Приедь, пожалуйста

Телефон зажужжал где-то на грани сна и яви противный, настырный звук, от которого Петя зарылся лицом в подушку, надеясь, что само пройдёт. «Владик». Ну конечно. Он сбросил бы — очень хотел сбросить, — но помнил, что уже делал это, и ровно через минуту звонок повторялся, поэтому он просто принял вызов и поднёс трубку к уху. Ещё не сказав ни слова, уже знал, что услышит. — Пеееть, ты мне очень нужен, приедь, пожалуйста. — Нет, не приеду. — Ну, Петь, мне нужна твоя помощь! — С чем? — интересуется, хотя прекрасно знает, куда его заведёт этот разговор. Знает и всё равно не сбрасывает звонок, идиот. — У меня течка. — Ты мне врёшь, — Петя тяжело вздыхает в трубку, — опять. — Да когда такое было? — Когда черемша на горе свистела. — Вот видишь, я не стал бы тебе врать! — В прошлом месяце, ты точно так же напился и звонил мне, прося приехать и забрать, а когда я отказал, ты попытался надавить на жалость своей физиологией, — Петя переживает каждый такой разговор, как бредовый сон, вот только помнит их слишком хорошо, даже после пробуждения. — Если ты не помнишь этих звонков, не означает, что я тоже. В трубке повисает пауза. Петя трёт переносицу и смотрит в потолок. За окном темень, два часа ночи, и завтра не будут ждать планы, но он уже знает, что не уснёт. После таких звонков никогда не спит. Альфе откровенно жаль, что подобные разговоры не случаются на трезвую голову. Хотя бы раз. Чтобы без вот этого фона из клубных басов в динамике, без смазанной дикции и липкой интонации, от которой потом весь следующий день мутит. Петя не раз уже задумывался о том, чтобы возобновить отношения. Сделать шаг. Осторожный и выверенный, как он умеет. Но Влад достаточно точно и ярко выразил свою позицию насчёт совместного будущего, приправив её парой качественных ругательств, которые Петя запомнил дословно. Сказано там было не так много, но каждое било сильнее предыдущего. Так зачем действовать против его воли? Петра бросили. С этим надо было смириться. И он смирился — насколько вообще можно было сделать это с тем, что от тебя отказался человек, с которым ты всерьез видел совместное будущее. Непонятно было только, зачем его продолжают мучить, завидной регулярностью напоминая о себе, будто дергая за торчащую из груди нитку, перекрывая путь к кровоснабжению. — Приедь, прошу, всё будет по-другому. Голос у Влада меняется, становиться чуть тише и ниже. Искренности в нём — на донышке, но она там есть, Петя слышит. Просто не верит. — В два часа ночи субботы ты одумался? Завтра будешь готов об этом поговорить? — Ладно, не хочешь, не надо. Мне поможет какой-нибудь другой альфа. Вот и славно, подумал Петя. Конечно, не поможет. Никто не поможет, потому что Влад из тех омег, которых если бы и украли, то через полчаса вернули бы обратно. Да ещё и с доплатой, чтобы точно забрали. И Петя забрал бы. Несмотря на все сложности, на все недопонимания, на этот вот цирк с ночными звонками. Он любил омегу таким, какой тот есть, и не мог представить отношений, в которых был бы счастливее. Но не всё складывается так, как хотелось бы ему. Расстались они полгода назад. Для Пети это время было сплошным мучением. Чувства всё ещё оставались свежими, как мозоль, которую никак не дают заживить, растирая снова и снова. Искать кого-то и отвлекаться — нет, это за гранью его принципов. Делать больно кому-то ещё, давать мнимую надежду — зачем? Некоторые из друзей говорили, что Петя настолько ценный кадр, что после расставания женится месяца через три и будет всё долго и счастливо, как обещают в клятвах, забывая часть про горе, бедность и болезни. Но в списке хороших качеств альфы значилось ещё и упорство. Если уж он выбрал Влада, значит, надо дождаться, пока тот перебесится. Нагуляется или чего ещё ему надо, чтобы сменить жизненные ориентиры? Петр был железобетонно убежден, что это произойдёт, откуда только почва для взращивания такой уверенности? Влад же никаких ориентиров не менял и не собирался. Ему двадцать один только исполнился, а его альфа уже заговорил о серьёзном будущем. Ну где вообще Влад и серьёзность? Он