Ведьмы бояться - в лес не ходить

Очередной заказ богатых выскочек. Он шагал по влажной прелой листве уверенно — Чан не боялся леса. Птицы, не опознанные мужчиной, тревожно щебетали едва слышно, словно боялись быть громкими. Шелест их крыльев раздавался над головой, на плечо ему упало темное, как ночь крыло. «Недобрый знак» — подумал Чан, но продолжил идти. Толстые стволы деревьев, как стены, окружали мужчину, словно загоняли в ловушку. Этот лес — неприступная крепость. Но безмолвная крепость, как кровожадно взятая штурмом. В ней не осталось людей, животных и даже земных гадов. Пусто — вот как было в лесу. Чан знал примерное направление, но пока не видел нужного логова. Ведьмы любят темные уголки, отдаленные и тихие. Часто они предпочитают строить свое логово на болоте, чтобы людям было сложнее добраться до них. Чан видел в своей жизни несколько таких, но они были уже пусты. Его прошлый наставник ловил ведьм, сжигал их логова, но Чан только смотрел. И на допросе присутствовал. Это сложно назвать допросом, да даже судом. Ведьм обычно пытали до тех пор, пока те не сознавались во всем. Ведьм раньше Чан видел только издалека. Они выглядели, как исчадия зла — с темными провалами вместо глаз, сухими, как солома волосами, острыми конечностями. Ведьмы больше походили на ритуальных кукол, они внушали страх одним своим видом, а об их опасной магии и говорить не стоит. Чан никогда не видел ее воочию, но знал, что одно ведьмино слово может превратить день в ночь, мертвого — в живого. Избавиться от ведьмы сложнее всего в полнолуние, когда их сила в своем пике. Во время шабаша также трогать их не стоит. Во-первых, потому что их слишком много, чтобы справиться. А во-вторых, в свой праздник они безумнее всего. Может дело в напитках и травах, что дурманят разум, а может это влияет магия. Никому из живых людей выяснить доподлинно не удалось до сих пор. Сейчас было не полнолуние, да и шабашом не пахнет. Чан выполнял один из многих своих заказов. Наместник жаловался на ведьму в своих краях, что крала детей и насылала мор на домашний скот. Не ново, в основном ведьмы таким и занимались. Чан подготовил железные стрелы для арбалета, вымоченные в растворе рябины, соль в мешочке и засушенный чертополох. Темное небо заволокло тучами, закапал мелкий противный дождь. Вдалеке раздался крик совы, Чан оступился, когда земля под ногами ушла вниз — он забрел в болото. — Ты смерти пришел искать сюда? Чан настороженно обернулся и увидел молодого юношу. С длинными прямыми волосами он почти походил на деву. У него были темные, как ночь, глаза, изящные, но острые черты лица. Мужчину в нем выдавало лишь то, что в раскрытой темно-синей рубахе не было женских грудей. Юноша выглядел опрятно, слишком чистый в беззаботно раскрытой рубахе, подвязанной поясом из золотых обручей. На плечи его была накинута толстая серая шуба. Он появился бесшумно. — Ты это мне? — переспросил Чан, стараясь справиться с первым испугом. Он внимательно оглядел юношу. Тот не выглядел как тот, кто может выжить в лесу. Он скорее походил на сына какого-нибудь аристократа. Юноша закатил глаза и цокнул: — Нет, я безумец, который разговаривает с деревьями. Конечно, я с тобой. Что ты тут делаешь? Местные знают, что дальше ходить не стоит — там болота. У юноши был глубокий голос, очень уверенный тон. Он знал, о чем говорил, Чан даже опешил. Он неловко потоптался, сраженный непоколебимостью этого красивого мужчины перед собой. Он перебросил свою сумку с одного плеча на другой. Ему показалось, что он выглядит нелепо в потрепанной кожаной куртке и грязных (из-за долгих блужданий по лесу) штанах. — Заплутал. Шел по следу оленя, не сразу заметил, как забрел слишком далеко. Юноша раскрыл свои черные очи с притворным удивлением и засмеялся: — Да? Кто же сказал тебе охотиться тут на оленя? Чан неоднозначно усмехнулся, словно признавая свою глупую попытку поохотиться на дичь. Юноша подошел ближе, мягко и совершенно