Ловушка для плута

      Надо признать, если управляющий Бернар хотел меня напугать и отговорить от должности, ему это почти удалось. Зерно сомнения он посеял ловко. Нет, я испугался вовсе не порки — в конце концов в свою деревенскую бытность я получал ее не раз, — а того, что узнал о вкусах маркиза. В его пристрастиях лично наблюдать за унизительным и болезненным наказанием я видел доселе незнакомую мне причуду.       Конечно же, к такому наверняка были склонны многие — учителя, священники, жандармы. Кюре в нашей местной церкви, преподобный Пуассон, обожал заканчивать проповеди словами о родительском долге и цитатой, что нельзя жалеть розги для чад своих. Он даже с радостью давал советы, как ловчее наказывать. Не знаю, сколько деревенских ребятишек должны быть благодарны ему за поротые по воскресеньям задницы, но подозреваю, что многие. И все же речи свои кюре сдабривал юмором, призывал также к милосердию и прощению, и выходило, что прутья в руки прихожан он вкладывал с любовью, будто обернув шелковым платочком.       В школе, куда я ходил нечасто, тоже имелась традиция пороть лентяев, и учитель, месье Рено, следовал правилам с радостью и старанием. Я отлично помню звук, с которым деревянная указка в его руках опускалась на ладони и зады непоседливых мальчишек, и частенько получал от него сам — ощущения были весьма бодрящими. Я помню, как в глазах месье Рено появлялся голодный и хищный блеск, когда тучи сгущались над очередным хулиганом и требовалось напомнить тому о дисциплине, и как после заданной крепкой трепки на его губах расцветала довольная улыбка. Но и учитель имел свое оправдание: порка в школе была актом воспитания, традицией, освященной веками. Ясно было и без объяснений: это для пользы.       Никогда раньше я не встречал человека, который порол бы не просто за дело и с удовольствием, а для удовольствия и без ясной на то причины. Это было чем-то новым для меня, неизвестным еще изгибом человеческой природы, и над этим предстояло хорошенько подумать. В первую очередь я хотел тогда понять, как обернуть эту страсть маркиза себе на пользу.       Разумеется, от места я не отказался. Управляющий поглядел на меня с сомнением, когда я ответил, что согласен, но потом дернул бровью, подкрутил ус и велел заселяться и не терять времени. С той минуты события понеслись так лихо, что даже мне, привыкшему соображать быстро, едва удавалось поспевать за ними.       Во флигеле, где для меня нашлась кровать, жили прачки. Пять дородных и крепких девиц, могучих, как лошади, и смешливых, сразу приняли меня за своего, будто я был не парнем, а тоже девицей. С первого дня они ничуть не смущались меня, переодеваясь к обеду или перед сном, бесстыдно оголяли у меня на глазах свои полные плечи, круглые груди и другие места, заставляя краснеть и отворачиваться. Манеры их были простыми и грубыми. Никто из них не принимал меня всерьез, но в этом не было пренебрежения или злобы. Они шутили надо мной не дразнясь, а скорее считая ребенком, поняв своим женским чутьем, что я все-таки еще не мужчина. Хоть я и не стал бы делать из этого секрета, но задумался, не упустил ли я в жизни что-то важное из-за того, что до сих пор не обзавелся подружкой.       Романтика отношений стала привлекать меня только-только, и я вполне утолял свое любопытство, читая сентиментальные романы, в которых представлял себя персонажами неоднозначными, скрытными, но желанными. Мне нравились интриги и любовные страсти, возбуждали трагические развязки, возвышенные чувства и драма, но как только добро побеждало, и дело шло к поцелуям и счастливому финалу, в котором герои, поборов все невзгоды, отправлялись под венец, я напрочь терял интерес. Что же до любви телесной, то она пока обходила меня стороной, главным образом оттого, как я полагал, что на нее не было времени. Я не чувствовал настолько сильных порывов к близости или страстного увлечения кем-то, чтобы всерьез об этом думать, а заняться этим просто из любопытства мне было некогда. В конце концов по роду занятий мне приходилось часто переезжать. Конечно, природа иногда напоминала о себе, но я справлялся… сам.       Тем не менее общая спальня с пятью девицами, полными жизни, стала пробуждать во мне странную нервозность. Такая близкая нагота и в таких объемах действовала опьяняюще. Украдкой я все же поглядывал на них, не вполне понимая, что именно меня привлекает. Это были простые деревенские девушки, в них не было ни скромного изящества, ни нежной прелести, никакой пикантности, как я ее чувствовал, зато было много энергии и жаркого телесного изобилия. Доступного — только протяни руку и бери. Но я смотрел на них, как лиса на сахар. С одной стороны, природная алчность кричала мне, что рядом — богатство, с другой, я не представлял, куда его употребить.       