ещё лет пять планировал кататься: днём на льду, вечером на своей машине под реп, зачитывая отложившиеся в голове строчки себе под нос — единственное, что не влетало в одно ухо и вылетало из другого. А вот разговоры о том, что пора взрослеть, благополучно были пропущены мимо. Да, Петя старше на три года. Ему раньше приходит потребность думать о будущем. Но его жизнь поменяется намного меньше, если они узаконят отношения: от него не будут ждать ничего сверхъестественного. А Влад брак представлял себе как в тех видео в тиктоке, где женщины зачем-то метут дорогу на улице к тому же веником, купленным на свои деньги, — и ещё рожают детей, которые потом помогают подметать эту злосчастную улицу. О том, что может быть по-другому, он как-то не задумывался. Сама концепция уз брака пугала — в любой степени тяжести. Хорошую же вещь браком не назовут? Все их окружение видело логичное продолжение их отношений именно в этом. Как назло все сговорились. Своего альфу Влад любил до потери памяти, которой и без того было немного. Петю было за что любить, по мнению Влада, только альфа заслуживал этого в их паре. Петю можно было смело выставлять перед другими как достижение. Чем Влад активно и занимался на мировых стартах: сначала рекламировал свой четверной аксель, а потом — нестереотипного, внимательного и любящего Петю. Делал это так часто, что у его главного соперника, омеги Малинина, глаза начинали закатываться от одного только появления кока-кольных феромонов Влада рядом с катком. Малинин, в свою очередь, успел пройти все стадии — от выкручивания всего подряд на льду до жалких попыток отбить Петю, — разжигая во Владе лишь больше злорадства на тему того, что он лучше. Но когда альфа, как показалось омеге, начал требовать от него того же, что и все, — яркое пятно на холсте смешалось с остальными серыми красками, становясь одинаково безвкусным и тусклым. Где он в предложении продумать планы на будущее усмотрел требования и четыре стены, в которых его запрут? Разум говорил, что Петя с ним так не поступит, но натуры, которая вечно требовала драмы, было не отнять. Хотя сейчас Владу безумно стыдно вспоминать их ссору перед расставанием. Такую глупую. Такую болезненную. Именно она привела к той точке, где он может только напиваться до грани — до той самой, на которой почти покидает рассудок, но не способность набрать Петин номер. Проходит ещё месяц с их последнего телефонного разговора. Влад снова едет в клуб, чтобы отмечать седьмой месяц их расставания. Он не знает, сопоставил ли Петя дату ссоры со звонками. Наверное, нет. Наверное, альфа давно уже перевернул календарь и живёт себе спокойно. А Влад не может перевернуть, у него в голове заело пластинку, и она скребётся на одном и том же месте. Альфа на другом конце города уже настраивается на привычное: сегодня опять придётся пережить то, что на живую вскрывает грудную клетку и делает смузи из всех органов внутри — со вкусом неоправданных надежд и щепоткой желания оказаться рядом. Телефон лежит на тумбочке экраном вниз, но Петя всё равно косится на него каждые пять минут. Ждёт. Сам себя ненавидит за это. Два часа ночи. Конечно, он позвонит. Телефон оживает, и вибрация прокатывается по деревянной поверхности короткой дрожью. На экране высвечивается «Владик», и фотка старая ещё, с шуточной фотосессии, которую устроили им сокомандники на сборах; там Влад смеётся, запрокинув голову, а Петя смотрит не в камеру, а на него. Он до сих пор не сменил фото контакта. — Петь, мне реально нужна помощь. Голос уже другой. Не тот, что месяц назад смазанный, игривый и с подколкой. Сейчас он звучит тише. — Владик, милый, — Петя прикрывает глаза и трёт переносицу, — ты как мальчик, который постоянно кричал: «Волки!», а потом ему не поверили, когда настигла реальная опасность. — Я не вру в этот раз. Приедь, пожалуйста. Терпения у альфы нет. У Влада хорошая врожденная фантазия — ну неужели нельзя придумать что-то новое? Но в голосе омеги проскальзывает то, чего Петя не слышал уже очень давно. Так давно, что кажется последний раз был в прошлой жизни. Влад