бесшумно шагая по листве. Теперь Чан мог разглядеть подробнее его лицо. У губ был какой-то стервозный, но при этом изящный изгиб. Прямые черные брови аккуратно подстрижены. Длинные ресницы слишком удачно оттеняли бездонные глаза. Изящная тонкая шея сияла белизной своей кожи, а ниже, на груди, совсем не было волос. Только розовый ореол острого соска, будто играясь, выглядывал из темно-синей раскрытой рубахи… Чан с трудом поднял взгляд обратно на лицо, замечая, что юноша слишком внимательно смотрит на него, почти хищно — без улыбки и смеха. Он вдруг осознал, что долго молчал, занятый разглядыванием. — Я… Слышал от местных в деревне. Они сказали, что оленей нынче много. — Ах, вот как… Что-то я не вижу следов… И даже когда юноша показывал на мягкую мокрую землю, он не отрывал своего взгляда от лица Чана. Он, как змея, пытался будто гипнотизировать. Чан почесал затылок и улыбнулся, прикидываясь дураком. С его простодушным лицом это удавалось без особого труда: — Кажется, вино, которым меня угостили, было поганым… Все еще мерещиться перед глазами… Лицо юноши смягчилось, он вскинул надменно брови, но голос его обволакивал со всех сторон: — Да уж, пьяным идти на охоту. Повезло, что ты сам себя не подстрелил… Я провожу тебя обратно. Пойдем. Красивый, как женщина… Нет, он красивый, как чудесное благословление, как… Лунный свет на глади озера, как… Юноша повернулся спиной неспешно, почти вальяжно, а потом уверенно зашагал в обратную сторону от болота. В груди неприятно закололо, Чан пошел за своим провожатым. Они шагали друг за другом, но ни слова не сказали больше. Это угнетало Чана, он хотел послушать дивный голос еще и еще и еще… Это был не голос, а песня. — Как тебя зовут? — осмелился охотник, догоняя юношу. Теперь они шли рядом, и Чан мог наблюдать за красивым лицом в профиль. Пухлые красные губы раскрылись, чтобы ответить: — Минхо. А тебя, горе-охотник? Испуг сковал горло, медленно опустился к сердцу. Но невинные черные глаза глянули на него искоса, и Чан забыл о переживаниях. Минхо повелся на его игру, решил, что Чан охотник за животными. Это было почти правдой, вся нечисть — была не больше, чем зверьем. — Ч… Чан. Сначала он не хотел говорить свое настоящее имя, но соврать не получилось. Язык сам повернулся в нужную сторону и ответил. В любом случае, это его имя, да. Но не то, что мать дала ему при рождении. У Чана два имени, это делает его менее уязвимым к родовым проклятьям. Но Минхо… Не смог бы так поступить. Ну, не похож на ведьму, он похож на сладкий мед, растекающийся по языку — медленно, тягуче. В холодный осенний день Чан почувствовал, как его кровь начинает кипеть. — Необычное имя. Ты издалека? — Типо того… Проездом оказался в деревне, а тут меня и вином угостили и про оленей подсказали… — Как удобно. — заметил Минхо, понижая тон своего голоса. Намеренно или нет, но он даже его голос звучал невероятно соблазнительно, слишком сексуально. Чан не был праведником, он не был ханжой. Если красивая девушка оказывает ему внимание, а потом с легкой душой зовет его в постель — он не откажет ей в этой милости. Если на ее месте окажется парень, то его действия будут теми же — он просто подастся низменному желанию. Он никогда не хотел жить правильно, он хотел пожить вдоволь перед тем, как умереть. Охотники на нечисть обычно до старости не доживали. Чан не слышал леса, но слышал Минхо. Они шли по бугристой земле, припорошенной листвой — Чан понял, что не узнает местность. Его сопровождающий красивый юноша загадочно улыбался: — Уже так поздно… Ты точно дойдешь? Можем переждать ночь в охотничьем домике… Охотник через силу покачал головой и произнес, стараясь звучать не разочарованным в самом себе: — Мне нужно сегодня вернуться, я обещал сестре… — Ты только посмотри, уже совсем темно! — перебил его Минхо нетерпеливо, кокетливо подхватывая свою шубу. Та слетела от внезапного порыва ветра, заставляя Чана вновь обратить взгляд на тело юноши. Пояс из