Венецианский бархат

— И что ты задумал? Козимо повернул голову и удивленно посмотрел на брата. Они неспешно шагали к лавке тканей дона Винченцо, что на Порта Росса. Стоял светлый весенний день, уже расцветали яблони, миновала Пасха, и на Флоренцию надвигалась ликующая, радостная весна. Самое время, чтобы заказать немного обновок из легких, прозрачных тканей для лета, когда начнутся турниры кальчо, скачки на лошадях и прочие праздники. Лоренцо выглядел как довольный кот, греющийся на солнце: запрокинул голову, подставляя его лучам красивое лицо, и кожа сияла, как мед и золото, а в удивительных, постоянно меняющих оттенок глазах отражались яркие искорки из тех, что все-таки прошли преграду из длинных темных ресниц. Козимо скользнул по нему невольно любующимся взглядом и ответил: — Почему ты всегда думаешь, будто я что-то задумал? — Ну не знаю. Потому что обычно так и есть? Козимо улыбнулся и протянул руку, чтобы привычным движением потрепать его по загривку. — Ты преувеличиваешь. Я планирую гораздо меньше, чем кажется, и больше реагирую на то, что происходит вокруг. И вообще, какой коварный план может крыться за походом к Винченцо? — Ко-озимо… — на его губах заиграла озорная улыбка. — Ну меня-то не обманывай. Я по глазам вижу. Что задумал? Он рассмеялся. И действительно, кого пытается обмануть? Человека, который с ним рядом с самого детства и привык читать его настроение чуть не по трепету ресниц? Козимо тепло улыбнулся этой мысли и смущенно пожал плечами. — Ну, если что-то и задумал, то не знаю, что именно, уж извини. Так, крутится что-то в голове… Пока не понял, что именно. — А почему мы вообще пошли выбирать ткани? На этот раз Козимо не стал валять дурака и делать вид, что чего-то не понимает. Выбирать ткани и заказывать одежду для всей семьи всегда было обязанностью матушки. И, хотя после смерти отца она глубоко ушла в себя и часто проводила время у окна, глядя в него так, словно ничегошеньки там не видит, Козимо знал, что мог попросить ее позаботиться о тканях, как обычно. Более того, это бы ей помогло. Отвлекло, помогло ощутить себя полезной и нужной, в конце концов, она бы лишний раз полюбовалась солнцем и красивыми тканями, поговорила бы с людьми, а с доном Винченцо у них всегда были чудные отношения… К тому же это привычные, понятные занятия, которыми она занималась много лет. И все же в этом году Козимо решил выбрать ткани для летних платьев самостоятельно и обманул бы, если бы сказал, что сделал это из заботы о матери. — Да так… Не знаю, Лоренцо, честно. Наитие. Просто… нужно это сделать. Но мы выберем только ткани и фасоны, за остальным проследит матушка, как обычно. — Как скажешь. Лоренцо все еще не понимал, что происходит, это читалось по глазам, но не стал расспрашивать дальше и просто последовал за Козимо, как всегда это делал. В данном случае — последовал в лавку тканей. — Мессере Козимо, мессере Лоренцо! — тут же просиял из-за прилавка дон Винченцо, стоило только двери за ними захлопнуться. — Какая радость видеть здесь вас обоих! Прошу, примите еще раз мои глубочайшие соболезнования о вашей утрате. Дон Джованни был другом для всех нас, и поверьте… Я и моя семья, мы все горячо скорбим об его уходе. Братья Медичи одинаковым движением наклонили головы, выражая признательность. — Спасибо, мэтр Винченцо. Отец был бы счастлив знать, что столько друзей его помнит и любит. — Как не помнить! Он столько сделал для меня… Невозможно не скорбеть. Поверьте, я говорю это от чистого сердца. На мгновение мэтр Винченцо словно сбросил груз последних десяти-двадцати лет, и из глаз одного из лучших портных во Флоренции, человека