Всё это было новым для меня, и место, и положение, и обилие народа. С первого же дня меня так закрутила работа, что я едва не забыл, с какой целью приехал. Каждый день, проснувшись затемно и умывшись, я шел на завтрак в соседний флигель побольше, где все ели за одним столом. Управляющий тоже бывал там и ел вместе со всеми, что меня удивило. Впрочем, кормили прилично. На завтрак подавали кашу и молоко, иногда даже яйца. В обед бывало рагу или рыба, подавали много хлеба и вино. Ужин состоял обычно из овощей и мяса. Еда была без изысков, но порции — большими, и голодным никто не оставался. Даже я.       Дальше начиналась постоянная беготня. Меня гоняли, как зайца, из кухни в кладовые то за маслом, то за крупой, то за овощами. Я выносил помои и таскал воду, ощипывал кур и мыл полы, чистил лук и драил кастрюли. Когда суматоха унималась, меня отправляли к старшему садовнику и там я под его руководством рыхлил землю под кустами гортензий, полол сорняки, собирал насекомых с нежных цветов и снова таскал воду. К обеду, казалось, я успевал заполнить водой бочек двадцать! Моя спина ныла от непривычной работы, ладони покрылись мозолями, сорочки на мне рвались от шипов и темнели от пота. И после обеда все начиналось по новой: кладовые, тяжелые тюки с зерном и мукой, помои, ведра, ведра, ведра… Честное слово, никогда в жизни я столько не трудился!       Лишь однажды, на третий день, меня позвал месье Бернар и усадил в конторе за книгу, из которой я должен был переписать начисто несколько страниц хозяйственных записей. Разумеется, я пролистал журнал в поисках чего-нибудь важного, но там были лишь заметки о том, сколько куплено овса для лошадей, и расчеты с рабочими за ремонт крыши амбара. На кой черт управляющему понадобились копии этих записей, и почему он не переписал их сам, я тогда даже не задумался — и очень зря. Но я забегаю вперед.       По вечерам я валился с ног от усталости. Умывшись и сменив одежду, я падал на кровать и несколько минут лежал, накрыв лицо руками. Мне нужно было прогнать из головы пыль, поднятую чужими хлопотами, чтобы поразмыслить о деле, а это было чертовски непросто. Днем я никак не мог сосредоточится на своих мыслях из-за постоянных окриков и приказов, а вечером мешала шумная суета прачек. Перед сном они развлекались пением и громкими разговорами, и гвалт от них стоял такой, что болела голова.       — Бедный Гранье, — смеялись они. — Совсем выбился из сил! Несчастный малыш.       — Мари? Кларис? Ну-ка поглядим, не надорвался ли он!       И крепкие и настырные девицы, хохоча, хватали меня за руки и за ноги и поворачивали на живот. Я орал и вырывался, но больше для вида — мне нравилась эта возня. В ней было что-то животное, что-то такое, от чего сердце стучало быстрее, но не испуганно, а весело, как в детстве во время игры.       — Поднимите ему рубашку! Держите крепче!       — Щуплый какой, будто куренок. Надо сказать мадам Дюран, чтобы клала тебе в тарелку больше мяса, а то худого такого и ветром сдует.       Они разминали мне плечи и спину мягкими от постоянной стирки, но удивительно сильными пальцами, я задыхался от сладкого запаха их пота и вертелся, как попавший в силки хорек. Мне не нравилось чувство беспомощности и их грубая властность, но одновременно меня бросало в жар и я млел — не от вожделения, а от ласки и от… той самой своей беспомощности. Мне понравилось им поддаваться!       — Бледный, бледный, — смеялись девицы, натягивая рубашку мне на голову.       — Даже тут! — хохотали они, заглядывая за край моих панталон.       — В городе ты совсем не бывал на солнце, а, Гранье? Подумать только!       — Но какой гладкий! Будто шелковый. Потрогай, Мари. Чувствуешь?       Бесстыдство их было заразительно и невинно. Я был для них игрушкой, их горячая страстность созрела не для меня, а для какого-нибудь плечистого рабочего или розовощекого крестьянина вроде тех, что по утрам привозили из деревни молоко и яйца. Они забавлялись со мной от скуки, и плотский голод, что наверняка терзал здоровых незамужних девушек, на меня не распространялся. Разве что самую малость…       Но как в таком окружении и в такой суматохе было не потерять голову? Всё же за три дня я узнал многое, в основном благодаря сплетням моих соседок по комнате.       