золотых обручей тревожно звякнул. Пришлось приложить усилия, чтобы посмотреть на небо — внезапно потемневшее. Солнце торопливо скрывалось за горизонтом, заставляя в Чане подняться приглушенной панике. Он вышел с утра и блуждал по лесу не более пяти часов. Как мог день так быстро пройти? Разве такое… — Мы не сможем дойти сейчас обратно… Того гляди, заплутаем. А вдруг нападут голодные звери? Слишком опасно, мне страшно. Голос Минхо томно звучал в его сознании, заставляя сосредоточиться на новой задаче. Минхо вслепую, даже не оглядываясь, взял его за руку — уверенно и твердо. Чан, как послушная марионетка, пошел за ним следом. Даже не смотря на то, что темнело слишком быстро, Минхо ориентировался хорошо, чтобы они через несколько минут вышли прямо к небольшой деревянной хижине. Они остановились у домика из крупных бревен, который сверху зарос ярко-зеленым плющом. Рядом, как ковер, землю накрывал пушистый мох. Окна, прикрытые тонкими полупрозрачными пластинами слюды, не смогли скрыть очевидную странность — внутри был свет. Приглушенный, будто от далекого огня, но все же был. Чан заставил себя остановиться, его рука высвободилась из хватки Минхо. — А хозяин не будет против, если мы останемся тут?.. Минхо медленно обернулся к нему, слегка подсвеченный отблесками огня из дома. Его греховно алый рот расплылся в улыбке: — Ты боишься? — Нет, кого мне бояться? Минхо долго смотрел в его глаза, словно пытаясь выведать ложь. А потом его взгляд опустился ниже, на широкие плечи, сильные руки. Он коснулся кончиком языка своих губ, будто слизывал остатки цветочного нектара, а потом кивнул. Со смешком, легким, как весенний ветерок: — Тут никого нет. Я оставил гореть очаг, когда уходил. В основном, тут живу я. «Почему он говорил, что боится возвращаться в деревню, если живет совсем один в лесу?» — мелькнула мысль в голове Чана. Он попытался ее развить, потому что сердце чувствовало странности, но голова была не способна их осмыслить. Это как смотреть в мутную воду. Толстая дверь скрипнула, когда Минхо завел его внутрь. И домик оказался… Самым обычным. Здесь стоял большой стол, широкие лавки, небольшой очаг с горящими поленьями и утварь для готовки. У самих дверей притаился сундук, а над ним висело ружье. Что-то Чану не давало покоя, но он не мог объяснить, что именно. Минхо снял шубу одним махом, заставляя ее приземлиться на одну из лавок. А потом снял с себя пояс, заставляя рубаху раскрыться полностью. Теперь перед охотником предстала не только плоская мужская грудь, но и подтянутый живот, изящный изгиб талии. Широкие штаны без пояса слегка опустились ниже, если слегка дернуть их, то можно… Чан резко помотал головой и уселся на лавку. Внутри было тепло, пол устлан деревянным полом, а пахло сухой хвоей. Может дом сам был из ели, а может ею топили очаг. Чан бросил взгляд на окна и заметил ставни. Которые располагались внутри. — Ты голоден, Чан? — раздался мягкий, как у любящей жены, голос. Чан невольно затаил дыхание, ощущая, как теплеет в груди. Минхо, полураздетый и красивый, стоял у очага и что-то помешивал в горшке. Чан уловил приятный запах пищи и невольно сглотнул накопившуюся слюну. Он не собирался есть тут… — Нет, правда. От вина еще мутит… На миг показалось, что в черных очах Минхо сверкнула, как гроза, ярость. Но наваждение пропало, когда он начал подходить ближе, мягко ступая своими сапогами по полу, словно кошка. Чан невольно откинулся на лавке, опираясь спиной к стене. Рука юноши коснулась его скулы почти нежно: — Это ужасно… Тебе стоит поспать. Я бы постелил тебе на полу, но не хочу, чтобы ты замерз… Это показалось Чану смешным. Он вспомнил, как охотился на русалок и почти две луны провел по пояс в озере. Он тогда мало спал, почти отморозил ноги, но сделал свое дело — избавил озеро от нечисти. И не смотря на то, что тогда была поздняя осень, он не жаловался на холод, ни разу. Правда опасался, как оказалось зря, что может потерять свою мужскую