Принять себя

***

— Эллиот. Элли. Слышишь меня, соня? Эллиот открыл глаза и увидел лицо Шанса впритык к своему. Серые пряди упали на лоб, яркие, игривые глаза, изо рта пахнет знакомым никотином и жвачкой. — Ты проспал лекцию, — доверительно сообщил Шанс. — Я уже сходил, принёс тебе кофе. И нет, я его не пил, хотя очень хотел. Он сунул Эллиоту в руки стаканчик и откинулся на спинку стула, который притащил к кровати друга. Эллиот сел, хрипло выдохнул, сделал глоток — латте, с большим количеством молока и сахара, как он любит. Внутри потеплело, далеко не от напитка. — Спасибо, — просипел он. — Не за что, спящая красавица. О, кстати, ты вчера во сне мямлил моё имя. Эллиот поперхнулся. Суженные зрачки в форме звезд уставились на беспечного соседа. — Что?! — Три раза. Сначала тихо, потом громче, а потом так жалобно: "Шанс, не уходи". Я чуть не расплакался, серьёзно. — Шанс ухмыльнулся, но в голосе сквозила та самая привычная нотка — полу-шутка, полу-правда. — Мне теперь думать, что это значит? Эллиот сжал стаканчик так, что крышка треснула. Щеки вспыхнули. Скорее от смущения и гнева. — Это ничего не значит. Ты приснился мне сдающим экзамен по кулинарии. Я за тебя испугался. — Ой, какой заботливый. — Шанс хлопнул его по плечу и легко, как ни в чём не бывало, провёл ладонью по спине — просто так, мимоходом, привычным жестом. — Вставай, кофе стынет. И вообще, ты мне нужен живым, кое-кто должник за вчерашний ужин. Эллиот смотрел ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле. Шанс уже стоял в дверях, натягивая свой пиджак, даже не обернулся. Он просто друг. Подобное отвратительно. Не выдумывай. А если нет? Заткнись.

***

Они жили вместе полтора года. Эллиот знал всё о Шансе: тот ненавидит супы, зато может съесть 2 коробки пиццы за раз; что он храпит, если засыпает не на боку; что у него есть привычка петь в душе так фальшиво, что соседи сверху стучат по батареям; он боится одиночества, но никогда не признается. А Шанс знал всё об Эллиоте: Он просыпается от любого шороха, он перепроверяет замки перед сном трижды. Что у него есть старая фотография сестры, которую он прячет в тетради по английскому. И что он никогда — ни разу за полтора года — не позволил себе ответить на прикосновение. Хотя это то, как серовласый предпочитает называть. Он не хочет говорить прямо — гомофобия. Они сидели в зале в час ночи, когда в общаге выключили горячую воду. Шанс растянулся на продавленной кровати, положив ноги на колени Эллиоту. Блондин не отодвинулся. Он сидел с учебником, делал вид, что читает, и не дышал. — У тебя пульс зашкаливает, — заметил Шанс, не открывая глаз. — Я чувствую, как у тебя нога трясётся под моими пятками. — Эээ... Мне просто холодно. — В комнате двадцать три градуса. Идиот. Эллиот молчал. Шанс приоткрыл один глаз, хитрый, кошачий. — Я могу убрать ноги, если тебе некомфортно. — Не надо. Слово вырвалось быстрее, чем Эллиот успел подумать. Шанс медленно улыбнулся — не своей обычной кривой ухмылкой, а чем-то мягким, почти нежным. — Так и будешь всю жизнь делать вид, что я тебе просто друг? — спросил он в потолок. — Ты мне друг, — глухо ответил Эллиот. — Друг, который кладёт ноги тебе на колени в час ночи. Друг, который знает, что у тебя аллергия на холод, какими мазями пользуешься почти каждый вечер и что ты плачешь над детскими мультфильмами, пусть и делаешь вид, что тебе всё равно. — Шанс... — Что Шанс? — Шанс сел резко, спустил ноги на пол, развернулся к нему лицом. — Ты знаешь, почему я с тобой всё ещё в одной комнате? Мне предлагали переселиться к Айтраппеду, там больше места и розетки ближе к кровати. Я отказался. Потому что я хочу засыпать и просыпаться рядом с тобой. Хочу чувствовать твоё тепло. Хочу, чтобы ты меня обнял хоть раз в жизни без того, чтобы трястись, как осиновый лист. Он говорил громче обычного, почти зло, но в конце голос сломался. Эллиот смотрел на него — на взлохмаченного, злого, любимого — и внутри него начиналась битва. Его тошнит... Просто выворачивает, а в голове ужасный писк.

