Трое

      Этим же утром в квартире на другом конце города, Эмма проснулась за десять минут до будильника. Это было странно — она никогда не просыпалась сама. Обычно её вырывал из сна либо истошный крик Генри (когда он не мог найти свой рюкзак), либо настойчивая трель телефона (когда в городе случалась очередная катастрофа). Но сегодня утром — тишина. И какое-то смутное, непонятное чувство, которое свернулось клубком где-то в солнечном сплетении и не желало разжиматься.       Эмма полежала пару минут, уставившись в потолок. Солнце только начинало пробиваться сквозь дешёвые жалюзи, отбрасывая полосатые тени на стену. Она села на кровати, потянулась так, что хрустнули позвонки, и вдруг обнаружила, что её рука — совершенно автоматически, помимо воли — тянется к телефону. На экране уведомлений не было. Ни одного сообщения. Ни от Генри (он ночевал у друга), ни от отца (он уехал по делам в Бостон), ни… от неё.       Реджина молчала.       — Глупости, — пробормотала Эмма, отбрасывая телефон на одеяло. — Ещё семь утра. Она спит.       Но чувство не уходило. Оно пульсировало где-то под рёбрами, глухо и настойчиво, как тот самый маячок, который когда-то в детстве оказался единственной вещью, оставшейся от неё настоящей. Маячок, который не обманывал никогда.       Завтрак прошёл на автомате: хлопья в миску, кофе в кружку, красная куртка — с крючка у двери. Эмма даже не задумывалась, почему натягивает именно её, хотя на дворе апрель и вполне можно было обойтись джинсовкой. Куртка была её броней. Улыбка — маской. А сегодня утром маска почему-то никак не лезла на лицо. Она долго крутилась у зеркала в ванной, разглядывая собственное отражение. Ей было тридцать два, но иногда, когда она сбивала костяшки пальцев о морду очередного преступника, она чувствовала себя на семнадцать. Слишком много всего свалилось на неё за эти годы. Слишком много дверей, из которых её выставляли. Слишком много раз, когда она верила не тем людям.       Кроме одного. Кроме женщины, которая должна была быть её врагом.       Ладно, чего уж там. Эмма вздохнула, провела рукой по растрёпанным волосам и позволила себе то, что запрещала каждое утро: вспомнить.       Реджина Миллс. Как она впервые увидела её — идеальную причёску, стальной взгляд, тёмный костюм, в котором та являлась на заседания городского совета, будто на казнь. Эмма тогда подумала: «Стерва». Но когда-то эта стерва каким-то чудом взяла к себе Генри. Не просто формально, не из чувства долга — по-настоящему.       Они стали странной парой — шериф и мэр. День и ночь. Хаос и порядок. Эмма вечно опаздывала, Реджина вечно её журила. Эмма забывала заполнить рапорт — Реджина молча приносила ей в участок контейнер с супом, когда та работала допоздна. Никто из них никогда не говорил об этом вслух, но между ними росло что-то, настоящее и хрупкое, как первый лёд на луже. Эмма восхищалась ею. Не только как матерью Генри — как женщиной, как личностью, как тем самым сильным плечом, на которое можно опереться, даже когда весь мир против. Реджина была единственной, кто никогда не смотрел на неё как на «проблему». Только как на равную.       А потом появился он.       Робин. Обаятельный, с ямочками на щеках и взглядом преданного щенка. Он появился в жизни Реджины случайно — залез в её сад за яблоками, представляете? — и остался насовсем. Эмма помнила тот вечер, когда Реджина впервые сказала ей о нём. Глаза мэра тогда светились так, как Эмма никогда раньше не видела. И Эмма сделала единственное, что могла сделать порядочная женщина: она погасила свою глупую, запретную, неправильную нежность. Убрала её в самый дальний ящик души и заперла на ключ. Реджина была счастлива — по-настоящему, впервые за долгие годы. И Эмма поклялась себе, что никогда не станет тем, кто разрушит это счастье.       