お休みなさい (Oyasuminasai)

Ты не спишь. Поначалу тебе ещё кажется, будто ты всего лишь лежишь с раскрытыми глазами: ночь, телефон у подушки, неподвижный потолок над лицом, сбившееся к ногам одеяло, влажная с одной стороны наволочка, к которой неприятно липнет щека. Кожа под глазами горит, словно её долго и методично тёрли грубой тканью; впрочем, ты всего лишь плакала. Всего лишь — превосходное слово для состояния, в котором тело ведёт себя так, будто его медленно выворачивают через горло. Ты моргаешь. Глаза режет. Комната остаётся прежней. Шкаф. Стул. Зарядка возле кровати. Стакан с водой, к которому ты не притрагивалась уже несколько часов. Вода стоит ровно и тихо, с оскорбительным правом на покой. От этой неподвижности хочется схватить стакан и швырнуть его в стену, чтобы хотя бы что-нибудь разбилось сообразно порядку вещей. Телефон лежит рядом. Ты знаешь, что прикасаться к нему не следует. Ты прикасаешься. Пальцы слушаются не сразу. Большой палец скользит по экрану, задевает чужие значки, возвращается назад. Тело с унизительным упорством проваливает простейшие действия, подобно тому как мир сегодня провалил свою единственную приличную обязанность: оставить живого человека живым. Разблокировка. Мессенджер. Его имя. Оно на месте. Буквы стоят ровно. В них нет трещины, нет траурной отметины, нет той ясной и страшной перемены, которую, казалось бы, обязана оставлять смерть. Имя не потемнело, не осыпалось, не сделалось чужим. Оно просто лежит среди прочих имён, будто обычный контакт, обычная переписка, обычная дверь, в которую можно постучать. Ты смотришь. Постепенно буквы распадаются. Они не исчезают; хуже — перестают быть человеком. Становятся чёрточками, крючками, знакомым набором знаков, который ещё вчера мозг без труда превращал в голос, в лицо, в манеру писать, в живую привычку. Теперь он не может. Или не хочет. Или уже всё понял, но уклоняется от прямого доклада, поскольку мозг, разумеется, трус и мелкий чиновник. Ты открываешь переписку. Последние сообщения лежат слишком спокойно. Они ещё не знают, что стали последними. В этом их особая мерзость: обычные слова, бытовые фразы, незначительные куски жизни, которые не успели понять, что их назначили доказательством. Ты читаешь одно сообщение. Потом другое. Потом снова первое. Ты ищешь в них знак. Предупреждение. Скрытый смысл. Хоть какую-нибудь зацепку, которую можно было бы раскопать ногтями и сказать: вот здесь было видно, здесь мир оставил подсказку, здесь ещё можно было успеть. Ничего. Просто он писал. Просто ты читала. И где-то между этими двумя простыми действиями появилась смерть, села посередине, как незваная гостья, и осталась там с безупречным нахальством вечной квартирантки. Ты нажимаешь на поле ввода. Снизу появляется клавиатура. Пустая строка ждёт. Ты пишешь:

я не понимаю

Смотришь. Стираешь. Пишешь:

ты где

Стираешь. Пишешь:

пожалуйста

Стираешь. Пальцы начинают дрожать. Телефон едва не выскальзывает из ладони. Ты сжимаешь его сильнее, до боли в костяшках, словно можешь удержать не пластик и стекло, но сам факт его существования. — Нет, — говоришь ты. Голос выходит хриплым, сухим, постаревшим. Ты садишься на кровати. Одеяло сползает с плеч, воздух касается мокрой шеи, и тебя передёргивает. В груди тесно. Даже не больно — тесно, будто внутри оставили слишком большой камень, а лёгким теперь приходится протискиваться по краям и изображать дыхание. — Нет, — повторяешь ты. — Нет. Нет. Нет. Слово быстро пустеет. Маленький звук, которым человек пытается приказать мирозданию отменить уже совершённое. Удивительно жалкая технология. Люди за тысячи лет построили корабли, изобрели операции на сердце, интернет, оружие, способное стирать города, и всё же перед смертью у них остаётся лишь это убогое “нет”. Ты открываешь его профиль. Фотография. Имя. Следы жизни, аккуратно разложенные по интерфейсу. Всё выглядит так, будто он просто не в сети. Будто занят. Будто спит. Будто потом проснётся, увидит твои сообщения и ответит чем-нибудь своим, обычным, живым. На одно мгновение ты представляешь это с такой ясностью, что в теле что-то отпускает. Потом память ударяет под рёбра. Он не спит. Ты сгибаешься вперёд. Плач приходит резко, без милостивого подъёма. Тело просто ломается посередине. Плечи дёргаются, горло издаёт мокрые, уродливые звуки. Ты закрываешь рот ладонью, хотя в комнате никого нет. Стыд, видимо, тоже бессмертен: мелкий паразит, который цепляется за человека даже на пепелище. Ладонь быстро становится влажной. Слёзы текут между пальцами, по запястью, под рукав. Ты произносишь его имя. Один раз. Потом ещё. Потом так часто, что оно начинает царапать язык. — Ты же был, — говоришь ты в темноту. — Ты был. Я помню, что ты был. И сразу приходит следующий вопрос.