силу. — Тогда где же мне лечь? Минхо довольно замер, любуясь Чаном, над которым он возвышался. Потом он медленно моргнул и невинно ответил: — Надо сдвинуть лавки. Это позволит нам лечь вместе, чтобы не замерзнуть ночью. Чан, завороженный видом греховно раскрытых губ, нежной кожи груди перед собой, только усмехнулся: — Да, я люблю тепло. Минхо отстранился, чтобы вытащить из сундука одеяла. Как они туда сумели уместиться, в голове не укладывалось. Но еще вдруг резко голову пронзило мыслью: а где же его сумка? С травами и стрелами, солью и… Где его арбалет? Он встал, чтобы осмотреть дом, ведь он вполне мог положить свои пожитки где-то здесь, а потом благополучно забыть о них, но Минхо резко произнес, словно отдавал приказ: — Сдвинь лавки. Пожалуйста. Чтобы нам было удобно. Как будто наблюдая за собой со стороны, он заметил, как его тело дернулось, сделало, что велено. Минхо аккуратно разложил одеяла и обернулся. А потом неторопливо скинул с себя штаны. Он даже не пытался снять их, только слегка ослабил завязки, и те упали вниз, плавно открывая белые стройные ноги. Минхо был худым, но подтянутым, Чану пришлось накопить слюну во рту, чтобы смочить пересохшее горло. Теперь естество юноши прикрывалось только полами рубахи, которую Минхо медленно с себя стягивал, смотря Чану прямо в глаза. — Чего оробел? Разве спать не ляжешь? — игриво спросил он, полностью оголяясь. Острая линия плеч переходила в плоскую грудь. Розовые, как незрелая вишня, соски остро выпирали из нее. Ребра выглядывали из-под тонкой кожи, будто собирались прорваться через нее. На теле совсем не было волос, так что заметить размер аккуратного и мягкого члена не составило труда. Густой жар скопился внизу живота Чана, он судорожно вздохнул, пытаясь взять себя в руки. В голове стучала кровь, тело трясло, как при лихорадке. Как в бреду, он стянул куртку, рубаху и штаны. Он действительно ощутил себя захмелевшим, когда понял, что едва справляется с завязками и крючками на своей одежде. Минхо насмешливо наблюдал за этим. Лавка была твердой, но сверху лежали одеяла, так что должно быть терпимо. Чан привык и к менее комфортным условиям. А вот нежный Минхо… Было ли ему привычно? — Ты смотришь на меня так внимательно. Я красивый? Я нравлюсь тебе? — с капризным самодовольством спросил юноша, почти естественно поворачиваясь спиной. Он прогнулся так, чтобы его задняя часть, чтобы его бедра, упругие и округлые, удачно выпирали. Он оглянулся через плечо и сладко рассмеялся низким грудным смехом. Чан смотрел на его мягкий зад и боролся с собой, чтобы тут же не наброситься на него. Это не похоже на поведение человека, это низменные инстинкты, повадки животного. И его страстное желание наброситься, и поведение Минхо, как сучки в течку. — Красивый. Я мог бы согреть тебя… Восторженный всхлип вырвался их груди Минхо, он поспешно развел ноги шире, опираясь руками на лавку, и прогнулся еще ниже, выставляя свои бедра, то самое место, напоказ. Чан не мог сопротивляться. В голове пронеслись воспоминания, как жарко в теле мужчины, как хорошо в том месте сжимается его член, пока он двигается со всей своей силы. И он очень сильно, почти до безумия, сделать это с Минхо. Взять его, войти в него. Он вплотную прижался, за волосы приподнимая голову юноши. Только за тем, чтобы засунуть свои пальцы тому в рот. Красные губы растянулись вокруг них, засасывая внутрь, а черные глаза заволокло не желанием, а откровенной похотью. Минхо посасывал со знанием дела, пропускал глубоко, словно представлял что-то вкусное. Член Чана невольно дернулся при виде этой картины, он плотнее прижался к телу под собой, в мягкую задницу. Ясно давал понять, что ждет Минхо. — Оближи хорошо, чтобы я сделал тебя мокрым сзади. Минхо закатил глаза, давясь стоном и пальцами в своем рту. Слюни текли мимо, по подбородку на одеяла. Чан отнял руку от его лица и приставил между их телами. Задница прижалась ближе, а между двумя половинами ее, розовело