почти расплывается на барном стуле, пытаясь собрать конечности в кучу. Они сейчас напоминают лапы осьминога: без костей, зато с присосками, которыми хочется присосаться не к чему-то абстрактному, а к вполне реальному и конкретному альфе. Тянущие ощущения в районе поясницы он чувствовал пару дней как — списывал на тренировки, на перегрузки, да на что угодно. А жар по всему телу и совершенно амёбное состояние догнали только сейчас, когда первый лонг-айленд был благополучно влит внутрь. Влад даже не сразу понял, что жар идёт не от алкоголя. Алкоголь распространяется от желудка сначала тепло, потом горячо, в конце приятно-пьяно. А это шло изнутри, гораздо ниже, растекаясь по тазу и позвоночнику. Только отойдя в туалет по вполне естественным причинам и по дороге смачно хлюпнув — всем находившимся в небольшом радиусе людям слышно было, как влага собирается между ног, — он наконец понял, что к чему. Течка. В клубе, в два часа ночи. Совсем не подходящее место и время. Обратиться не к кому. Шастать в таком состоянии поздно вечером — верный способ нарваться на неприятности. Оставалось последовать привычному плану — звонок Пете, — только в этот раз стратегически важно было всё же допроситься помощи. — Я не вру в этот раз, приедь, пожалуйста. Петя чувствует, как ему надоедает всё это. Серьёзно, до скрежета в зубах. Но молчание в трубке затягивается непривычно долго, и это настораживает. Где привычная бодрость? Где игривость? Нотки в голосе знакомые, но очень дальние. Петя ни в чём не уверен. — Влад? — Мне очень плохо. Это не кокетство, не игра и не пьяная бравада. Три простых слова, и у Пети внутри что-то обрывается. — Если ты опять врёшь, то я приеду и придушу тебя. — Блять, Петь, тут люди ещё немного и начнут Мамикса звать, потому что, судя по запаху, он где-то рядом и снимает свой ёбаный челлендж. — Понял, еду. — У тебя максимум полчаса до момента, пока весь Лиговский провоняет колой. Адрес альфа получает в такой же хамоватой форме: коротким сообщением с тремя восклицательными знаками, потому что даже печатать нормально у Влада уже не получается. Вот теперь Петя узнаёт своего омегу. Если в обычное время тот просто немного дикий и энергичный, то во время течки вся придурь умножается на сто, а ещё откуда-то пробивается совершенно не свойственная злость и агрессия, замешанная на бурном и отчаянном желании. Петя накидывает первое, что попалось под руку — какие-то спортивки и худи, — и выбегает из дома. Двигается чисто на инстинктах, кричащих и пинающих под рёбра: быстрее, быстрее, доставить Влада в безопасность, убрать с глаз чужих, закрыть, спрятать. Как доехал до бара — не помнит. Включился дорожный гипноз: маршрут незнакомый, но навигатор ведёт ровным женским голосом, а кровь то приливает к голове, то отливает, нарушая все правила здорового кровообращения. Концентрироваться на дороге невозможно. Перед глазами только Влад. Благо парковка находится быстро — время не располагает к большому количеству машин на дороге. В бар он влетает с одной-единственной целью: найти в толпе Влада. Но толпы как таковой уже нет, видимо, многие успели дойти до кондиции и разойтись по домам. Или их выдуло, когда запах течного омеги начал перебивать даже клубную вонь из пота, алкоголя и дешёвых сигарет. Петя летит к барной стойке. Бармен — молодой парень с уставшим лицом и туннелями в ушах — протирает стакан и даже не дёргается, когда альфа нависает над стойкой. — Тут был омега, — Петя говорит быстро, сбивчиво. — Высокий, плечистый, волосы... — он запинается. Описание приходится составлять по воспоминаниям. Влад не был слишком активным в соцсетях, оттого и отследить внешние изменения было трудно. Да и кто вообще следит за тем, подстригся или покрасился их бывший. Петя следит, но крайне страдает от нехватки контента. Бармен молча кивает в сторону туалетов. Петя не благодарит — просто срывается с места. В мужском туалете пахнет не только дешёвым освежителем воздуха, сладкой, шипящей, вишнёвой газировкой. Запах бьёт в нос, как только Петя толкает дверь. Феромоны альфы реагируют мгновенно. Тело до сих пор