обеспеченного, уважаемого, всегда со вкусом и скромной роскошью одетого, вдруг глянул юноша-подмастерье с ловкими, быстрыми руками и взглядом, услужливый, расторопный и бедный, как церковная мышь. Подмастерье, который помогал тогда еще Пиккарде Буэри выбирать украшения для скромного подвенечного платья… Сердце Козимо екнуло нежной тоской. Ранил бы матушку этот визит или наоборот обрадовал? — Мы верим, — мягко проговорил Лоренцо, — и еще раз благодарим. Матушка недавно вспоминала о вас и передавала привет. — Но сейчас хотели бы перейти к делу, — деликатно попросил Козимо. — Нам нужны ткани для летних платьев для донны Пиккарды, донны Контессины и донны Джиневры, и для нас самих. Для нас выберем сейчас, а донны придут через пару дней. — Конечно, мессере! Позвольте предложить вам несколько вариантов. Ваша семья уже давно чтит мою скромную лавку своим доверием, поэтому, основываясь на ваших предыдущих выборах… Под ловкими руками Винченцо замелькали отрезы тканей. В основном лён, тонкая, легкая шерсть для летних платьев, никакой вычурности в вышивке, тем более никакой золотой или серебряной нити, ни бархата, ни шелка, ни атласа, ни тафты — ничего, что дало бы в открытую понять, насколько на самом деле у Медичи много денег. Сразу виден вкус отца. Он иногда в этом доходил даже до абсурда, до чего-то вроде паранойи: сыновьям и жене он еще позволял выбрать тонкую шерсть, но для себя всегда брал нарочито грубую, чтобы подчеркнуть простое происхождение. Чтобы не казаться опасным… могущественным, влиятельным… Сердце вновь защемило. Козимо рассеянно провел по ткани кончиками пальцев и почти услышал рядом резковатый, жесткий голос Джованни де Медичи. — Мужчине гоняться за тканями не пристало… И тут же — Лоренцо, моложе и звонче, чем сейчас, но с такой же проказливой ухмылкой: — Если только это не Альбицци! — Да, если только это не Альбицци, — хохотнул отец. — Красоваться одеждой — не мужское дело, но вот понимать, что по одежке встречают, по уму провожают — это мужское. Одежда говорит за тебя прежде, чем ты откроешь рот, и шкурку нужно выбирать соответственно тому впечатлению, какое ты хочешь оставить. Мы, Медичи, здесь всегда были как на мосту меж двух берегов. У нас есть деньги… достаточно. Достаточно, чтобы полностью профинансировать кампанию папы римского и пару войн в Европе, хотел ты сказать, папа. — Но мы никогда этим не кичились и кичиться не будем. Потому что деньги важны, но инвестируем мы их… куда? Козимо? — В доверие и любовь обычных людей. — Да. В доверие и любовь, а не в поклонение и зависть. Поэтому одежду мы выбираем… какую? Лоренцо? — Скромную, — буркнул он. Козимо сочувственно посмотрел на брата: Лоренцо вообще-то всегда заглядывался на изящную вышивку, особенно на рукавах, по манжетам, и она ему шла: подчеркивала удивительные золотистые искорки в глазах, но отец всегда решительно запрещал любую вышивку, даже самую скромную. — Да, скромную, но не чрезмерно. Мы не превращаемся в шутов, пытаясь сделать вид, что доедаем последнюю репу без соли. Поэтому… Поэтому — тонкая, дорогая, но неприметная шерсть сдержанных темных тонов. Темных, потому что это не бросается в глаза, но и дает понять, что деньги у них все-таки есть — на изготовление темных тканей их требуется больше, чем для светлых. Никакой вышивки, никаких украшений (только для женщин, и то — скромно). К тому же темные ткани носят врачи, а они как-никак Медичи. Козимо грустно улыбнулся. Удивительно. Уж пара месяцев прошла, в доме постепенно привыкают к отсутствию отца, к тому, что уже не нужно все подстраивать под его привычки, но нет-нет — а его призрак проглянет то тут, то