Если человек был, почему этого недостаточно?

Если ты помнишь его голос, отчего он не звучит?

Если сохранилась переписка, почему она не открывает проход туда, где он ещё способен ответить?

Если мир устроен хоть сколько-нибудь разумно, по какой отвратительной причине в нём существует кнопка “удалить чат”, но отсутствует кнопка “вернуть”?

Ты начинаешь злиться. Не на кого-то одного. На всю конструкцию целиком. На тело, которое умирает. На время, идущее в одну сторону с дисциплиной мерзкого солдата. На сердце, способное остановиться; на сахар, способный убить; на сосуд, который может лопнуть; на клетку, предающую своего хозяина; на дыхание, которое однажды не приходит. На то, что человек состоит из хрупкого мяса, а все вокруг почему-то ведут себя так, будто это приемлемая договорённость.

Как вообще можно любить кого-то, если его присутствие на земле зависит от набора органов?

Как можно привыкать к голосу, которому нужны кровь, кислород, нервы и случайность?

Как можно строить дружбу на существе, которому однажды станет невозможно написать?

Ты не знаешь. Никто не знает. Все только ходят, говорят, покупают хлеб, отвечают на сообщения, откладывают важное на потом. Огромная цивилизация смертных существ, почти каждое из которых делает вид, будто смертность — слух, дурно проверенная новость, чей-то неприятный преувеличенный рассказ. Ты снова смотришь на телефон. Экран гаснет. Комната темнеет. В чёрном стекле видно твоё лицо: распухшие глаза, мокрые щёки, рот, всё время кривящийся, как у ребёнка перед новым приступом плача. Ты не узнаёшь себя. Или узнаёшь слишком ясно. — Куда ты делся? — спрашиваешь ты. Ответа нет. И вот это страшнее всего. Даже не смерть. Тишина после вопроса. Смерть не спорит, не объясняет, не оправдывается. Она не приходит с лицом и речью. Она просто забирает человека из всех мест, где ты могла бы до него дотянуться, и оставляет тебе предметы: имя, фото, старые фразы, пустую строку ввода. Ты ложишься обратно. Телефон остаётся у груди, тяжёлый и тёплый, как маленький бесполезный орган. Ты держишь его обеими руками. Не отпускаешь. В какой-то момент перестаёшь понимать, плачешь ли ещё или лицо продолжает течь по инерции. Ты не помнишь, как засыпаешь. Темнота просто становится белой. Сначала тебе кажется, что ты открыла глаза на свет. Потом приходит понимание: света здесь нет. Есть только белое пространство. Пол. Стены. Потолок, если он вообще существует. Всё одного цвета, ровного, вычищенного до тошноты. Белизна давит своей пустотой. В ней взгляду не за что зацепиться: ни щели, ни пятна, ни тени, ни угла, куда можно было бы спрятать хоть одну нормальную человеческую мысль. Ты стоишь босиком. Пол под ногами лишён холода. Он лишён вообще всякого свойства, словно кто-то забыл выдать этому месту температуру. Перед тобой стоит стол. На столе — ноутбук. Старый, тёмный, раскрытый. Экран включён. Рядом лежит скетчбук. Чуть дальше — салфетка, сложенная квадратом. На ней тёмное пятно, похожее на высохшую воду. Ты не хочешь думать о том, что вода не бывает такого цвета. На экране мигает строка.

WELCOME TO WHITE SPACE.

Ты смотришь на слова. Потом закрываешь глаза. — Нет, — говоришь ты. — Пожалуйста, нет. Когда ты открываешь их снова, строка уже изменилась.