считает Влада своим — по-другому на такой запах не среагируешь, даже если очень захочешь. Петя чувствует, как его собственный запах меняется, тяжелеет, пытаясь подавить и скрыть омегу от чужих носов. Петя наугад толкает дверь кабинки и откровенно радуется, что угадал. Влад сидит на закрытом унитазе, сгорбившись и привалившись плечом к стенке. Глаза затуманены, но в сознании. Увидев Петю, он моргает медленно, как олененок в свете фар. — Привет, — говорит тихо-тихо. — Ну привет, — отвечает Петя, уже прикидывая, как будет его тащить. Влад не уступает ему в плечах, да и тонкой хрупкой фигурой — спасибо фигурному катанию — никогда не обладал. Поэтому альфа взваливает его на плечо без лишних слов: одной рукой держит за бок, второй перехватывает за бедра. Влад пусть и в сознании, но уже сильно потерявший способность двигаться и соображать. Кто пьёт накануне течки? Вопрос о безрассудстве Петя даже не формулирует у себя в голове. Он прекрасно знает ответ. Мысленно благодарит бога, когда дотаскивает это тело до машины и усаживает на переднее сиденье. Влад клонится головой к стеклу и что-то неразборчиво бормочет. «Лишь бы не наблевал», — проносится в голове у Пети, когда он садится за руль и хлопает дверью. — Ты как? — спрашивает Петя, садясь за руль и несильно хлопая дверью. — Как видишь. Влад откидывает голову на подголовник. В салоне пахнет Петей — мятой, ментосом, чем-то свежим и колючим, напоминающим бальзам звездочка, — и от этого запаха омегу одновременно отпускает и скручивает с новой силой. Феромоны альфы работают как успокоительное и возбудитель в одном флаконе: тело расслабляется, перестаёт дрожать, но внизу живота закручивается что-то горячее и тянущее. — Куда едем? — спрашивает Петя, и Влад слышит в этом вопросе то, что осталось недосказанным. После того, как они разъехались, не было ни причины, ни повода сообщить свой новый адрес. Вопрос бьёт под дых. Очередное напоминание о том, в каких они сейчас отношениях на самом деле. Стыдно. За всё сразу. — Прости. — Так куда? — Петя держит себя в руках. Сложно. На часах почти три ночи, и идёт двадцатый час без сна; на соседнем сиденье человек, к которому он испытывает сильные чувства, старательно отрицаемые ровно до момента этой встречи; и этот человек — омега в течке, чей запах заполняет салон, сладкий и шипящий, как пролитая кола на горячий асфальт. — Можно к тебе? — Влад произносит это даже не шёпотом, а очень тихим бубнежом под нос, который очень сложно разобрать. Но Петя справляется и переспрашивает скорее от удивления: — Ко мне? — Прости. — За что ты извиняешься? — Поднял тебя в ночь, а сейчас напрашиваюсь к тебе. Я сразу не подумал, что у тебя, наверно, кто-то появился, а я так глупо продолжаю навязываться. Слова вываливаются из Влада неконтролируемым потоком. Он сам не понимает, что заставило так расчувствоваться и вывалить на альфу — пусть и в скомканном формате — все страхи, растущие и процветающие в душе последние полгода. Может, течка. Может, близость Пети. Может, то, как пахнет в салоне безопасностью и домом. — У меня никого нет, — говорит Петя ровно. Комментировать остальное не хочется. Ситуация действительно глупая — им её нужно было избегать всеми доступными средствами. А они сидят в одной машине, и омега напрашивается к нему в квартиру. И что они будут делать? Вопрос по-детски глупый, но Петю он не отпускает. Кровать в квартире одна, пространство замкнутое. Всё располагает совсем не к тому, что нужно его разбитому сердцу. Влад уязвим сейчас — даже трудно сказать, кто сложившимися обстоятельствами воспользуется больше. До жилого комплекса они доезжают в тишине. Не играет даже музыка — только естественный шум улиц и приглушённый гул мотора. Под феромонами Пети Влад возвращает себе более стабильное состояние: тело больше не плывёт бесформенной амёбой, конечности снова слушаются, а вот внутри происходит типичная реакция, как при смешении колы с ментосом. Резкий фонтан, который бьёт прямо в диафрагму, неприятно её деформируя и мешая дышать полной грудью, — именно так ощущается накатывающее возбуждение и активно