Во-первых, — и это было сюрпризом, — управляющий Бернар работал в поместье всего три месяца. Откуда он взялся, и куда исчез старый управляющий, девицы не знали, но про самого Бернара говорили, что у того адюльтер. Его видели ночью гуляющим по парку. Я возразил на это, что гулять по парку он может когда угодно и по любому поводу, но девицы спорили, что делать ему в темноте у ограды совершенно нечего, кроме как тайно встречаться с женщиной — это очевидно. Во-вторых, поместье охранялось королевскими гвардейцами. Они не пускали слуг за ворота без разрешения управляющего. Я сам видел, работая в саду, как вдоль стены шастают красные мундиры. Такая серьезная охрана показалась мне в высшей степени подозрительной. Луиза — самая бойкая из прачек — сказала, что пыталась флиртовать с солдатами, но те не соблазнились даже ее великолепными формами, а это было неслыханно.       В-третьих, — это я выяснил, поболтав со старым садовником, — маркиз не охотник. Его покойный батюшка любил бить уток, кабанов и оленей в местных лесах, но нынешний Ленуа вряд ли в курсе, с какой стороны стреляет ружье. В поместье он проводит время за пьянством и какими-то срамными делами — такие ходили слухи. А это значило, что Бернар солгал мне, по крайней мере отчасти, или же сам не знал толком, чем занимается его господин и зачем он приезжает на самом деле.       Всё это давало много пищи для размышлений, и, конечно, я не забывал о предстоящем визите маркиза. Пятница была всё ближе, и я ждал ее приближения с легким трепетом. Я не очень-то верил Бернару, что маркиз непременно прикажет кого-нибудь выпороть. Чем больше я думал об этом, тем больше мне казалось, что управляющий специально напугал меня для каких-то своих целей — например, чтобы я лучше работал. Спрашивать же других слуг о том, случается ли здесь подобное, я считал бесполезным. Скажи они да — и что же? Мне в любом случае предстояло узнать об этом самому, а в сплетнях и пересудах могли утонуть важные детали.       Всё же за общим столом во время трапезы я присмотрелся к младшему конюху, тому самому Жан-Пьеру, который в пятницу, если верить словам Бернара, должен был получить розог вместе со мной. Это был высокий парень с узким лицом и длинными до плеч светлыми волосами. Он был моим ровесником, а если и старше, то едва ли больше чем на год. Фигура его говорила скорее о ловкости, чем о силе: он был не широк в плечах, худощав, как многие юноши, но труд уже оставил на нем свой отпечаток — мышцы на его руках были куда крепче моих, ладони больше, а кожа темнее.       Я не мог назвать его приятным. В его лице было что-то лошадиное или вернее сказать — жеребячье, будто он работал на конюшне слишком долго. Когда за столом он смеялся в ответ на шутку, сказанную кем-то из взрослых, под верхней губой у него обнажались крупные белые зубы, а смех напоминал ржание. Сходство это усиливали запах стойла, исходивший от него, и солома, которую он то и дело вынимал из волос. Впрочем, возможно, я был к нему несправедлив. Дело в том, что за три дня он взглянул на меня лишь раз — мельком, — и мне показалось, что в глазах его скользнула презрительная злоба или зависть, и это сразу меня отвратило. В конце концов мне всегда не нравились люди, которым не нравился я. Если до этого я хотел подойти к нему и узнать, правда ли нам предстоит совместная порка, не шутка ли это, то сразу передумал.       Однако он вовсе не выглядел забитым. Это был обычный здоровый парень, которого вряд ли постоянно секли ради забавы, тем более — часами. Я видел его только за столом, но он много смеялся, легко общался с остальными, с удовольствием ел и пил вино, флиртовал с девицами, словом — вел себя раскованно. Сложно было поверить, что раз в неделю его растягивают на лавке и дерут на потеху прутьями. И главное: даже вечером накануне пятницы он веселился как ни в чем не бывало. Так что я всё больше склонялся к мысли, что хитрец-управляющий попросту разыграл меня.       Оставалась, правда, еще эстрада в саду. Но мало ли для чего она на самом деле — рассуждал я. Кресло могли оставить под навесом на проветривание, а лавка оказалась там для каких-нибудь хозяйственных нужд. Короче говоря, я проявил по этому поводу удивительное легкомыслие — не иначе как свежий воздух притупил мое чутье. И я крепко за это поплатился! Впрочем, я опять забегаю вперед…       Как бы там ни было, за три дня я ничего не украл, ничего не разбил, и никто на меня ни разу не пожаловался. Правда, к цели своей я тоже не приблизился ни на шаг, но работа вдолгую требовала времени, спешить мне было некуда, и я планировал дождаться маркиза и приглядеться к нему. Я верил в свою удачу и готов был потерпеть еще неделю или две, таская воду и раздирая одежду о шипы, ради большой награды.