Ловушка для плута

      Конечно, я его уговорил.       Скрываться нам пришлось всего пару дней. Судьба снова вела меня легкой рукой, будто извиняясь за доставленные страдания, а удача благоволила. Мы без труда переправились через границу, и уже в Ульрихштадте я сделал себе и маркизу новые документы с помощью нечистого на руку чиновника, и дальше мы ехали в полном комфорте. Теперь он был богатым коммерсантом на отдыхе, а я — верным компаньоном.       К стыду своему, сбегая из поместья, я не знал, сколько денег успел стащить. Оказалось, много. Очень много! Когда я вскрыл пачки и пересчитал банкноты, голова закружилась от суммы, а ведь в сейфе была лишь крошечная часть его состояния. К деньгам Его светлость относился удивительно легкомысленно, как все неприлично богатые люди, так что финансовые вопросы я с радостью взял на себя. Мне жалко было и собственных денег, которые остались в Ленце, но и про них я не забывал и планировал когда-нибудь вернуть. Впрочем, бывало, что мы тратили за день сумму куда большую, что я отдал на хранение знакомому ростовщику, отправляясь слугой в поместье Ленуа, так что пришлось привыкать к роскоши и учиться жить на широкую ногу.       Мы путешествовали шесть месяцев, совсем недолго. Но, боже, как я намучился с Его светлостью первое время! О, это был избалованный и спесивый ребенок в теле взрослого, нетерпеливый и капризный. Он был вечно недоволен обслуживанием в гостиницах, в которых мы останавливались (а то были дорогие гостиницы!), едой в ресторанах, необходимостью называться чужим именем и выдавать себя за другого, тем, что пришлось обновить гардероб (он поругался с портными в Брензене, хотя на мой взгляд, костюмы у них вышли отличные), и много-много чем еще: местной кухней, языками (мы объехали половину континента), погодой (на побережье ему было слишком жарко, у берегов Донау слишком ветрено) и скудностью новостей в местных газетах.       На родине определенно что-то происходило. Поговаривали о реформах, о том, что Его Величество издал новые указы, сместил кого-то из министров и советников, но слухи были настолько туманными и неоднозначными, что маркиз томился без известий и даже порывался вернуться. Само собой, я его отговорил.       Но больше всего он страдал от необходимости путешествовать инкогнито и невозможности называться титулом. И хоть я, как вышколенный слуга, всегда звал его монсеньором и светлостью — не на людях, конечно, а приватно, — с остальными он был подчеркнуто холоден и высокомерен, словно разжалованный генерал с рядовыми. Претензии при этом часто были необоснованными: обслуга во всех странах свободно говорила по-французски, а сам маркиз прекрасно владел немецким и английским. Мы не нуждались в деньгах — мы откровенно ими сорили, — да и местная кухня была на мой вкус великолепна и разнообразна. С погодой нам тоже везло.       Кто же виноват, что этому баловню не нравились ни море, ни равнинный ветер, ни горы, ни черные леса? Я с удовольствием гулял по незнакомым городам, купался или ходил развлекаться, а он часами мог сидеть у окна, глядя на прекрасные виды с кислой миной, курил и вздыхал, как старуха на похоронах. Для обычной ностальгии это было чересчур. Я из кожи вон лез, чтобы скрасить вынужденный вояж и потешить его самолюбие, но неизменно становился жертвой язвительности и недовольства. В конце концов я не выдержал:       — Может быть, Вы сожалеете, монсеньор, что я спас Вашу светлость от заточения в каменном мешке? Уверен, что полосатая арестантская роба и кандалы пошли бы Вам куда меньше, чем фрак и шелковые рубашки! Да и тюремная баланда вряд ли сравнится с ресторанной едой. Что плохого в том, чтобы попробовать южного вина и копченого осьминога? Может быть, Вам и я не нравлюсь?       — Не говори ерунды! Если бы не ты, я бы вообще никуда не поехал. Ты, мой ангел, единственное, ради чего стоит жить за границей и вообще на белом свете.       — Вот как? И в чем же тогда дело?       Он горестно вздохнул, накладывая икру на тончайший узорчатый блинчик.       — В том, что я больше не могу тебя пороть. Перед глазами до сих пор стоят ужасные синяки и кровоподтеки, что тот подонок оставил на твоем прекрасном теле.       