выделяющаяся смазка. Такими темпами он и сиденье запачкает. Хотя и не впервой, но эмоции, выкрученные на максимум, сейчас собираются в тугой ком стыда. Из машины одновременно хочется исчезнуть и остаться навсегда. Потому что, расставшись, Влад узнал, что такое течка в одиночестве. Они встречались с юности, с самого момента, как смогли сформулировать словами то притяжение, которое возникло между ними с первой встречи. А физиологически Влад созрел позже из-за профессионального спорта. Так и получилось, что он ни разу не был один в течке. Оттого, наверное, и мысль подпустить к себе кого-то другого пугала и отвращала в равной степени. Пришлось переживать самому не без мыслей о том, как хорошо было бы рядом с альфой. Не с каким-то абстрактным. Конкретным. С Петей. Когда машина останавливается у подъезда, Влад выходит на негнущихся ногах и тут же оборачивается на влажное пятно, оставленное на тёмной коже сиденья. — Прости. Я всё уберу... завтра? — Влад, не дури, — Петя даже не сразу понимает, в чём проблема. Проследив за взглядом омеги, он ничуть не смущается, кладёт руку на чужое плечо, чуть сжимает и направляет к подъезду. — Идём, прошу. Влад плетётся первым. Сзади слышится хлопок дверцы и звук сигнализации короткий, разрезающий тишину ночи. В лифте становится ещё более неловко. Небольшая кабина заставляет стоять лицом к лицу, и расстояние между ними какие-то несчастные полметра, не больше. Влад тупит глаза в пол, боясь поднять взгляд. На Петиной худи выцветшая надпись, какой-то рок-группы, кажется. На шее знакомая родинка. От альфы пахнет мятой и теплом, и запах этот становится гуще, когда они вдвоём в замкнутом пространстве. Влад не понимает, зачем вообще всё это затеял. Очевидно, чтобы не быть одному. Но он опять не подумал, каково от этого альфе. Который вынужден сейчас с ним находиться, дышать этим воздухом, пропитанным феромонами, наверняка для Пети уже ставшими отвратительными, и смотреть на своего бывшего. Странно, что его не послали сразу. Может и правда никого нет. Но собирающийся в груди очередной укол стыда сбивается — его вышибает квартира. Как только Петя открывает дверь и пропускает Влада вперёд, омегу накрывает запахом. Здесь каждый уголок своего рода химически опасное оружие, источающее аромат мятных конфет. Об этом Влад тоже не подумал: насколько хорошо и настолько же тяжело будет оказаться здесь снова. Он имеет право вдыхать полной грудью? Петя сразу же скидывает обувь и на ходу куртку, которая летит на спинку стула, он спешит вглубь квартиры, что-то искать. Влад застывает в прихожей, не решаясь пройти дальше. Смотрит на знакомый коврик, который они выбирали вместе, когда еще только обустраивались. На вешалку, где раньше висело две куртки. На полку с обувью, где для его кроссовок всегда находилось место. Петя возвращается быстро со стопкой своих вещей и большим полотенцем, которое протягивает Владу: — Ванная помнишь где? Влад кивает. Ловит головокружение от всего происходящего и мечтает только об одном — упасть и разбить голову в этой самой ванной. Захлебнуться даже не в воде, а в собственном стыде. — Дуй тогда. Справишься сам? Интонация на грани сарказма, но сквозит в ней что-то чрезмерно родное. То, от чего у Влада щиплет в глазах уже второй раз за вечер. Омега только машет рукой и плетётся в сторону нужной двери. Горячая вода пахнет Петиным гелем для душа. Влад стоит под ней, уперевшись лбом в прохладный кафель, и смотрит, как с тела смываются остатки пота, страха и смазки. Чужая мочалка. Чужой шампунь — мята, конечно, что же ещё. От его собственного запаха — даже здесь, под водой, — пар становится сладким, как будто в душе разлили колу. Влад задерживает дыхание. Тело не слушается. В конце концов он просто сдаётся, вытирается Петиным полотенцем и натягивает то, что тот оставил: толстовку мягкую, явно недавно выстиранную, но всё ещё хранящую запах альфы на воротнике, и трусы. Из душа он выходит тихо. Проскальзывает в спальню, где горит приглушённый ночник, и забирается на кровать с краю, туда, где спал всегда. Сворачивается калачиком, утыкаясь носом