YOU HAVE BEEN LIVING HERE FOR AS LONG AS YOU CAN REMEMBER.

Ты смеёшься. Один раз. Сухо. Без радости. Смех ломается и превращается во всхлип. — Я ничего не помню, — говоришь ты. Экран мигает.

THAT IS THE POINT.

Ты отступаешь. На столе лежит нож. Ты не заметила его сразу. Чёрная рукоять. Узкое лезвие. Он лежит чрезмерно аккуратно, с безмятежностью вещи, давно осведомлённой о собственном назначении. — Уберите это, — говоришь ты. Никто не убирает. Белое пространство молчит. Где-то рядом шуршит ткань или шерсть. Ты оборачиваешься. На полу сидит маленький чёрный кот. Он смотрит на тебя тёмными влажными глазами. Хвост обёрнут вокруг лап, усы едва дрожат. В этой белизне он кажется невозможным, как пятно, которое не удалось отстирать. — Ты не Мяво, — говоришь ты. Кот моргает. — Нет. Голос у него низкий, тихий, не вполне человеческий, будто кто-то говорит через стену, прислонившись к ней лбом. Сердце поднимается к горлу. — Тогда кто ты? Кот смотрит на стол. — То, что осталось рядом. — От него? — От тебя. Ты сжимаешь пальцы. — Я не хочу загадок. — Тогда зачем ты пришла в место, сотканное из них? Ты хочешь ответить зло. Сказать, что не приходила, что тебя сюда вытащили, что тебя вообще никто не спрашивал, как это обычно и бывает в лучших традициях человеческого существования. Но слова вязнут. Какая-то часть тебя понимает: ты сама держалась за телефон, как за дверную ручку. Сама повторяла его имя, пока оно не стало заклинанием. Сама пыталась выцарапать из переписки проход. Ты садишься на пол. Ноги подгибаются быстро. Белая поверхность гладкая, чистая, непристойно стерильная для человека, который внутри весь в крови, слюне, соплях, соли и вине. Эта чистота почти оскорбительна. — Он действительно умер? — спрашиваешь ты. Кот молчит. Ты поднимаешь на него глаза. — Скажи. — Ты уже знаешь. — Я слышала. Это другое. Кот чуть наклоняет голову. — Что именно другое? Ты открываешь рот. Ответ приходит не сразу. Слышать — значит принять слова. Знать — значит позволить телу согласиться. Твоё тело не согласилось. Оно всё ещё ждёт уведомления. Всё ещё прислушивается к невозможному. Всё ещё хранит место под его ответ, как глупая собака у двери. — Если человек умер, — медленно говоришь ты, — почему во мне он всё ещё живой? Кот не перебивает. — Почему я могу вспомнить, как он писал? Почему знаю, что ему бы понравилось? Почему слышу его реакцию на вещи? Почему он сейчас занимает во мне больше места, чем многие живые люди? Ты прижимаешь ладонь к груди. Сердце бьётся часто, слишком часто. Внутри больно, будто каждая мысль цепляет рёбра изнутри. — Если смерть настоящая, почему память ей не подчиняется? Если память настоящая, почему она ничего не возвращает? Что из этого вообще считается человеком? Тело? Голос? Переписка? То, что я помню? То, что он любил? Его любимая игра? Его страхи? Его смех? Где он теперь, если всё это осталось, а его самого нет? Кот садится ближе. — Ты спрашиваешь не меня. — А кого? — Мир. Ты смеёшься. Тише. Злее. — Мир отвечает? — Нет. — Тогда зачем он? Кот не мигает. — Ты хочешь смысл или отмену? Вопрос попадает точно под кожу. Ты опускаешь голову. Слёзы падают на белый пол. Они не впитываются, лишь лежат маленькими блестящими точками, словно даже это место не знает, как обращаться с человеческой водой. — Отмену, — говоришь ты. Голос почти исчезает. — Я хочу отмену. Хочу, чтобы это оказалось неправдой. Хочу проснуться до новости. До сообщения. До того момента, где кто-то произнёс, что он умер. Хочу попасть в день, где он ещё не стал мёртвым. Хочу написать ему всё, чего не написала. Ответить на каждое сообщение. Быть лучше. Быть там. Знать. Успеть. Ты стискиваешь зубы, но плач всё равно прорывается. — Я хочу невозможного. Кот говорит: — Да. Никакого утешения. Просто согласие. От него становится хуже. И честнее. Ты закрываешь лицо руками. Пальцы пахнут кожей, солью и телефоном. Даже здесь, в этом вымышленном белом месте, ты всё ещё чувствуешь себя телом: мокрым, усталым, тяжёлым телом, не выдерживающим собственной головы. — Почему он? — спрашиваешь ты. — Почему в восемнадцать? Почему вообще кто-то может умереть в восемнадцать? Это же даже не возраст. Это черновик. Начало предложения. Кот молчит. — Он любил такие истории, — продолжаешь ты. — Про травму. Про психику. Про смерть. Про то, как люди ломаются. Он понимал сложное. Ему нравилось разбирать боль, смотреть в неё, думать. Как будто, если думать достаточно глубоко, однажды станет яснее. Ты поднимаешь лицо. Белое пространство плывёт сквозь слёзы. — А теперь я думаю, думаю, думаю, и яснее не становится. Только хуже. Чем больше я понимаю, тем меньше способна понять. Смерть не похожа на тему. Она не раскрывается. Она просто стоит. Как стена. Как тупая белая стена без ручки. На экране ноутбука появляется новая строка.