Она научилась не смотреть слишком долго. Не задерживаться на губах Реджины, когда та красила их перед зеркальцем в машине. Не замечать, как пахнут её волосы, когда они сидят слишком близко на затянувшихся совещаниях. Дружба. Просто дружба. И Эмма почти поверила в это.       Почти.       Сегодня утром, когда она вышла из дома, небо было серым, а воздух — тяжёлым, как перед грозой. Тот самый клубок под рёбрами вдруг дёрнулся и начал расти, расползаясь по телу липкой, холодной тревогой. Эмма села в свою «Бессмертную» жёлтую машину и завела двигатель, даже не задумавшись — просто нажала на газ и поехала.       Не в участок. Не в закусочную. На Миффлин Стрит, 108.       Она убеждала себя по дороге, что это нормально. Что она просто хочет позавтракать с подругой, как обычно. Что нет ничего странного в том, чтобы появиться у дверей мэра в семь утра с пончиками и дурацкой улыбкой. Но пальцы на руле побелели, а нога вжимала педаль газа в пол, выжимая из старого автомобиля всё, на что он был способен.       Чем ближе она подъезжала к дому Реджины, тем больше мелких деталей резали глаз. Сначала — разбитая бутылка у обочины. Потом — странный след на асфальте, будто машина резко сорвалась с места, оставляя чёрные полосы резины. А когда она свернула на нужную улицу, сердце пропустило удар.       Горшки с цветами, которые Реджина собственноручно расставила вдоль дорожки к крыльцу, были повалены. Земля рассыпана. Один из них — любимый, с красной геранью — валялся на боку, перегородив дорогу.       — Что за… — прошептала Эмма, глуша мотор.       Она вылезла из машины, не глуша в себе чувство, что на неё смотрит кто-то невидимый. Подошла к крыльцу. На ступеньках — ни одного цветка, но на бетоне… Эмма присела на корточки, проведя пальцами по тёмному пятну. Кофе? Или что-то другое? Она поднесла пальцы к носу.       Запах был сладковатым. Виски. Ужасный запах виски.       Реджина не пьёт виски по утрам. Реджина вообще не пьёт дешевый виски — она презирает этот напиток, считая его «слишком приторной пародией на что-то изысканное».       Эмма выпрямилась. Внутри всё сжалось в тугой узел. Она постучала. Сначала вежливо — три удара костяшками. Потом громче — кулаком. Потом начала нажимать на звонок, оставляя его дребезжать в пустоте дома, потому что никто — никто — не открывал. Эмма обошла дом. Все окна на первом этаже были плотно задёрнуты шторами — даже то, в гостиной, которое Реджина всегда оставляла чуть приоткрытым, «чтобы гортензии дышали». Через щель в гардинах она разглядела край перевёрнутого кресла. И темное пятно на паркете.       Паника накрыла с головой, когда она достала телефон и уже хотела набрать звонить в полицию (хотя она сама являлась полицией, но в момент паники забыла об этом) — но в этот момент экран загорелся.       Одно сообщение. От Реджины. Она открыла его дрожащими пальцами.       «Я проспала. Подожди меня в закусочной».       Три слова. Обычных. Спокойных. Но Эмма Свон — шериф, который вынюхивал ложь на запах — прочитала между строк то, что не было написано. Слишком поздно для «проспала» — Реджина всегда была на ногах в полшестого. Слишком ровно для только что проснувшейся — ни одной опечатки, ни одного смайлика. Ничего, что сделало бы это сообщение *живым*.       И последнее: Реджина никогда — никогда — не назначала ей встречи в закусочной. Мэр Миллс ненавидела это место за грязные столики и жирный воздух. Это было не её сообщение. Или… её. Но та, которая умоляла Эмму держаться подальше. Стоя на пороге дома, где стучало только её собственное сердце и больше ничье, Эмма медленно убрала телефон в карман куртки. Вторую руку она опустила на кобуру с револьвером. Тревога внутри разрослась до размеров урагана. Она больше не была «маленьким ребенком» в красной куртке. Сейчас она была шерифом. А шерифы не ждут в закусочных, когда что-то идёт не так.             — Проспала, значит? — прошептала Эмма, глядя на тёмное окно. — Чёрта с два.       И она нажала на дверную ручку, зная, что та не заперта. Зная, что за ней — возможно один из ее страшных кошмаров..