в рукав толстовки. Пахнет мятой и домом. — Ты куда? — Петя, дремавший вполглаза, тут же подскакивает. Смотрит на Влада, свернувшегося с краю, и хмурится. — Не будем же мы вместе спать, да? — Почему? — голос у Влада глухой, уставший. Ему хочется. Слишком хочется. — Это неправильно. — Останься, пожалуйста, — он запинается, лихорадочно ищет оправдание. — Это не я прошу, это... Как же там было это слово? Петя его ещё по телефону говорил. — Я забыл. — Не ври хотя бы сейчас, — голос у Пети становится мягче. Он смотрит на скрученного калачиком омегу, на влажные после душа волосы, наполненные слез глаза, — и сдаётся. Выдыхает. — Я тоже хочу этого. Они засыпают в обнимку: Петя со спины прижимается к Владу, кладёт руку поперек живота, и тот накрывает её своей ладонью, переплетая пальцы. Проходит не больше двух часов. Владу кажется, что он плывёт. Сон рваный, поверхностный, как в самолёте, когда постоянно проваливаешься в дрёму и выныриваешь обратно от любого толчка. Тело гудит, будто оголённый провод, и даже сквозь сон он чувствует, как влага собирается между ног, как ткань трусов пропитывается ею, как собственный запах стоит в носу, к нему примешивается чужой: ментол, свежесть, мятные конфеты, которые хочется зажать между зубов и не выпускать никогда. Петя дышит за спиной глубоко и ровно. Его рука лежит поперёк Владова живота: тяжёлая, горячая, чужая и одновременно единственно правильная. Каждые несколько минут пальцы во сне чуть поджимаются, оглаживая ткань толстовки, и Влад от каждого такого движения забывает, как дышать. От близости альфы у него сносит крышу окончательно. Он не помнит, в какой момент начинает двигаться первым, кажется, тело решает за него, потому что мозг отключился ещё в машине. Бедра сами подаются назад, трутся о Петины, и от этого трения по позвоночнику пробегает электрический разряд. Смазка течёт не переставая. Он чувствует, как она скапливается, горячая и липкая, и когда делает очередное движение бёдрами, раздаётся тихий, совершенно неприличный влажный звук. Влад зажмуривается. Вжимается лицом в подушку, чтобы не застонать. Пахнет Петей — подушка, наволочка, сама кровать, — и от этого запаха тело реагирует ещё острее: соски твердеют, касаясь мягкой ткани толстовки, в паху тянет так, что хочется выгнуться и попросить. Прямо и без стыда кричать о своем желании. Петя просыпается не сразу. Сначала его рука на автомате сжимается крепче, притягивая омегу к себе, — инстинкт, тело помнит, что делать с этим конкретным человеком, даже если голова ещё спит. Ладонь скользит по животу Влада, пальцы задирают край толстовки, касаются горячей кожи и замирают. Петя вдыхает глубже. Запах ударяет в голову, как нашатырь: колой пахнет так, будто кто-то взболтал двухлитровую бутылку и сорвал крышку. Сладкая с вишнёвым оттенком — его омега. Пахнет так, что у Пети встаёт член без преувеличений за считанные секунды, упираясь в прижимающиеся к нему бедра. — Влад, — голос хриплый со сна, но уже напряжённый и низкий, — ты… — Я не могу, — выдыхает Влад ему в плечо, потому что успевает перевернуться, и теперь они лежат лицом к лицу. — Петь, я правда не могу. Просто… пожалуйста, — он не знает, чего просит. Может, разрешения. Может, прощения. Может, чтобы его наконец перестало разрывать изнутри этим жаром, который не сбивается ни водой, ни временем, ни другими людьми — только одним-единственным альфой, и тот сейчас здесь, в одной постели с ним. И это одновременно спасение, и погибель. Потому что если сейчас все случится, то обратно они уже не разойдутся. Петя медлит. Не потому, что не хочет — хочет так, что в паху тянет остро, а член стоит, упираясь в домашние штаны, и это ощущается почти болезненно. Медлит, потому что знает: после этого они не смогут сделать вид, что ничего не было. То, что сломалось полгода назад, можно было бы попробовать починить долгими разговорами, осторожными шагами, постепенным сближением. Но если они сейчас переспят — это будет не шаг. Это будет прыжок с обрыва. И обратно в ту точку, где они «просто бывшие» и «надо смириться», — дороги уже не будет. Влад, будто