OPEN THE DOOR.

Ты поворачиваешь голову. Вдалеке стоит дверь. Белая. Простая. С чёрной ручкой. Она появилась без звука. В этом месте всё важное возникает именно так: с видом вещи, которая всегда была здесь и терпеливо ждала, пока ты ослабеешь. Ты не встаёшь. — Нет, — говоришь ты. Экран мигает.

OPEN THE DOOR.

— Нет. Кот смотрит на тебя. — За ней может быть он. Ты резко переводишь взгляд на кота. В груди вспыхивает такая боль, что дыхание почти обрывается. — Не смей. — За ней может быть его образ. — Это не он. — Ты не знаешь. — Знаю! Ты кричишь, и голос отскакивает от белого пространства плоско, без эха. Даже акустика здесь, видимо, слишком надменна, чтобы признавать твоё отчаяние. Ты встаёшь, но к двери не идёшь. Просто стоишь, покачиваясь от слабости. Ноги ватные. Живот сводит. В голове шумит. Тебе хочется упасть, удариться, проснуться, исчезнуть, вырвать из себя всё, что ещё способно чувствовать. — Если я открою, — говоришь ты, — и там будет он, я захочу остаться. Кот молчит. — Если там окажется пусто, я не выдержу. Кот продолжает молчать. — Если там будет что-то похожее на него, я поверю. На секунду поверю. А потом пойму. И мне придётся потерять его ещё раз. Ты смотришь на дверь. Ручка чёрная. Маленькая. Обычная. Самое страшное в ней именно это. Ни зубов, ни крови, ни глаз, ни шипов. Простая ручка, которую можно нажать. Всё наиболее ужасное в жизни обычно имеет удобную форму: уведомление, звонок, врачебную фразу, лестницу, дверную ручку. На ноутбуке строка повторяется.

OPEN THE DOOR.

