Саранчовые

На улице льет дождь. Прихожу к психиатру. Девушка на ресепшене, молодая, холеная, словно нарисованная, смотрит на меня с отвращением. Ну, или это я себе так придумала. Выгляжу я сегодня действительно неважно. Не удалось поспать из-за того, что произошло с нашей семьей на прошлой неделе. Об этом, впрочем, позже. Из мыслей о собственном некрасивом виде меня вырывает голос, показавшийся лично мне противным, но, может, кто-то подумает иначе: — Просили позвать следующего, — говорит полная женщина, таща за собой девочку-подростка в платьишке цвета моих пропитых пятнистых щек. Она такая худенькая, прямо как я была когда-то. Я прохожу в кабинет. Там меня ,как всегда, ждет он — не слишком высокий, не слишком красивый, не слишком даже чуткий. Вообще, не знаю, зачем я сюда каждый раз прихожу, только деньги на ветер. Киваю в знак приветствия, присаживаюсь в огромное кожаное кресло и словно тону в нем. Мне не удобно. Снова прошу, как всегда, чтобы он принимал меня стоя. Он кивает. — Сестра на этой неделе, — начинаю я и призадумываюсь. Есть ли у меня на самом деле сестра? Ему я, по крайней мере, всегда говорю, что есть, — притащила домой яйца, говорит, — я останавливаюсь, что именно тогда сказала сестра? — вот, говорит, мой вклад в семейное существование. Омлет, говорит, сварганим. Я снова останавливаюсь и больше ничего не говорю, просто стою на месте. Стала бы моя сестра, о которой я каждый раз уже несколько лет рассказываю своему психиатру, произносить слово "сварганим"? Она, почему-то кажется мне созданием более нежным, невинным, что ли. — И что? — спрашивает он своим холодным голосом, который, почему-то, каждый раз ранит меня в самое сердце, хоть мой и не теплее, — омлет сделали? — Нет, — отвечаю я как-то слишком спокойно, — мать сказала, что они какие-то странные. Я согласилась. Сестра, — я уже даже не уверена, а нет ли у меня действительно сестры. Так часто я о ней говорю, — обиделась и ушла из дома, сказав, чтобы мы сами с ними разбирались. Мы с матерью тогда не поняли, это я ему уже не говорю, что это вообще значит и куда собралась девочка, у которой нет друзей да и в чьем существовании я, честно говоря, не уверена. Но так случилось, она просто хлопнула дверью и оставила нас наедине с яйцами, которые вовсе не походили на куриные. — Что было потом? — задает он вопрос. В голосе снова лед. Я обижаюсь, но молчу. — Потом, — я впервые, пожалуй, за день улыбаюсь. Получается неловко и вряд ли приветливо, — у нас появилась новая проблема. — Хотите поговорить об этом? — спрашивает он, поправляя съехавшие на переносицу очки. Ох, мужик, думаю я, очень хочу. — Хочу, — коротко отрезаю я, но больше ничего не говорю. Он что-то записывает в блокнот. Красивый такой, в кожаном переплете. Вопросительно смотрит на меня. Говорю же, не слишком-то чуткий. — Вылупились яйца, — изрыгаю я из себя, словно пачку сырых пельменей, что мать подала на ужин вчера, — вылупились, — уже более спокойно повторяю я. Смотрит он на меня как на сумасшедшую. Думает, наверное, является ли это достаточным поводом, чтобы вызвать неотложку. В мыслях нас с сестрой, хотя не знаю где она сейчас может быть, уже пакуют дяденьки в белых медицинских костюмах. Но это они еще не видели, что сейчас творится у нас дома. С чем я оставила разбираться свою мать, а сама ушла на назначенный прием. — Могу я поинтересоваться у вас, что именно вылупилось из этих яиц? — он уже не сдерживает свою мимику, брови вопросительно приподняты, маленький рот приоткрыт, — из тех, из которых ваша сестра планировала приготовить омлет? — Саранча, — с улыбкой, уже более умелой и женственной, отвечаю я, — такая, знаете, — он не знает, — с ушками и с хвостиком. Много-много саранчи. Смотрит как на дуру. — Вы же знаете, что у саранчи нет ушей и хвостика? — спрашивает меня этот недоумок. — Знаю, однако, у этой были, — теперь моя очередь смотреть на него как на кого-то неполноценного. — Закончим прием? — вдруг неожиданно спрашивает мужчина. Не прошло и десяти минут. — Закончим, — с деланной теплотой в улыбке и в голосе отвечаю я. Закрывая за собой дверь, зову следующих. Та самая женщина с неприятным голосом и девочкой в розовом платье. Расплачиваюсь с красотой на ресепшене монетками из своих карманов. Какая помощь — такая и плата. Она все еще смотрит на меня с каким-то омерзением, но не возражает. Желает хорошего дня, когда я ухожу. Голос у нее приятный. Прихожу домой. Вернее, приезжаю на троллейбусе. Он, почему-то, подвез меня прямо к моему подъезду. Я и не возражала. Монеток больше не осталось, аккуратно положила рядом с водителем два фантика от жвачки. Дома пусто. Практически. Аккуратно разуваюсь, так, чтобы никого не задавить. Они, ползающие такие, склизкие, со своими ушками и хвостиками, уже мне как родные. Уж точно роднее сестры, которая сейчас пропадает неизвестно где и в существовании которой я в принципе не уверена. Матери нет дома и некому будет выложить на стол сырые пельмени. Ее, наверное, сожрала саранча. Или, что более вероятно, ее я тоже придумала, чтобы было о ком рассказывать психиатру. Не хватало еще, чтобы этот гнусный тип думал, мол, у меня никого нет. Сажусь на кухню. Закуриваю какую-то гадкую сигарету из ларька. За нее я тоже расплатилась фантиками, поэтому не жалуюсь. Какая плата — такой и товар. Под ногами пробегает саранча. Я ее поглажу, утюгом, конечно же, и тоже уйду из дома. Пора бы отыскать сестру. Скоро ужин будет.