там, мелькнет знакомая тень, прозвучит в голове знакомый, за столько лет изученный голос… — Об отце думаешь? Козимо тихонько кивнул и, поймав печальный отблеск в глазах брата, скользнул по его лицу глубоким и теплым взглядом. — Это нормально, Лоренцо. Все хорошо. Нормально, что мы оба печалимся об ушедшем. Отцу было бы приятно. Будь они наедине, он бы его обнял и прижал к себе, давая утешиться в объятиях, но на людях так делать не пристало, так что Козимо только ласково погладит его по спине тяжелой, теплой рукой. Лоренцо кивнул немного по-детски, будто ученик на уроке, и выхватил из ряда отрезов тонкую темно-бордовую ткань. — Ты обычно такую носишь. А я… — еще один отрез, тоже красного, но чуть более светлого оттенка. — Вот это. Возьмем? Козимо издал задумчивый звук, наблюдая за руками брата. Лоренцо вообще-то любил рынки. До сих пор, если шли вдвоем по Новому рынку, заглядывался блестящими глазами на разные безделушки, останавливался купить вышитую ленту для волос Джиневры, или кусочек холодного арбуза, или игрушку для племянников и сына… Себе покупал реже, будто стеснялся. «Мужчине не пристало»… Козимо знал, как блестят глаза брата, когда он выбирал игрушки и ленты, даже когда покупал себе арбуз или молочное колечко, чтобы освежиться, как живо двигаются его тонкие, удивительно гибкие пальцы, перебирая эти милые пустяки. Сейчас они двигались деловито, жестко, привычно. И смотрел Лоренцо цепко и спокойно — никакого блеска. И неудивительно, ведь... — Пап, смотри какая! — восторженно сияющие глаза, плечи расправлены, чтобы унести на себе весь груз ответственности и гордости: четырнадцатилетнего Лоренцо впервые позвали выбрать себе ткань для будущего камзола, прежде этим занималась матушка. — С вышивкой, красивая… Из Венеции, кажется. Давай ее, пожалуйста? Пожалуйста-пожалуйста? — Нет, Лоренцо. Я уже объяснял. Мы не выбираем одежду с вышивкой, это слишком роскошно. — Но у нас же есть деньги… — Станешь ими кичиться — быстро растеряешь и деньги, и уважение, сын. Оставь, не порти ткани уважаемому дону Винченцо. Вот, посмотри, какая шерсть… Козимо незаметно погладил брата по лопаткам, проходя мимо. Шерсть была практичной и неброской, но глаза у Лоренцо, глядя на нее, не блестели. — Ма-ам? — Лоренцо сделал самые невинные и умоляющие глаза, какие смог. — Смотри, правда, красивая? Мне пойдет? Козимо за спиной у матери восхищенно кивнул: еще как пойдет! Золото на изумрудно-зеленом, как раз под его глаза, венецианский фасон, а он Лоренцо всегда очень шел. Но матушка мягко покачала головой: — Да, но отцу не понравится. Выбери что-нибудь поскромнее, дорогой. — Ладно… — Отец, может быть все же… У Козимо каждый раз сжималось сердце, когда он видел, как Лоренцо уже безнадежно скользит взглядом по роскошным тканям, а потом идет выбирать неброские, но такие, какие одобрит отец. Было в этом что-то неправильное… В конце концов, можно же найти компромисс, если ему не нравится? Лоренцо, конечно, говорил, что ему все равно, он же мужчина, а мужчине не пристало… Но если есть возможность лишний раз его порадовать, почему бы ею не воспользоваться? Не развернуть немного правила? — Ты его слишком балуешь, — сурово отрезал отец. — Я уже много раз все объяснял. И не смотри на меня, как на Иуду. Лоренцо привык, не жаловался, да и вряд ли так уж сильно об этом переживал. Но Джиневре чуть не каждый месяц дарил какой-нибудь милый пустячок: ленту для волос, новые рукава, шнуровку, жемчужное колечко, ожерелье… Джина уже смеялась, что их складывать некуда, вот ведь наградил господь щедрым мужем, еще и из всех поездок что-то привозит… Из поездок… — Мэтр Винченцо, а