считав его мысли, застывает. Перестаёт тереться. Отстраняется насколько может, потому что Петя всё ещё держит, и рука на пояснице лежит горячо и требовательно. — Прости... я опять навязываюсь. Петя выдыхает тяжело. Пальцы сами находят подбородок Влада, задирают, заставляя смотреть в глаза. В темноте спальни почти ничего не видно, только блики от режут желтизной оконный проём. Глаза у Влада блестят — мокрые? или просто свет так падает? — и Петя не может. Не может снова сказать «нет». Прождав гребаные полгода, не может выдерживать ещё хоть день. — Ты не навязываешься, — голос низкий, с хрипотцой, — ты никогда не навязывался. Это я… — он запинается, подбирая слова, и они ложатся тяжело. — Я боюсь, что ты пожалеешь и наутро сделаешь вид, что ничего не было. — Я жалею, — Влад сглатывает, и кадык дёргается под Петиными пальцами, — только о том, что тогда наговорил тебе. Я просто не знал, как по-другому. Между ними повисает тишина. Они понимают, что все разговоры стоит оставить на потом. Утром, когда Влад не будет на пике течки, а Петя не будет без сна и с натянутыми до предела нервами. Сейчас есть только это: феромоны, смешивающиеся в опасный коктейль и тела, которые помнят друг друга лучше, чем головы. Петя сдаётся первым. Наклоняется и целует совсем не нежно, а жадно, как будто дорвался. Как будто полгода находился в пустыне и наконец припал губами к воде. Влад отвечает сразу, приоткрывает рот, впускает его язык, и от вкуса — зубная паста и что-то неуловимо Петино, своё, родное — у него поджимаются пальцы на ногах. Он стонет в поцелуй, хватается за плечи альфы, притягивает ближе, и Петя закидывает его ногу себе на бедро, притираясь пахом к паху. — Если мы это сделаем, — говорит Петя, отрываясь на секунду и тяжело дыша, губы мокрые, глаза тёмные, — то обратно уже не разбежимся. Ты понимаешь? — Понимаю, — голос Влада срывается, потому что Петя как раз прикусил мочку его уха и провёл языком по шее, там, где под кожей бьётся пульс. — И ты не сбежишь утром? — Нет, обещаю, — у Влада даже получается усмехнуться, хотя смех тут же сбивается в стон, когда Петя прикусывает место над ключицей. Петя смеётся коротко, выдохом, и толкает Влада на спину. Дальше всё происходит еще более быстро и жадно. Петя стягивает с него толстовку — свою собственную, пахнущую альфой, — отбрасывает на пол и замирает на секунду, просто глядя. Тело Влада — он знает его наизусть, но каждый раз как в первый. Широкие плечи, ключицы и мышцы, которые проступают под кожей даже сейчас, когда расслабленны. Влад никогда не был тонким и хрупким, и Петя любил это в нём с какой-то особенной гордостью. Его омега мог дать сдачи в жизни и утереть всем нос на льду. Сейчас его омега выгибается на постели, подставляя шею, и с губ срывается отчаянное: — Петя, ну пожалуйста, быстрее. Петя не заставляет просить дважды. Он стягивает с Влада трусы — те уже безнадёжно мокрые, ткань прилипает к коже, отклеивается с влажным звуком — и сползает ниже, комкая одеяло и зарываясь лицом между его разведённых ног. Влад вскрикивает. Коротко, сдавленно, закусывая костяшки пальцев, чтобы не перебудить соседей, но это сложно — слишком хорошо. Язык Пети горячий и знающий — проходится по всей длине, от промежности до яичек, собирая смазку. И вкус у Влада именно такой, как он пахнет: сладкий и с кислинкой. Как будто пьёшь колу и чувствуешь, как пузырьки лопаются на языке. Петя мычит от удовольствия, вжимается ртом плотнее, и входит языком внутрь настойчиво и без предупреждения. Он вылизывает его так старательно и долго, что Влад в какой-то момент перестаёт понимать, где заканчивается его тело и начинается чужой рот. Пальцы сжимают подушку в побелевших костяшках, бедра дрожат, из горла вырываются звуки, которые он даже не пытается контролировать, — слишком хорошо, слишком горячо, слишком Петя. Мятный запах альфы мешается с его собственным, и в спальне пахнет так, будто кто-то смешал колу с ментосом и ждёт взрыва. — Хватит, хватит, — задыхается он наконец, дёргая Петю за волосы. — Я сейчас кончу, а я хочу… хочу, чтобы ты… Договаривать не