя в лучшем смысле перед ними. Иначе — всё пропало.       — Ничего: я выступлю твоим личным адвокатом. — она дотронулась до его носа кончиком пальца и смазанно скользнула по нему. Почему-то именно этот жест понадобился ей, дабы убедиться: он здесь. Живой. Тёплый. Её. Уже никуда не денется.       Если, разве что, сама не попросит.       — Адвокат Вероника Журавлёва. А что, звучит. Может, тебе и профессию поменять? — с видом непризнанного гения предложил Даня.       — Ну нет. Мои педагоги в театральном расстроятся, да и я тоже. И потом: кто будет с тобой изображать химию во второй части? Уже не за горами, между прочим. — переводить все стрелки на вымышленных людей, коими они притворялись в кадре, было проще, чем открываться самой.       Она это признавала и давала себе время «вылечиться». А пока — Вегас, его рука — на её, их новая, ещё не до конца понятная и принятая, но иная реальность. И его очередное:       — По-моему, нам и первой хватило. Вот к чему привело.       Та улыбнулась, понимая, что она так и не устояла перед чарами Даниэля. Да и кто устоял бы?       — Ты-то согласна меня терпеть? — неожиданно задал вопрос он.       Вероника мигом состроила хитрую рожицу.       — На плошадке «По осколкам твоего сердца»? Или вообще?       — Ну, мы вроде сейчас не на площадке.       — Резонно. — она взяла небольшую паузу, чтобы помучить интригой его. — Согласна, Даниэль Вегас.       — Ой, да ладно, чего уж сейчас так официально. Я с самого первого дня у тебя был «Даня». Хоть ты и жаловалась, что боялась меня.       — Я не жаловалась, я правда боялась!       — Ну теперь не боишься, надеюсь?       — Теперь — другое дело.       Они засмеялись уже синхронно, поближе прижимаясь друг к другу с целью согреться теплом второй половинки.       Ночь ещё оставляла впереди себя место для любви, удовольствия, нежности и немного — размышлений. Но они решили посвятить её необходимому, для завтрашней бодрости, сну.       И снам, в которых сюжеты, отныне, были даже чуть хуже и скучнее, чем в реальной действительности. Ведь за их пределами они были вместе — и им предстояло многое, но самое счастливое их ожидало уж точно.