не найдется ли у вас венецианского бархата? Каких-нибудь глубоких цветов, если это не противоречит вашему тонкому вкусу? — проговорил Козимо быстрее, чем успел закончить мысль про себя. Мэтр Винченцо поднял брови, но немедленно послушался, а Лоренцо, когда он ушел, посмотрел на брата удивленно: — Для Контессины что-то выбрать хочешь? — Нет. Для тебя. Его глаза распахнулись. — Для меня? Мысли Козимо уже взяли разгон в голове. Поездки. Точно, поездки. Когда отец приехал во Флоренцию, банк Медичи работал только здесь. Он приложил много усилий, чтобы отделения открылись в других городах Италии, а потом и по всей Европе, и когда Козимо повзрослел достаточно, чтобы участвовать в семейных делах, банк Медичи уже не был просто банком. Медичи стали политической силой и входили в политику Флоренции и Италии все больше с каждым годом. Теперь у них друзья в Венеции, Падуе, Генуе, Риме, да где только нет! Теперь за его, Козимо, спиной сильная партия в Синьории и еще более сильная, разветвленная паутина друзей и друзей друзей, значащая даже больше — сплетни и слухи, интриги и информация, позволяющая ему влиять практически на всех в городе. Теперь Медичи напрямую влияют на то, как Флоренция выглядит, и что Флоренция думает, и что с Флоренцией будет дальше. Отец заложил основу для этого, может быть, сам не вполне понимая, заботясь лишь о благе семьи и банка, но теперь… Наверное, отец даже и представить себе не мог, к чему приведет его тонкая, терпеливая, последовательная политика. Насколько далеко зайдет. Но теперь они здесь. Медичи, повелители Флоренции. «Да, скромную, но не чрезмерно. Мы не превращаемся в шутов, пытающихся сделать вид…» Пытающихся сделать вид, что у них нет всей этой власти в руках. Что они не влияют напрямую на всю Флоренцию, Тоскану… Италию, если Козимо захочет, потому что друзья и сторонники у него были в каждом городе, от Милана до Неаполя. И можно и дальше оставаться в тени, да… Но не свяжет ли это им руки? Когда долгая и терпеливая работа — твоего отца, твоя собственная — наконец, принесла плоды, и весь мир, вся Флоренция лежит у тебя на ладони, и для купцов и правителей Венеции и Генуи твое слово значит больше слова случайного гонфалоньера, да и тот гонфалоньер — скорее всего, твой же ставленник, и вот уже по улицам растут, как прекрасные каменные цветы, здания, построенные на твои деньги, твоими любимыми художниками, здания, что останутся здесь навек, даже когда тебя самого здесь уже не будет, останутся в вечности… Когда вечность посылает тебе воздушный поцелуй, и ты ощущаешь ее дуновение на щеке… Нужна смелость, чтобы повернуть голову и принять поцелуй. Поймать ветер кончиками пальцев. Поймать не слишком крепко, само собой. Отец всегда учил, что власть нужно держать ласковой рукой. Мэтр Винченцо не подвел: понял, что слишком роскошные ткани, из тех, что носит Палла Строцци или младшие Альбицци, приносить не нужно. Теперь на прилавке мягко переливался под солнечными лучами тонкий бархат. Глубокие, богатые оттенки: драгоценного бургундского вина, моря, хранящего стремительные корабли со специями и золотом… густого леса, идеально для летнего времени, едва заметная золотистая вышивка, так подходящая под изменчивые глаза цвета пустыни… Козимо улыбнулся и подхватил ткань, вскинул взгляд на Лоренцо: — Нравится? Его глаза вспыхнули. — Очень! Очень красиво, но… — Подожди, давай сначала примерим. Иди ко мне, сюда, к свету. Козимо видел, как это делают художники в мастерских, и теперь загорелся изнутри желанием попробовать то же самое. Он, конечно, не художник (а вот Лоренцо как натурщик смотрелся бы превосходно — с его красивым