узкое отверстие. Чан с силой протолкнул палец внутрь, заставляя Минхо с улыбкой коротко охнуть. Вокруг пальца было туго и жарко, прямо как и представлял Чан. Он ощутил удовлетворение только от осознания того, что ладный собой юноша ерзал на его пальцах, сладко постанывал, требуя большего: — Давай, мой хороший. Ты можешь еще. Я хочу еще. Это звучало слишком откровенно, будь Чан в себе, он бы непременно смутился. Не смотря на то, что опыт в любовных делах у него имелся немалый, его партнер никогда себя так не вел. Да и если быть честным, Чана всегда больше привлекала скромность. Минхо скромным не был, он знал, чего хочет и без смущения это брал. Деревянные стены будто сами собой двигались, пространство перед охотником то расширялось, то сужалось. Казалось, сам мир — это пульсирующее нутро, пытающееся сожрать его заживо, поглотить в себе и стать единым целым. Ведьмы, при всех прочих грехах, часто предпочитают человеческую плоть. Пальцы беспрепятственно, абсолютно спокойно раздвигали тесные стенки Минхо. Чан буквально проник в его внутренности, раскрыл его для себя. Пальцы обожгло таким жаром, что он почти подумал об огне костра, ярких искрах, которые оставляют прорехи в одежде, медленно тлея на ней. Он провел по своим волосам, смахнул пепел. Минхо крутил бедрами, будто в танце, а может в таинственном ритуале. Его кожа сияла при тусклом свечении очага в доме. Она была чистой, свежей, идеальной. Как кожура молодого персика — слегка розовая, покрытая мягким пушком. К горлу подкатила тошнота, такой кожи у взрослых мужчин и женщин вроде не бывает… Он с силой сжал крепкие бедра, пальцами цепляясь за короткие волоски, которых раньше там не было. Чан удивленно опускает взгляд на выставленную бесстыдно задницу, с раскрытыми им самим ягодицами для собственного удобства, на раздвинутые ноги Минхо… Он не успел осмыслить странность, не смог определить источник своей тревоги, потому что юноша под ним обернулся через плечо и, сверкая черными очами, спросил ехидно: — До сердца моего хочешь достать? Не самый удачный путь… Чан удивленно замер, застигнутый этими словами, а потом посмотрел на свою руку, которая смогла пропихнуть в Минхо уже четыре пальца, медленно раздвигая их в нутре юноши. Узкое колечко мышц было раздвинуто сильными руками, покраснело, но Минхо не выглядел недовольным. Чан замер, глядя на это, не в силах понять, как он оказался тут? Это дом в лесу. В каком лесу? Почему он тут с Минхо, Минхо, Минхо… А волосы у него длинные, черные, как река при ночной луне, извивалась на плече, спадала на лавку и исчезала на полу, где уже ничего не было видно. Они ведь не были такими длинными? Они ведь раньше… Не шевелились? Чан упал, когда Минхо резко развернулся и толкнул его рукой в грудь. Маленькая ладонь обладала неимоверной силой, заставляя Чана охнуть от неожиданности. Он помнил, что лавка была перед ним, когда как сам он стоял на полу. Но тем не менее, падая назад, он быстро встретил спиной горизонтальную поверхность — мягкую и удобную. Чан успел только нахмуриться, не понимая, как так могло получиться, но Минхо уже оседлал его бедра. И спереди он был еще соблазнительнее, чем сзади. Аккуратный член коснулся затвердевшего естества Чана, потерся, будто смущенно, заставляя закатить глаза в томном стоне. Минхо довольно усмехнулся, положил свои длинные пальцы ему на грудь, сжимал ее и мял, как свежее тесто будущего хлеба. От легкого дискомфорта, охотник успел нахмуриться, когда ощутил, помимо прочего, как его собственный член очень удачно ложиться в ложбинку между ягодицами Минхо. Тот ерзал умело, заставляя мечтать о большем: — Пожалуйста… Я умоляю тебя… — О чем? О чем молишь? — глаза Минхо сияли, как огни, желтые-зеленые-красные, его улыбка растекалась по лицу, будто карамель, что таяла под солнцем. Тело Чана горело, он дернул бедрами вверх, чтобы его твердый крупный член прижался к юноше над ним. Минхо прикусил губу, внимательно слушая, как Чан