приходится. Петя отрывается нехотя, поднимает голову — подбородок блестит от смазки, и это зрелище просто добивает Влада. Он тянет альфу на себя, целует жадно, чувствуя на его губах собственный вкус, а пальцы Пети тем временем скользят по внутренней стороне бедра, ощупывают и проверяют. — Ты готов, — говорит Петя не спрашивая, а утверждая. Голос садится окончательно, скатываясь в низкий, грудной регистр. — Ты такой мокрый, что я даже… — Заткнись и трахни меня, — перебивает Влад с той самой злостью, которая всегда пробивается у него во время течки, — когда уже не до игр, не до смущения, только голая потребность. — Пожалуйста. Петя устраивается между его ног. Стаскивает наконец собственные штаны — член выскальзывает, тяжёлый и влажный от скопившейся смазки на головке, и Влад на секунду забывает, как дышать. Петя ведёт членом меж ягодиц — не входит сразу, дразнит, трётся головкой о вход, распределяя влагу, и Влад орёт на него, матерясь сквозь зубы. Когда альфа наконец толкается внутрь, оба замирают на секунду. Не потому что больно, наоборот. Влад принимает легко, благодаря течке. Тело помнит. Раскрывается именно под этого человека, только под него. Мышцы обхватывают член плотно, горячо, и Петя стонет, утыкаясь лбом Владу в плечо. — Блять, — выдыхает он. — Как же… я скучал… — Двигайся, — хрипит Влад, обхватывая его бедра ногами. — Не останавливайся. И Петя двигается. Жёстко, глубоко, без той осторожности, которая была в их самые первые разы. Сейчас это не про нежность, не про медленное узнавание. Сейчас это про то, чтобы вытрахать друг из друга всю боль, накопившуюся за полгода. Все обиды, каждое слово, брошенное в ссоре, каждую ночь, когда Влад лежал один и ненавидел себя за то, что не может быть нормальным, простым и удобным. Кровать ритмично скрипит в такт, слегка раскачиваясь. Влад стонет в голос, уже не заботясь о соседях. Ноги Влада обхватывают Петю за талию, притягивая ближе, желая чтобы альфа оказался глубже. Петины пальцы сжимают его бедра — останутся синяки, но Владу плевать. Каждый толчок попадает куда-то так глубоко, что перед глазами вспыхивают белые искры. Петя двигается размеренно и мощно, и с каждым движением комната наполняется влажными, шлепающими звуками — это смазка, которой с каждым толчком становится только больше. Влад чувствует, как она течёт по внутренней стороне бёдер, стекает на простынь, и от этого зрелища у Пети срывает крышу окончательно. — Я сейчас, — предупреждает он сквозь зубы, и Влад чувствует, как внутри начинает набухать узел. Это ощущение — разбухающая плоть, растягивающая его изнутри, — всегда сводило его с ума. Даже в самые первые разы, даже когда было непривычно и немного больно. Петя вжимается в него до упора, узел распирает внутри, и Влад кончает с громким, сорванным стоном — выгибается дугой, пачкая спермой собственный живот и грудь, и мышцы его сжимаются вокруг члена Пети с такой силой, что тот рычит, и вбивается ещё несколько раз — глубоко, рвано, теряя ритм, — прежде чем замереть, кончая. Горячая пульсация внутри. Узел держит крепко, запирая их вместе. Петя валится на Влада сверху. Такой тяжёлый и мокрый от пота. Они лежат так долго. Дыхание выравнивается постепенно, рывками. Петя перекатывается на бок, увлекая Влада за собой, осторожно, чтобы не потянуть, не сделать больно. — Лучше стало? — Петя поглаживает его по голове, глаза сонные, но очень довольные. Волосы растрёпаны, а на плече следы ногтей, в виде красных полос. — Да, — Влад мнётся под боком, почти мурлычет. Между ног приятная растянутость, а в голове — пустота. Впервые за полгода ни одной лишней мысли. — Утром поговорим, — говорит Петя тихо, продолжая гладить его по голове. Пальцы проходятся по виску, зарываются в волосы на затылке, и от этого движения Влад окончательно расслабляется, растекаясь лужицей, — а сейчас спим. Больше я тебя не отпущу. Влад не отвечает словами. Просто прижимается крепче, зарываясь носом в изгиб Петиной шеи, и проваливается в сон, первый за долгие месяцы глубокий, без сновидений, без пробирающего озноба и липкого страха проснуться одному.