лицом и гармоничным, хорошо сложенным телом), но хотя бы сымитировать нечто похожее, хотя бы попробовать… Немного смущаясь и стараясь не выдавать этого, он бережным, теплым прикосновением окутал плечи брата тонким бархатом, скрывая привычное темное сукно. — Вот так… Не двигайся, пожалуйста, — бережные, медленные касания, чуткие и аккуратные. — Вот так и… Вот здесь. Умница, ты молодец. Широкие плечи под руками, теплая, мягкая кожа под двумя слоями ткани, богато переливающийся бархат, похожий на густую траву, в которой прячется солнце — и его кожа, золотистая от того же солнца, тонкая и мягкая, человечья кожа, тоньше любой ткани, мягче любой ткани, живее, теплее, чем любая ткань… Козимо мягко оправил бархат на его плечах, скользнул любующимся, долгим взглядом. — Тебе идет. — Правда? — Правда. Потом это будет дублет или котт, а под ним — тонкая, белая камиза, чтобы проступала из разрезов нежной белизной. Может быть, с жемчужинами? Этого отец точно бы не одобрил… Козимо тихо засмеялся от этой мысли и от удовольствия. Надо же, теперь можно всерьез обдумывать этот вариант. Теперь можно порадовать этим брата… Он ласково оправил ткань еще раз, забавляясь: это будет дублет или котт, но сейчас он драпирует его тело, словно это тога. — Повернись немного, вот так… Теперь чуть-чуть подними голову, — Козимо мягко надавил кончиками пальцев на его подбородок и зачарованно проследил, как Лоренцо послушно приподнимает голову к солнцу, и оно сияет на его лице, в густых каштановых волосах, в его глазах, превращая их в густой расплавленный янтарь и мёд. Было в этом что-то… Найдется ли когда-нибудь художник, кто научится вот так передавать сияние солнца на чьей-то коже, в чьих-то волосах? Козимо тихо-тихо вздохнул: — Ты чудесно выглядишь. — Ты серьезно? — Абсолютно. Повернись, — и, пока Лоренцо поворачивался к дону Винченцо, Козимо щелкнул пальцами из-за его спины, и понятливый портной тут же поднял хорошо отполированное бронзовое зеркало, чтобы Лоренцо мог собой полюбоваться. Козимо досадливо поморщился и взял его за плечи сзади: — Вообще не то впечатление. Поверь мне, ты выглядишь гораздо лучше, тебе очень идет, даже удивительно, насколько. Сюда бы художника, чтобы тебя нарисовал, чтобы ты увидел… — Да будет тебе, ну хватит… — Лоренцо смущенно прикусил губу. — Козимо, ты всерьез? — погладил подушечками пальцев нежную ткань, наклонил голову набок, любуясь ее переливами. — Ты серьезно думаешь, что мы можем это купить? — Ну, если немного ужмемся в расходах… Братья рассмеялись, даже дон Винченцо хихикнул в рукав. Потом Козимо, посерьезнев, взглянул ему в глаза и ответил: — Думаю, да, Лоренцо, можем. Почему нет? — Ну… Отец бы такое не одобрил. Определенно нет. Вообще-то по сравнению с теми же Альбицци, с Палла Строцци, с которого позолота и жемчужины только что не сыпались, этот бархат выглядел вполне скромно. Скромно? Да, можно сказать так, но больше подойдет слово... Сдержанно — но роскошно. Роскошь, почти незаметная в тени, но если выйти на солнце — она засияет. И, конечно, к телу такие ткани куда приятнее. Отец не рядил их в рубища, нет, конечно нет, но разница присутствует, и она ощутима — видно уже хотя бы по тому, как Лоренцо очевидно нравилось, когда Козимо кутал его плечи этой красотой. Но Лоренцо прав, отец бы такое, конечно, не одобрил. Посчитал бы, что это слишком вызывающе, слишком нескромно, а потому — опасно. У него были причины опасаться излишней демонстрации власти и богатства, он слишком хорошо помнил бунт чомпи и всю жизнь напрямую сталкивался с подозрительностью в адрес банкиров вообще и Медичи в частности. Но... — Отца здесь