хрипит: — Хочу войти в тебя. Я умоляю, дай мне… Позволить трахнуть себя. Минхо запрокинул даже голову — так сильно смеялся. В каком-то неописуемом восторге он, как мантру, повторял: — Милый, милый, милый… Что было дальше сказано этим ртом, Чан не слышал, потому что его член оказался в тесном узком жаре. Глаза прикрылись сами собой, тело инстинктивно дернулось наверх. Краем уха он услышал вой снаружи. Откуда здесь животные? Он не увидел ни одного, когда шел сюда. Он шел сюда за ведьм… Задница сжала его член сильнее, заставляя беспомощно стонать. Пальцы впились в крепкие бедра, налитые кровью, как молоком. И медленное, но уверенное покачивание твердого и тяжелого тела на нем заставляло прочие мысли покинуть голову. Минхо смотрел на его лицо так внимательно, словно пытался проникнуть в его мысли, как сейчас Чан проникал в его тело. Но при этом всем юноша улыбался так сыто и довольно, что напоминал кота, словившего, наконец, надоедливую птицу, которая то и дело маячила перед окном. — Тебе нравиться? — Да. — как в бреду отвечает охотник. Мышцы под его пальцами мягко перекатываются, он видит, как пресс Минхо, его чуть мягкий живот подрагивает от особо глубоких медленных толчков. Так хорошо ему еще не было никогда, член был твердым, будто камень. Чану казалось, что он никогда не кончит, и это будет продолжиться бесконечно. — Ты бы хотел этого, да? Остаться. Чан нахмурился, что-то в вопросе ему не понравилось, но он не понимал, что именно. Его пальцы провели путь от бедер до выпирающих ребер. Визуально их было слишком мало, Чан привык трогать человеческие тела, и знал примерно их анатомию. Чан с силой нажал на тонкую кожу под костями, проверяя ее. Минхо стонал, подстегивая, а пальцы поднялись выше — к торчащим аккуратным соскам. Чан царапнул один своим коротким ногтем, заставляя Минхо всхлипнуть и сжаться сильнее. Юноша сверкнул спустя мгновение своими зелеными глазами и прошипел: — Скажи! Скажи, что хочешь. Это шипение, похожее на звук разъяренной змеи, неожиданно даже для самого Чана, возбудил его сильнее. Брови изогнулись в сладостной истоме, он почти рычал, когда насаживал на себя Минхо в быстром темпе. Рот раскрылся сам собой, он поклялся: — Да, хочу. Тебя, с тобой. — Ты бы остался? Во мне, со мной? Тошнота подступила к горлу, Чан нахмурился, раскрывая свои глаза. Вой за стенами дома был таким громким, словно волки стаей кружили прямо вокруг них. Окно не пропускало снаружи света, наверное, была ночь. Но потом глаза зацепились за деревянные затворки, и он понял, что просто-напросто были закрыты ставни. Он не помнил, чтобы они их закрывали. Взгляд сместился, очаг давно потух. Когда успел? Они тешились всего ничего, как… — Да, да… Я бы… Остался… — выплюнул Чан, едва не подавившись словами. Ему показалось, что изо рта даже что-то выпало, слюна или лягушка — он не успел разглядеть. Минхо радостно, с упоением, рассмеялся. И звук его смеха разнесся по помещению с неожиданным эхом, которое еще некоторое время било по ушам отголоском веселья. Чан чувствует, как слабеет, как затуманивается его разум. Минхо двигался сам на нем, скакал, как на породистом коне, заставляя Чана только тихо и коротко постанывать. Губы Чана горели, он всем телом жаждал получить эти губы, красные, пухлые, на себе — где угодно сойдет. Тело, лицо, пожалуйста, просто касание губ, поцелуй. Но Минхо гнался за удовольствием, кожа шлепала от прикосновения друг к другу — потная и скользкая. Член Минхо подпрыгивал в такт его движениям, Чан беспомощно перехватил его и мягко смял, будто стараясь растереть в руках, распробовать пальцами дорогую ткань. Минхо дернулся, задушено охнул и прикрыл глаза. Он невольно замедлился, сжимая в себе член Чана. С закрытыми глазами от удовольствия Минхо на ощупь опустил ладони на грудь Чана. Он провел по ребрам, нащупал самое верхнее, и впился пальцами в середине грудной клетки. Чан подавился вздохом, кожа горела, тело горело, он опустил взгляд