Ты подходишь к столу. Садишься перед ноутбуком на пол. Колени подтягиваешь к груди. Нож лежит сбоку, в пределах руки. Ты не берёшь его. Смотришь на экран так, будто тот обязан объяснить устройство вселенной, раз уж позволил себе командовать. — Что такое смерть? — спрашиваешь ты. Экран не отвечает. — Место? Событие? Ошибка в теле? Возврат? Конец? Переход? Чёрный экран? Сон без того, кто спит? Его нигде нет, или он теперь во всех местах, где я его помню? Тишина. — Если души существуют, почему они не пишут? Если душ нет, почему любовь не умирает вместе с телом? Если всё химия, отчего химия так болит? Если всё случайность, почему боль такая точная? Кот ложится рядом, вытягивает передние лапы. — Ты хочешь, чтобы смерть была логичной. — Да. — Она не обязана. — Тогда я её ненавижу. — Это ближе к правде. Ты поворачиваешься к нему. — А правда помогает? — Нет. Ты киваешь. Почти спокойно. Потом снова начинаешь плакать. Теперь без крика. Слёзы просто идут. Лицо устало сопротивляться. Губы дрожат, подбородок болит, горло саднит. Ты дышишь ртом, потому что нос заложен. Каждый вдох шершавый, каждый выдох слабый. Плач становится работой тела: липкой, животной, унизительно земной. В нём нет очищения. Только усталость. Дверь стоит вдалеке. Ты её не открываешь. За ней что-то звучит. Очень тихо. Может быть, смех. Может быть, память. Может быть, издевательство места, которое научилось говорить твоими надеждами. Ты закрываешь уши ладонями. Звук остаётся. Он уже внутри. — Я не хочу забывать, — говоришь ты. — Но помнить тоже больно. Кот отвечает: — Поэтому здесь бело. Ты смотришь на стены. — Чтобы ничего не помнить? — Чтобы помнить лишь то, что сможешь вынести. Ты усмехаешься сквозь мокрое лицо. — Плохо работает. — Ты всё ещё здесь. — Это не доказательство. — Нет. Это состояние. Ты опускаешь руки. Внутри поднимается странная злость. Маленькая, упрямая, почти жалкая. Она не исцеляет, не делает сильнее, не вручает тебе броню и флаг. Просто не позволяет лечь лицом в пол и раствориться в белом. — Он любил OMORI, — говоришь ты. Кот слушает. — Он любил истории, где боль не объясняют до конца. Где милое становится страшным. Где память врёт, потому что правда слишком тяжела. Где человек может жить в комнате, которую сам построил, и годами не понимать, что это тюрьма. Ты смотришь на ноутбук. — Значит, если я напишу это, он поймёт? Кот долго молчит. Края двери вдалеке темнеют. — Он не сможет ответить, — говорит кот. Ты зажмуриваешься. Фраза режет чисто. Без злобы. От этого больнее. — Я знаю. — Но ты всё равно можешь говорить. — Зачем? Кот поднимает голову. — Потому что любовь ищет форму, когда теряет адрес. Ты сидишь неподвижно. Слова оседают внутри не утешением, скорее тяжестью. Камень остаётся камнем, просто теперь у него появляется название. Ты кладёшь телефон на стол. Ты не знала, что всё ещё держишь его в руке. Экран загорается сам. Пустая строка ввода. Его имя наверху. Ты смотришь долго. Потом медленно печатаешь:

я не понимаю

На этот раз не стираешь. Следующая строка даётся труднее.

почему ты мне ничего не сказал...

Пальцы дрожат. Иногда нажимаются не те буквы. Ты исправляешь. Плачешь. Дышишь. Снова пишешь.

я не знаю, есть ли место, где ты можешь это увидеть

Ты останавливаешься. Белое пространство вокруг становится гуще. Тише. Дверь всё ещё ждёт. Нож всё ещё лежит на столе. Кот всё ещё рядом. Легче не становится. Ты пишешь дальше.

но я попробую сделать для тебя историю

После этих слов экран перестаёт мигать. Пространство не меняется. Небеса не раскрываются, мёртвые не возвращаются, дверь не распахивается, мироздание не выдаёт справку с печатью и понятным объяснением. Какая внезапность: бюрократия вселенной снова не обслуживает живых. Но внутри тебя что-то двигается. Не надежда. Не принятие. Для таких чистых слов ещё слишком рано. Просто крошечное движение там, где всё казалось мёртвым. Палец, шевельнувшийся под завалом. Ты прижимаешь ладонь к груди. Сердце бьётся. Плохо. Больно. Неровно. Ты снова начинаешь плакать. Уже без попытки остановиться. Белое пространство принимает этот звук, не утешая и не перебивая. Оно просто держит его в себе, как комната держит человека, который пока не может выйти.