нет, — тихо и очень мягко сказал Козимо. И его время прошло. И тоскливо защемило в груди. Это так… Естественно — и в то же время так тоскливо даже думать о таком. Неужели в самом деле его, Джованни де Медичи, время прошло? Прошло буквально, ведь он уже несколько месяцев как мертв, и прошло метафорически, потому что мир изменился, а будущее изменится еще больше, Козимо уже сейчас чувствовал это кожей, кончиками пальцев, нервами и жилами? И хотелось бы Козимо чувствовать здесь только ликование и радостное, жадное любопытство, с каким капитан корабля смотрит на горизонт и готов смело встретить любую бурю. Хотелось бы ломать устои с ликующей радостью, с какой ломает лед река по весне. И радость тоже была, конечно… Радостно было без оглядки на отца приводить в жизнь все свои идеи. Радостно было видеть, как сияют глаза Лоренцо. И в то же время — как же грустно… Словно с каждым шагом вперед он немного предает отца, который, конечно, ничего из этого бы не одобрил. Под старость лет отец полюбил разговаривать с ними о жизни: он подводил итоги, размышлял, что осталось позади — и что ждет впереди, когда его здесь уже не будет. «Это будет ваше время, мальчики, — говорил он и щурился от яркого огня в камине, глядя на них. Он часто мерз в последние годы, будто силы, жар, жизнь постепенно покидали его обычно крепкое тело. — Не упустите его». — И он бы понял, — еще тише проговорил Козимо. — Не сразу. Сначала ворчал бы три часа, а потом ни за что бы не сказал, что согласен, или что ему нравится. Но он бы понял. Лоренцо, пытливо и внимательно, как в детстве, глядящий ему в глаза, серьезно кивнул, словно бы успокаиваясь, и Козимо на секунду привлек его к себе, чтобы закрепить это объятием. Ему хотелось его обнять.

* * *

— Ко-озимо? — М-м? Они ехали в Синьорию, на этот раз конными. Стоял жаркий, солнечный день начала лета, Флоренция говорила сразу сотнями голосов — знакомый, родной шум, к которому Козимо привык прислушиваться. И камзол для Лоренцо сшили на славу. Венецианский бархат, чтобы подчеркнуть связи с другими городами, но типично флорентийская вышивка и фасон, потому что Лоренцо как-никак был и оставался флорентийцем. Ему шло. Козимо ехал с ним рядом на лошади — и то и дело бросал на брата сияющие, любующиеся взгляды. Как ему хорошо! Лоренцо всегда был красивым парнем, но теперь это еще и подчеркивалось и потому особо бросалось в глаза. Его широкие плечи, большие глаза, сияющие золотом и зеленью сегодня, длинные ресницы, яркие губы. Точеная спина и тонкие, изящные пальцы, держащие поводья лошадей и подчеркнутые вышитыми рукавами. Ну, как тут не любоваться? Только вот сутулиться вдруг начал, будто ему опять пятнадцать. Он тогда резко скакнул в росте, а вот остальное тело за ростом не успевало. Был высоким и тощим, отец посмеивался и говорил, что еще выправится, а Лоренцо приобрел привычку сутулиться и опускать голову. Козимо тогда принялся следить за его осанкой: ненавязчиво касался лопаток, подбородка, заставляя поднять голову, ободрял теплым взглядом, говорил: «Ты красивый. И тебе идет быть высоким. Подними голову, и пусть все завидуют». Козимо протянул руку, мягко касаясь подбородка Лоренцо. Подними голову. Пусть все завидуют. — Мне кажется, что на меня смотрят, — пробурчал Лоренцо, но его прикосновения послушался. — Ну, конечно, смотрят. Козимо улыбнулся, и в его глазах вспыхнули теплые, яркие искры. — Любуются. Он толкнул лошадь пятками, ускоряя шаг, и стук ее копыт звонко разнесся по улицам под ярким небом Флоренции, и под этот отчетливый звук, в сиянии по-летнему жаркого, золотого солнца братья Медичи направились к палаццо делла Синьория.