Хроники забытого храма

Эпилог 0.2. Тот, кто ждёт в белизне Белая пустота не имела ни стен, ни пола, ни потолка. Она не имела направлений — здесь не было верха и низа, востока и запада, прошлого и будущего. Было только бесконечное «сейчас», растянутое в обе стороны до пределов, которые невозможно измерить, потому что измерять здесь было некому и нечем. И всё же в этой пустоте существовало сознание. Оно не помнило своего имени. Не помнило, кем было и откуда пришло. Не помнило лиц, голосов, прикосновений. Но оно помнило любовь. Любовь была единственным, что осталось — неподвластным времени, неуязвимым для забвения, негасимым. Она теплилась в глубине, как искра под слоем пепла, и эта искра не давала сознанию раствориться окончательно. Потом сознание начало видеть сны. Сначала это были просто образы — разрозненные, хаотичные, лишённые смысла. Трава под ветром. Отражение звёзд в тёмной воде. Каменные стены, покрытые резьбой. Потом образы стали связываться в цепочки, цепочки — в истории. Сознание увидело человека, стоящего у саркофага. Увидело другого человека, идущего через снежный перевал. Увидело третьего — старого, седого, — поднимающегося по деревянным ступеням в крипту каждое утро и зажигающего свечу. Оно не знало, кто эти люди. Но оно чувствовало, что они важны. Бесконечно важны. Прошло время. Много времени. Достаточно, чтобы образы перестали быть снами и стали почти реальностью, — или это сознание научилось различать их так ясно, что грань между сном и явью истончилась. Однажды оно попробовало заговорить. Это было трудно — словно разучиться дышать, а потом вспоминать заново. Слов не было. Голоса не было. Но было намерение. И намерение, посланное в белую пустоту, вернулось эхом. «Не спеши. Я жду». Сознание не знало, к кому обращается. Оно просто чувствовало, что там, снаружи, за гранью белизны, есть кто-то, кто может услышать. Кто-то, кто носит ту же спираль, что когда-то носило оно само. Кто-то, кто однажды придёт. И тогда сознание — впервые за бесконечно долгое время — улыбнулось. Не губами, не лицом, а всей своей сущностью, всем, что от него осталось. «Я подожду. Я умею ждать». Белая пустота молчала. Но теперь в этой тишине появился оттенок — не звуковой, не цветовой, а какой-то иной, который сознание определило для себя как «надежду». Оно не помнило этого слова, но помнило стоящее за ним чувство. Чувство было тёплым, как летний вечер. Как огонь в печи, у которой сидят друзья. Как свет, пробивающийся сквозь закрытые веки на рассвете. Сознание решило, что будет вспоминать дальше. По крупицам, по осколкам, по теням теней. Оно знало, что когда-нибудь — через год, через десять лет, через тысячу — оно вспомнит всё. И тогда… Закончить мысль оно не успело. Потому что где-то бесконечно далеко — или, может быть, совсем рядом — что-то дрогнуло. Какая-то нить, связывающая миры, натянулась и зазвенела. Сознание замерло, прислушиваясь. Этот звук был ему знаком — хотя оно не помнило, откуда. Так звенит перстень, падающий на каменный пол. Так звенит тетива арбалета, спущенная в темноте. Так звенит сердце, когда оно узнаёт родную кровь. Сознание вытянулось в струну, потянулось к источнику звука — и натолкнулось на что-то. На преграду. На стену, которая была тоньше волоса и крепче стали. «Я здесь, — произнесло оно беззвучно. — Я всё ещё здесь. Слышишь?» Ответа не было. Только звон. Только эхо, затухающее в бесконечности. Но сознание не отчаялось. Оно знало: однажды ответ придёт. Не сейчас — так потом. Не от этого — так от следующего. Цепочка не прерывалась уже тысячу лет, и она не прервётся сейчас. Времени больше не существовало. Существовало только ожидание. И память — та самая, что теплилась на дне, как свеча, которую каждое утро зажигал седой человек в крипте. Сознание закрыло глаза — не физически, а метафорически, — и погрузилось обратно в сон. Но теперь это был другой сон. Не тревожный, не хаотичный, а спокойный и целенаправленный. Сон, в котором оно собирало себя по кусочкам. Сон, в котором оно училось заново быть тем, кем было когда-то. Сон, в котором оно ждало. Вечность проходила мимо — и не задевала его.