***

Эллиот стоял перед зеркалом в их общей комнате. Шанс уснул час назад... Блондин смотрел на своё отражение, его всё еще тошнит. Он не болен, но ему на редкость хреново — Ты трус, — прошептал он сам себе. А в голове как мантра — слова отца и дяди. Это ведь явно что ему сейчас нужно... — Ты чего, сынок? О парне думаешь? Ты мужик или тряпка? В нашей семье такого дерьма не было. Твой дед бы тебя выпорол за одни подобные вопросы. — Я не выбирал это, — прошептал Эллиот в ответ. — Не выбирал? Сопли распустил. Взял бы себя в руки, нашёл нормальную даму сердца. Ты просто привязался, потому что вместе живёте. Иллюзия. Ты же не разочарование нашей семьи, правда? Ты же не хочешь подводить меня и Мию? Ведь так? — Если это иллюзия, почему у меня сердце разрывается, когда он на меня так грустно смотрит? Почему я считаю минуты до его возвращения? Просто... Просто прими что я другой... Из-за тебя я даже самого себя понять не могу... Чувствую вину. — Потому что ты слабый. Всегда был. Ты поэтому и с матерью не попрощался толком, когда уезжал из дома — боялся, что заплачешь при мужиках. Позорище. Эллиот сжал край раковины. В зеркале отражались чужие, красные глаза. — Гомосексуализм — это болезнь, Эллиот. Я тебе как бизнесмен говорю. Видал всяких. Лечиться надо, а не разводить тут сахарные сопли. — раздался голос дяди. — А если не болезнь? Если это просто… любовь? — Ты папин позор. Он тебя не для того растил, чтобы на старости лет видеть что за нюня у него выросла. Эллиот закрыл глаза. Перед внутренним взором встало детство: отцу позвонили из школы, потому что Эллиот в пятом классе обнял одноклассника на перемене. Просто так. Отец тогда устроил ему трёхчасовую лекцию о том, что "мужики так себя не ведут". А на следующий день заставил его записаться в секцию волейбола. Он попытался представить, что говорит вслух: Я люблю тебя, Шанс. Язык не повернулся. Он попытался представить, что целует его. Что кладёт руку на затылок, притягивает к себе, чувствует чужие губы — тёплые, привыкшие улыбаться. В груди защипало, на глаза навернулись слёзы. Не от отвращения. От отчаяния, что он не может себе этого позволить. — Я не могу, — прошептал он в зеркало. — Я не могу быть тем, кого они ненавидят. Из спальни донёсся приглушённый звук. Шанс во сне повернулся и что-то пробормотал — неразборчиво, но так знакомо, что Эллиот узнал голос. Он долго стоял в дверях, глядя, как лучший друг спит в его серой футболке (украл два месяца назад, так и не вернул). Смотрел на его спутанные волосы, на расслабленные губы, на руку, свесившуюся с кровати. Я не имею права тебя хотеть. Но я хочу. И это убивает меня. Как же я жалок оказывается... Он лёг на свою кровать, отвернулся к стене и не сомкнул глаз до утра.

