Ловушка для плута

      Мне неприятно думать о своей порочности. Что толку сокрушаться незрячему о слепоте? Или калеке об увечье? Так распорядилась судьба, и покуда есть в теле жизнь, и есть желание жить — надо наслаждаться каждым днем, ведь никогда не знаешь, когда настанет последний. Вот и свою склонность к жульничеству я всегда воспринимал как данность, как отметку судьбы, которой та благословила меня для какой-то цели. Высокой или нет — дело десятое. Я старался не делать людям зла, по крайней мере — откровенного. Я не обкрадывал нищих, забирая последнее, не валил вину на другого, не оставлял людей в отчаянии. Я грешил по совести, если можно так сказать.       Никто из-за меня не разорился, не остался без средств кормить детей, не потерял дом или прибыльное дело. Воровство мое было подобно проказе кота, намочившего усы в молоке, или стянувшего рыбешку из переполненной корзины. Оно было почти невинно!       Если искренность есть мерило добродетели, а мораль — фундамент порядка, много ли людей могут сказать про себя, что никогда не грешили? Не лгали, ни разу ничего не украли, не возжелали жены ближнего или не гневались? Единицы! Мое отличие лишь в том, что я могу в своих пороках признаться самому себе открыто.       Конечно, убийство дело другое. Но взять немного лишнего у того, то сам не знает, куда девать богатство — такой ли грех? Или солгать человеку, который и правды-то недостоин. Преступление ли обмануть обманщика? И уж совсем нелепым мне кажется грех прелюбодеяния. Что за печаль другим до того, чем и как занимаются в постели соседи? Само собой, мужу обидно, если у жены есть любовник, но какое до этого дело всем остальным? Развратник приносит обществу больше пользы, чем мытарь, хотя бы тем, что делает многих людей счастливыми! И с какой стати государству знать, возлежит ли муж с другим мужчиной, а жена с другой женой? Разве есть от этого кому-то ущерб? Гибнет урожай или болеет скотина? Страдают невинные? Нелепость! Узость мышления. Так рассуждал я в шестнадцать лет и до сих пор сохранил по большей части свои убеждения.       Нет, бунтарство мое питалось не одним лишь духом юности, а чувством глубокого противоречия и непринятия старых порядков. Хоть моя родина и держалась католических принципов с тем же усердием, с которым здоровый опирается на костыль, боясь упасть на ровном месте, я чувствовал — перемены назрели. На пороге был двадцатый век, его ветер уже надувал паруса свободно и сильно, и костная мораль казалась мне дохлой мухой, застывшей в смоле.       Вовсе не божье воздаяние, не адские муки или общественное осуждение смущали меня, когда я согласился на предложение маркиза. Я был вполне уверен в своих чувствах и сам горячо желал ласки, обожания и любви. Я будто шел знойным днем по полю и набрел на бурную речку. Стоило ли бояться, что течение собьет меня с ног или унесет шляпу? Я готов был окунуться в водоворот удовольствия, не заботясь о таких мелочах, как кара небесная и чужие шепотки за спиной.       Только одно смущало меня в доме маркиза: неизбежная порка. Она была как горький осадок на дне бутылки с игристым вином. Впрочем, я скоро убедился, что и в этом деле всё может быть гораздо сложнее…       Собственно, жизнь моя изменилась в тот день кардинально. Из слуги в поместье маркиза Ленуа я превратился в его протеже и дорогого гостя. И хоть положение мое было крайне двусмысленным, и двусмысленность эта была очевидна всем, я все же извлек из него максимум выгоды. Весь дом был теперь в моем распоряжении! Я спал на шелковых простынях в огромной кровати с бархатным изголовьем и лакеи приносили мне завтрак в постель. И пусть слуги смотрели на меня с брезгливой завистью, я знал — статус мой изменился. Ко мне обращались «месье», услужливо придерживали двери и ни в чем по приказу маркиза я не встречал отказа.       Платой было мое согласие стать фактически наложником. Но и с этим делом я справлялся спустя рукава. Я дерзил ему и дразнил его, и во взгляде и каждым словом выражая непокорность. И ему это нравилось! Вот наш разговор за ужином в тот вечер:       — Для тебя есть чудесная комната наверху. Та самая, с зеркалом и широкой кроватью.       — Рядом со спальней Вашей светлости?       — Нет, моя в другом крыле. Попробуй ягненка…       — Вы будете посылать за мной лакея, монсеньор? И я, придерживая подол ночной рубашки, побегу темными коридорами, прикусив губу и заливаясь стыдом?       — Только если захочешь прогуляться. И я бы не советовал делать это в темноте, можешь на что-нибудь напороться. Кстати, надо подарить тебе халат…       — Шелковый, я полагаю? Вульгарного красного цвета?       — Под цвет стыда хорошо бы.       — Так я сам должен догадываться о желаниях Вашей светлости? Как угодливая куртизанка?       — Скорее бы снова пятница…       — Не терпится высечь новую игрушку, монсеньор? Довести до слез и погладить по спине? Потрепать за ухом и назначить добавки?       — Пожалуй, мне стоит ввести prix courant и отмечать каждый раз, как захочется тебя выдрать. А то я собьюсь со счета.       — Тогда, может быть, Ваша светлость хочет поговорить о моих сосочках?       В конце концов я вошел во вкус. Мне даже понравилось доводить его. Сердясь, он стрелял в мою сторону черными глазами, шипел и сжимал кулаки, но тут же на лице появлялась улыбка, не обещавшая мне ничего хорошего. Но я уже не боялся его.       К тому же, несмотря на всю предосудительность наших отношений, между нами не было близости. По крайней мере в том виде, как ее понимают в браке или как видят читатели бульварных романов. Ни в тот день, когда я отказался идти за каштанами, ни в следующий, ни — забегая вперёд — во все другие.       Едва пришло время ложиться спать, я забрался под одеяло и прислушивался к шагам за дверью; я ждал, что маркиз явится и сорвет цветок моей невинности, но этого не произошло. Я представлял себе сцены ужасные и стыдные, отвратительные и пикантные, такие, что в груди разливалось сладкое тепло и наворачивались на глаза слезы, но оказалось, что пожелав мне спокойной ночи и поцеловав, он действительно отправил меня спать. Я так накрутил себя в ту ночь, что заснул лишь под утро и проспал почти до обеда. Я даже расстроился!       Лишь позже я осознал окончательно, что страсть его была и правда иного рода, что для него это было действительно другое. Он любовался мной и говорил комплименты, шутил и подначивал, дразнил и наказывал, но ни разу не принудил меня прикоснуться к себе, ни разу, лаская, не перешел черту, за которой сомнительную дружбу уже можно было назвать прелюбодеянием, а нас двоих — любовниками. Пусть черта эта и была проведена весьма условно.       Следующее утро началось со сладкой неги. Я доел завтрак и валялся, когда пришел маркиз. Я решил, что это произойдет сейчас, при свете дня и, смущаясь, натянул повыше одеяло, но потом передумал и распахнулся, представ во всей красе.       — Бесстыдство невинности, — ухмыльнулся он. — Робкая дерзость, бестолковая и смешная, как и те глупые пошлости, которые сыпались вчера с твоего языка.       — А вы желали чего-то другого, Ваша светлость? — я сладко потянулся.       Он не устоял и все же шлепнул меня по животу.       — Повернись.       Я сделал, как было велено, и он провел ладонью по моему заду.       — Ничего. Через пару дней следы пройдут и я покажу тебе, что воспитатели в военном корпусе называли «загнать рысака».       — Вы учились в военном корпусе? — удивился я. — Вы же маркиз!       — Довелось. Правда недолго. Одевайся, тебе пора принять ванну, это тоже полезно для синяков.       Мы гуляли по саду, и я язвил. Мы играли в шахматы у него в кабинете, и я упражнялся в острословии. Он водил меня по дому, показывая разные диковины, а я не мог удержаться, чтобы не вставить шпильку. Меня словно тянули за язык, мне хотелось дерзостью показать ему, что я не игрушка, что я живой человек, и в гостях нахожусь не для его развлечения, а по собственной воле. Пусть даже это было не совсем так.       В конце концов чаша его терпения переполнилась, и я нарвался.       Мы сидели в кабинете и маркиз рассказывал о своих предках, о том как перестраивали старый фамильный замок, добавляя террасы и колонны, чтобы получился новый дом, и я свистнул в ответ на какую-то скучную историю. Прозвучало неуместно, грубо и вызывающе, гораздо хуже, чем я планировал.       — Ну всё, — спокойно сказал он и похлопал себя по бедру. — Тебе явно хочется внимания. Подойди!       Я послушался. Он подтянул меня ближе за локоть и рывком спустил штаны. Потом ловко повалил к себе на колени, а когда я стал вырываться, заломил за спину руку. Я никак не ожидал, что мне достанется так быстро, и даже не успел опомниться.       Шлепок раздался звонкий, и как же это оказалось больно — получать пусть и ладонью, но по свежим рубцам! Впрочем, отвесив пару крепких ударов, он стал опускать руку полегче, придерживая меня, чтобы я, вертясь, не сполз на пол. Я охал и стонал, и когда на глазах выступили слезы, едва не взмолился о пощаде, но наказание оказалось коротким. Стоило мне всхлипнуть, как порка прекратилась, и маркиз мягко погладил меня по тем местам, которые ныли от боли. Эта ласка притупила жжение, во мне снова вспыхнула похоть, и когда он разрешил мне подняться, я встал красный от стыда.       — Оказывается, тебе легко напомнить о манерах. Буду знать. — Он довольно улыбнулся.       Я же, кряхтя натянув штаны, поспешил отвернуться и с преувеличенным интересом стал рассматривать картины на стенах. Помимо пейзажей и потускневших сцен охоты там было много занятного, но мое внимание привлекла обтянутая шелком рамка, в которой висели награды: медали и ордена предков маркиза, какие-то ленточки и прочая дребедень. Орден посвящения в рыцари на пурпурной подвязке подтверждал, что маркиз — шевалье. И среди всего этого блестящего великолепия — вставленная в прорезь на ткани монета в двадцать пять сантимов с портретом короля.       — А что здесь делает четвертак? — удивился я.       — Личный подарок.       — От подружки?       — От Его Величества, — ответил маркиз. — Первая монета отчеканенная с его профилем. На память.       — Ого! — я снова едва не свистнул, но сдержался. Задница еще болела. — Так вы знакомы с самим королем?       — Представь себе, — сказал он печально.       — Расскажете? Это явно любопытней, чем слушать о стропилах!       Он подошел и, словно извиняясь за порку, обнял меня со спины, а когда заговорил, слова стали щекотать мне ухо.       — Я познакомился с Его Величеством, когда учился в военном корпусе. Мне было тринадцать. Король Леопольд с сыном, юным принцем Максимом, изволили нанести визит на смотр полка. Нас, мальчишек, вывели на площадь, построили в колонны и заставили маршировать, чтобы впечатлить высоких гостей. Его Королевское Величество и Его Высочество глядели, как мы чеканим шаг и меняем шеренги, а мне было ужасно скучно. Лето, жара стояла страшная, и в шерстяном мундирчике я чуть не спекся.       Маркиз положил мне руку на грудь, и тонкие пальцы пробрались сквозь застежку к голому телу. Это отвлекало, но я слушал.       — Через час, когда все уже изнемогли, нас выстроили в каре и мы кричали «Да здравствует Его Величество», я не удержался и в конце добавил: «И Его Высочество тоже», — вышло забавно. Я видел, как принц улыбнулся, должно быть, и ему было скучно. Высочайшие гости уехали, а меня строго наказали за вольность.       — Тогда Вы и узнали, что такое «загнать рысака», монсеньор? — усмехнулся я.       — Нет, такое случалось только с кадетами постарше. Меня отвели в спальню, растянули на кровати и высекли до крови. Уже в лазарете я узнал, что король выписал меня во дворец, чтобы я стал компаньоном для принца. Его Высочество уговорил отца.       — И Вы согласились, Ваша светлость?       — У меня не было выбора, от таких предложений не отказываются. Впрочем, мы быстро подружились с принцем Максимом. Вместе играли и ребячились, вместе учились ездить верхом и фехтованию, вместе твердили латынь и запоминали важные даты и фамилии правящих династий. А когда Его Высочество упрямился и не учил урок, меня наказывали ему в назидание.       — Часто? И ему не было Вас жалко?       — Нечасто, но сурово, как и полагается при воспитании наследника трона. Ему было меня жалко, даже очень. Но пару раз, я уверен, принц капризничал нарочно, чтобы мне всыпали у него на глазах. И все же мы хорошо с ним ладили.       — А потом? — спросил я. — Почему Вы не получили должность при дворе?       — А потом умер король Леопольд, принц Максим взошел на престол и женился. Должность при дворе мне была не нужна. Я уже хорошо понимал, что близость к власти опасна.       От таких признаний у меня закружилась голова. Мысли путались: государственная измена, гвардейцы у ворот, Бернар — капитан тайного отдела, которого маркиз не может уволить, подарок от короля за верную дружбу, рыцарский орден. Всё это должно было сложиться вместе, как головоломка, но части никак не сходились. Не в первый раз у меня появилось противное чувство, будто я тяну пустой кошелек у богача, который и так может осыпать меня золотом. Что нужно лишь хорошенько подумать, и настоящая награда окажется гораздо больше суетливой наживы.       — И все же, Ваша светлость, Вы были другом самого короля! — сказал я с уважением, потерев задницу.       — Был. Я был ему близким другом. — Маркиз сел обратно в кресло, закинул ногу на ногу и закурил, перекатывая сигарету меж тонких пальцев. — А еще в пору юности Максим был чудным любовником. Нежным и страстным.