В тот же вечер я пришел к нему в номер с прутьями в руках (портье немало удивился, услышав мою просьбу, но сделал, как было велено — срезал с молодой ивы десяток хороших розог) и разделся. Никаких старых следов на моем теле не было, как-никак со дня допроса капитаном миновало уже три недели. Та история если и оставила шрамы, то только в моей душе, да и те давно зажили. Я сам вручил маркизу прутья и лег на кровать.       Он долго ходил вокруг в нерешительности, потом придирчиво и внимательно осмотрел меня, будто доктор, и полчаса выяснял, не имею ли я что-то против. Никогда в жизни мне ещё не доводилось упрашивать кого-то, чтобы меня высекли, но в тот вечер пришлось — пора было принимать меры против его меланхолии. И это сработало! После десятка осторожных ударов, больше похожих на поглаживания, он вошел во вкус и уже командовал, как мне лежать и не вертеться.       Дело пошло на лад. Он повеселел, к нему вернулось расположение духа, а к моей заднице синяки и горячие следы от порки. Но я был рад! Оно того стоило. Всё снова вошло в свою колею.       Он был по-прежнему ласков со мной и заботлив, и в глазах уже не темнела тоска, к тому же, мне ни разу не досталось по-настоящему крепко. Это вновь была игра, развлечение и страсть — для него, — но и я находил в ней новые грани удовольствия. Я млел, когда он склонялся надо мной и нежно гладил набухающие рубцы, или кончиками пальцев мягко наносил успокаивающую мазь, или шептал на ухо сомнительные и пошлые комплименты. Но самым сладким было ожидание — закончилась порка или нет, последний ли прут сломан о мои ягодицы или меня ждет продолжение. Я не испытывал больше страха, стоило мне вскрикнуть по-настоящему, страдания тут же прекращались, и маркиз покрывал меня поцелуями, но испуг, напряженное ожидание — вот что приятно щекотало мне нервы. Я снова ловил его взгляды, пытался понять настроение, дразнил его и подначивал. И купался в его обожании! Короче говоря — я втянулся.       Он придумывал ритуалы и фальшивые поводы (реальных я не давал), учил расслабляться и правильно дышать, предугадывал мои желания, был нежен и заботлив, как родная мать, и ни разу не обидел. То, что происходило между нами, росло и менялось, и теперь это были не просто забавы с покорным слугой-мальчишкой, вынужденным сносить хозяйскую порку, а настоящие отношения, интимные, секретные и полные взаимной страсти и любви.       Я сам рос и менялся. За лето стали малы рубашки, бриться приходилось все чаще — каждую неделю, волосы на груди появились. Должен признаться, что мой естественный интерес ко всему эротическому, подогретый играми с маркизом, обострился, и я, не выдержав соблазна, сходил в бордель. Это оказалось совсем другое — короткое и резкое удовлетворение природной жажды, как высморкать зудящий нос. Те неловкие, скомканные и стыдные полчаса, что я провел в объятиях куртизанки, не шли ни в какое сравнение с бурей чувств, творящихся по пятницам, когда Его светлость окунал меня в пучину пикантного наслаждения. С ним я испытывал томительно нарастающее возбуждение, робость, острое блаженство и экстаз, и всё это длилось часами! А в приторной комнатенке за десять франков я испытал лишь разочарование.       И всё же мне было стыдно сознаться ему в своем поступке. Я страдал, чувствуя себя предателем, краснел и даже потерял аппетит. Маркиз заметил.       — Что случилось, мой дорогой? — спросил он, поймав мой смущенный взгляд.       — Я переспал с женщиной, — признался я.       — Это же чудесно! — искренне порадовался он. — Это стоит отметить! И как прошло? Надеюсь, девушка была чистая? Ты не продешевил?       Я рассказал ему. Он обнял меня и ободрил:       — Ты научишься разделять свои желания. Со временем. И никогда не стыдись удовольствий, если они никому не причиняют вреда!       Однажды я спросил у Его светлости, делал ли он такое раньше, с теми ребятами в поместье, и он ответил, что я — первый. Смутившись, он сказал, что Бернар сам предложил ему устраивать публичную порку, как-то узнав о его страсти, и мне окончательно стало ясно: капитан провоцировал его, желая подсадить на крючок ради какой-то гадкой политической цели. Я поделился с маркизом своими догадками, и тот согласился: им нужны были письма и его признание, чтобы иметь возможность давить на короля. Это была гнусная и страшная интрига, затеянная для шантажа самого монарха, и то, что нам обоим удалось выбраться из ее сетей целыми — большая удача.       