вниз, беспомощно глядя на то, как Минхо раскрывает его грудь, обнажая белые кости, красную, почти черную в полутьме, кровь внутренностей. Чан открыл рот, но не смог ни крикнуть, ни вдохнуть в себя кислород. Сердце стучало, как бешенное, вой за стенами давил на уши. Минхо раскрыл глаза, они сверкнули агатами. Желтый-зеленый-красный… Глаза смотрели с восхищением, губы с голодом раскрылись. Минхо почти любовно оторвал кусок темно-бордовой печени, мягкой и бесформенной в чужой хватке, а потом с невероятным аппетитом положил к себе в рот. Губы раскрылись, обхватили собственные кровавые пальцы, медленно облизали их. Чан видел, как кадык Минхо дернулся судорожно, проглатывая плоть. На глазах навернулись слезы, Чан ощутил, как боль сковывает все тело. Но его член все еще крепко стоял, все еще был внутри Минхо. — Ты мой, Кристофер. Чан не помнил, когда называл свое второе имя. — Повтори это. Скажи, что ты мой. И я дам тебе кончить. Минхо облизал свои губы, оставляя на них кровавый след. Он смеялся, но глаза его были широко раскрыты, словно он боялся упустить хотя бы мгновение. Чан судорожно сглотнул, стараясь прочистить горло. Он кивнул и без сил согласился: — Я… Твой. Хотелось кончить. Минхо резко наклонился вниз, впиваясь в него своими губами. Это было похоже на укус, хотя они просто касались друг друга губами. На языке появился странный привкус соли и железа, тошнота подкатила к горлу. Чан сглотнул еще раз, чтобы успокоиться. Когда Минхо нежно чмокнул напоследок его в лоб, охотник прикрыл глаза на секунду. А когда раскрыл их снова, то понял, что боль отступила. Его грудная клетка была гладкой, без единого шрама. Словно не ему оторвали плоть, словно это был бред. Минхо сместился, чтобы удобнее было двигаться на члене, но это не устраивало Чана. Он снова перевернул их, возвышаясь над юношей. Перевернул его небрежно на живот, вставил сзади. Руки сами кольцом обхватили чужую шею, под пальцами забился судорожный пульс. Минхо громко простонал: — Черт возьми, души меня, давай! Чан не хотел душить, но пальцы одобрительно сжались сильнее. Он яростно двигал бедрами, ощущая, как хлюпает отверстие Минхо там, внизу. Он опустил взгляд, увидел его. Такое раскрытое его членом, влажное, липкое. Покрасневшее, но соблазнительно подрагивающее, будто умоляющее продолжать. Волнами накатывало удовольствие, заставляя сбиваться с ритма. Толчки усилились, их бедра яростно сталкивались, почти с болью. Жаркое нутро сжимало и жадно засасывало обратно, почти пожирая его. Минхо хотел съесть его всеми своими местами. Чан ощутил, как удар, всплеск наслаждения. Жар, который копился в низу живота, растёкся по всему телу, а из горла вырвался вязкий стон. Он даже не старался выйти из юноши под собой, интуитивно понимая, что тому понравиться принимать его семя. Минхо подозрительно притих, мягко поскуливая, пока Чан кончал глубоко в него. Чан очнулся наверное спустя пару минут, но его естество уже не было в оковах сладостного жара, его тело не было разорвало. Он смотрел в потолок, лежа на лавке, не совсем понимая, как тут оказался. — Милый… Тебе все же нужно поесть… — мягко произнес юноша сбоку, заставляя Чана повернуть голову на голос. Минхо в одной рубахе на голое тело, переминался кокетливо с ноги на ногу рядом с горшком на очаге. Чан сел, чувствуя легкость своего тела, приятную негу, которая все еще его не отпустила. Минхо одобрительно улыбнулся, окунул черпак в дымящийся горшок, а потом подошел ближе. Минхо пах хвоей, солью и металлом. Губы раскрылись под внимательным взглядом юноши, в рот попало что-то пряное и горячее. От удовольствия заурчало в животе. Еще мгновение назад Чан не осознавал, как сильно голоден. Он улыбнулся благодарно и пробурчал: — Спасибо, очень вкусно. Минхо рассмеялся, радостно поскакал обратно к горшку, чтобы оставить там черпак. А Чан зубами наткнулся на что-то твердое в мясе. Покатал между зубами, а потом выплюнул себе на ладонь маленькую фалангу пальца.