***

Ты берёшь нож. Рукоять ложится в ладонь с неприличным удобством. Тёплый пластик, гладкий, почти одушевлённый; от этого становится лишь гаже. Даже здесь, в белом пространстве, предметы умеют изображать достоверность. Прекрасно. Психика возвела комнату, расставила реквизит, положила орудие в пределах руки и теперь, с безмолвной жестокостью плохого режиссёра, ожидает, что ты сама доведёшь сцену до положенного конца. Ты смотришь на лезвие. Оно не блестит. Просто существует. Узкая матовая полоса, ровная, спокойная, терпеливая. У ножа нет сомнений, и в этом его низкое превосходство над тобой. — Если я это сделаю, игра закончится? — спрашиваешь ты. Кот смотрит на тебя снизу вверх. — Игра редко завершается там, где игрок ожидает увидеть конец. — Не умничай. — Ты сама привела меня туда, где прямые ответы быстро портятся. Ты сжимаешь рукоять крепче. Пальцы болят. Костяшки светлеют. Тело уже всё поняло и теперь сопротивляется без слов: живот втягивается, дыхание мельчает, плечи поднимаются, будто грудь можно спрятать от собственной руки. Глупое, честное тело. Оно всё ещё хочет жить, хотя ты уже несколько часов не понимаешь, каким образом жизнь смеет продолжаться после таких известий. — Он бы понял, — говоришь ты. Кот молчит. — Он бы понял, почему я здесь. Почему я не могу просто проснуться. Почему не могу принять. Почему мне нужно дойти до самого края, посмотреть вниз и спросить: а вдруг там наконец объяснят хоть что-нибудь? Ты подносишь нож к себе. Медленно. Без благородной решимости, без торжественности, без той нелепой красоты, которую любят приписывать гибели люди, никогда не видевшие, как уродливо трясутся руки у живого человека. Лезвие касается ткани. Сквозь неё проступает тупой холод металла, и живот сразу становится чужим: напряжённым, испуганным, отпрянувшим внутрь себя. — Ты уверена? — спрашивает кот. Ты смеёшься. Смех выходит мокрым и надломленным. — Нет. Разумеется, нет. Кто вообще бывает уверен в таких вещах? На ноутбуке мигает строка.

ARE YOU SURE?

Ты смотришь на экран и чувствуешь, как злость поднимается из живота к горлу. Маленькая, горячая, бесполезная злость. Она никого не спасает; просто не позволяет распасться в тишине. — Нет, — говоришь ты. — Я ни в чём не уверена. Экран мигает снова.

ARE YOU SURE?

— Нет! Голос срывается. — Я не уверена, что он где-то есть. Не уверена, что он меня слышит. Не уверена, что после смерти остаётся хоть что-нибудь, кроме вещей, с которыми живые потом не знают, как обращаться. Не уверена, что память честна. Не уверена, что смогу написать эту историю. Не уверена, что завтра встану. Не уверена, что когда-нибудь перестану ждать его ответа. Ты тяжело дышишь. Белое пространство хранит своё отвратительное равнодушие. — Но я знаю, что не хочу оставаться здесь. Не хочу сидеть в этой комнате, где всё вычищено до пустоты. Не хочу ждать у двери, к которой боюсь приблизиться. Не хочу, чтобы нож лежал рядом и притворялся ответом. Кот тихо говорит: — Тогда не отдавай ему право отвечать. Ты застываешь. Эти слова не приносят утешения. Они раздражают почти до тошноты, потому что в них есть правда, а правда сейчас выглядит как очередная разновидность жестокости. — А что мне делать? — спрашиваешь ты. — Просто жить? Кот смотрит на тебя долго. — “Просто” придумали те, кому хотелось говорить о чужой боли с безопасного расстояния. Ты закрываешь глаза. Перед внутренним взглядом появляется его имя. Имя, закреплённое в переписке, как табличка на запертой двери. Ты шепчешь: — Я не иду к тебе. Голос дрожит так сильно, что слова почти теряют форму. — Слышишь? Я не иду к тебе. Я хочу проснуться. Хочу выйти. Хочу, чтобы это место перестало изображать понимание моего горя лучше, чем я сама. Движение случается коротко. Мир не взрывается. Музыка не начинается. Белизна не обрушивается в бездну и не дарует никакого величественного финала. Сначала приходит только грубая, ясная боль, настолько земная и настоящая, что все вопросы на мгновение отступают, как толпа от упавшего тела. Ты вскрикиваешь. Звук получается маленьким, сдавленным, почти злым. Колени подкашиваются. Ты опускаешься на пол. Ладонь скользит по белой поверхности. Нож утрачивает вид предмета и становится ошибкой, которую рука совершила прежде, чем душа успела понять её до конца. Кот оказывается рядом. Его морда расплывается перед глазами. — Это выход? — спрашиваешь ты. Голос звучит так, будто принадлежит кому-то другому. Кот смотрит на тебя с усталостью существа, слишком много раз видевшего один и тот же человеческий обман. — Нет. Ты пытаешься вдохнуть. Воздух приходит не сразу. — Но в игре… — Это не игра. Белое пространство начинает сереть по краям. Стол теряет очертания. Ноутбук мигает, буквы расползаются, словно по ним провели мокрой ладонью. Дверь вдалеке становится плоской, нарисованной, фальшивой. На экране проступает новая строка.

THIS IS NOT HOW YOU REACH HIM.