***

Первого апреля Шанс всегда веселился по полной. Весь день он подкидывал Эллиоту розыгрыши: подменил кофе на солёную воду, приклеил его мышь к столу, написал на лбу "лох" перед парой, а сам смылся. Эллиот стерпел всё. Но под вечер, когда они сидели на подоконнике общей кухни с видом на серый двор, Шанс вдруг сказал: — Знаешь, я хотел тебе признаться кое в чём. — Сегодня первое апреля, — напомнил Эллиот. — Поэтому и говорю. Скидка на отмазку. Шанс помолчал. Вечерний свет делал его волосы почти белыми на кончиках, а тени под глазами — слишком заметными. — Я влюблён в тебя, Эллиот. Не как в друга. Как… ну, ты понял. Эллиот замер. Сердце пропустило удар, потом ещё три. — Это розыгрыш? — спросил он севшим голосом. — Думай как хочешь, — Шанс пожал плечами и криво усмехнулся. — Но я серьезен. Обычно. Но ты сегодня и так намучился, так что скажу: первоапрельская шутка. Расслабься. "Первоапрельская шутка". В груди Эллиота что-то ухнуло вниз. Сначала он почувствовал облегчение — слава богу, не надо отвечать, не надо признавать, что я тоже. Никаких мук с самим собой. А потом пришла пустота. Потому что Шанс сказал правду — и спрятал её за шутку, когда увидел, как ему казалось, ужас, в глазах Эллиота. — Ты переживаешь из-за этого? — тихо спросил Эллиот. — Не парься, — Шанс спрыгнул с подоконника. — Пойдём, я заказал пиццу. С ананасами, да, я ужасный человек, я знаю. Он ушёл первым. Не обернулся. Эллиот остался сидеть на подоконнике, глядя на темнеющее небо, и сжимал подоконник так, что костяшки побелели. Он признался. А ты струсил. Он выложил сердце — и назвал это шуткой, потому что испугался твоей реакции. Ты виноват. Это ты во всём виноват. Бестолочь. А если бы я сказал да? Что тогда? Отцу позвонить? Сказать: папа, я гей, я люблю своего соседа по комнате? Поздравляю ты был прав — надо было пиздить меня чаще? Ты хоть раз подумал, что он заслуживает правды, даже если ты сам себя боишься? Хотя бы попытаться выразить свои эмоции. Эллиот закрыл лицо руками. Ужасно, снова тошно. ... В конце апреля случилась сильная гроза. Эллиот проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Проснись, — голос Шанса был странно высоким. — Ты слышишь это? Гром ударил так близко, что задребезжали стёкла. Эллиот сел и увидел Шанса — белого, с расширенными зрачками, дрожащего. — Боишься грозы? — удивился он. — Заткнись, — выдохнул Шанс и без предупреждения забрался к нему на кровать. — Можно? Я… просто сегодня особенно страшно. Эллиот хотел сказать «нет». Хотел отодвинуться, выстроить привычную стену. Но Шанс так сильно трясся. А на улице гремело, и сверкало, и мир будто рушился. — Иди сюда, — тихо сказал Эллиот и приобнял его. Первый раз. За полтора года. Сам. Без принуждения, без попыток отстраниться. Просто обнял, хоть чуть-чуть. Шанс замер на секунду, а потом уткнулся носом ему в шею и выдохнул так, будто держал дыхание всё это время. — Ты не должен меня бояться, — прошептал Шанс ему в ключицу. — На самом деле, я действительно люблю тебя. По-настоящему. И не забираю свои слова обратно на этот раз. Никаких шуток. Гром грохнул снова. Эллиот вздрогнул, но не отпустил. Внутри, в голове, в груди — снова закипал этот странный, упертый спор. И он идет уже как минимум полтора года, как иронично. И снова знакомый голос в голове, уж не расстройство ли у него? — Ты⁠ что творишь, бестолочь? Выкинь его из своей кровати. Скажи, что это ошибка. Болезнь. Лечиться надо. Ты уже не здоров, если обнимаешь его. Но рядом с этими голосами вдруг зазвучал другой. Свой собственный. Усталый, охрипший, но неожиданно твёрдый. А что, если они неправы? Что, если я всю жизнь живу по их правилам — а это не мои правила? Что, если я устал ненавидеть себя за то, что хочу просто быть счастливым? Эллиот сделал глубокий вдох. — Я тоже, — сказал он так тихо, что Шанс почти не услышал. — Что? — Я тоже тебя люблю, — повторил Эллиот, и каждое слово давалось так, будто он вырывал их из себя пинцетом, по одному, с кровью. Но он сказал. Сказал. — Я люблю тебя. С первого дня. И я трус. Я знаю. Но больше не хочу врать тебе. Шанс отстранился. Посмотрел на него — долго, внимательно, недоверчиво. — Не шутишь? — Я никогда не шучу. — Знаю. — Шанс улыбнулся — на этот раз светло, открыто, без защиты. — Боже, Эллиот. Я думал, что сойду с ума. Я думал, что ты никогда… — Я боялся, — перебил Эллиот. — Я до сих пор боюсь. Мой отец… — Плевать на твоего отца, — твёрдо сказал Шанс. — Им не нужно знать, пока ты не будешь готов. Но я — здесь. С тобой. Прямо сейчас. Пожалуйста, позволь мне остаться. Глаза блондина загорелись. Наконец он испытал счастье, искренне. Наконец Эллиот принял решение сам, вопреки им всем.. — Оставайся, — прошептал он. За окном гремела гроза. Но в комнате было тихо, тепло и, наконец-то, на своих местах.