Маркиз был искренен со мной, но лишь одну тему мы никогда не обсуждали — главу государства. Я всё еще ненавидел Его Величество за бесхребетность, а монсеньор никогда не терпел критики в адрес бывшего любовника. Меня задевало это, я испытывал ревность и обиду. И всё же решился и отправил королю письмо. Оно вышло глупым и наивным, я написал Его Величеству о жестоком капитане Моруа, о том, что маркиза обвинили в страшном преступлении несправедливо, о том, что порядочный, преданный и любящий человек вынужден скитаться вдали от дома из-за его, Величества, слабохарактерности, а еще о том, что я сам тоже не подарок, конечно, но совесть надо иметь. Там было много жалоб и обвинений с которыми ни один правитель не стал бы мириться, это было в высшей степени неучтивое письмо. За такую дерзость любого отправителя нашли бы и сурово покарали, но я старательно изменил почерк, подписался вымышленным именем и отправил, не надеясь на ответ. Не дойдет — и черт с ним. По крайней мере, я изложил всё, что хотел сказать, пусть и бестолково.       Но мне повезло, я получил послание. На то же фальшивое имя пришел через две недели толстый пакет, я вскрыл его и обнаружил конверт с печатью и вензелем — одинокая литера «М», со слегка изогнутыми в форме сердечка рогами.       Сказать, что я колебался, значит, ничего не сказать. Я хотел прочесть его сам, хотел выбросить не читая, но всё же отнес Его светлости. Я думал, он станет ругать меня за бестактность, но маркиз сам долго-долго сидел в кресле, держа письмо на руках, будто баюкал ребенка. Он был бледен и суров, и я впервые заметил на его лице морщинку — вертикальную черточку поперек бровей.       — Вы станете читать, Ваша светлость, или мне выбросить? — в нетерпении спросил я. — Я ведь выкину эту дрянь, раз Вы так расстроились! Или сожгу в камине!       — Гадкий мальчишка, — устало сказал он, вскрывая конверт. — Ты влез с ногами прямо мне в душу. Нельзя было писать Ему! Это грубость…       — Грубостью было пытать меня. И грубостью было выписать ордер на Ваш арест, монсеньор. Я всего лишь высказал Ему претензии.       — Не сомневаюсь, что в самой ужасной и оскорбительной форме.       — Какую заслужил!       — Я тебя высеку. И хватит ходить туда-сюда, как суетливая чайка, ты меня отвлекаешь.       Я встал за его спиной, чтобы видеть письмо, но он старательно закрывал его от меня и шикал, когда я лез под руку. Тогда я сел на другое кресло и надулся.       — Это точно от Него, — сказал маркиз, пробежав глазами несколько строчек. — Никто больше не знал про тот охотничий домик и капли свечного воска на моей груди. Очень умно.       Я сердито молчал, но внимательно слушал.       — Пишет, что разоблачен заговор. Низложены верховный советник и начальник тайной канцелярии, — прочитал он. — Теперь их обвиняют в измене.       — Наконец-то. И полгода не прошло, — едко прокомментировал я. — А прощения просит?       — Просит. По-своему.       Я хмыкнул.       — Пишет, что Ее Величество беременна. Они ждут наследника! Какое счастье!       — Откуда они знают, что там наследник, а не наследница?       — У королевы живот огурцом, — отмахнулся он. — Ест зайчатину и не подурнела, это верный знак… Пишет, что мои имя и титул восстановлены.       — А Бернар? — не удержался я. — Этот капитан Моруа?       — Про него ни слова. Надо ехать! Пора возвращаться. О, а тут про тебя! — Я рванулся вперед, и он хлопнул меня по лбу конвертом: — За бесцеремонность!       Я хотел обидеться, но он притянул меня к груди и крепко обнял:       — Надо ехать. Мы нужны Его Величеству.       

***

      Через неделю мы уже были в столице. Его светлость отправился на высочайший прием к королю, а я ждал в дворцовом парке на лавочке и размышлял о превратностях судьбы. Год назад я шнырял по улицам городов, переезжая с места на место, и щипал простаков за кошельки. Что бы я о себе ни думал в ту пору, я был обычным мошенником, мальчишкой-пройдохой с раздутым самомнением и туманными перспективами. Кто знает, куда завела бы меня жизнь, в какие темные подворотни? Но судьба послала мне маркиза, сделала роскошный подарок, и пусть в истории нашего знакомства были драматичные сцены, всё же я обязан проведению. Его светлость оказался именно тем человеком, которого я искал, даже сам того не понимая: заботливого и любящего, умного и богатого, опытного и щедрого. Чего еще мне было желать? В конце концов, мое счастливое положение стоило поротой иногда задницы, эта плата была достойной.       Наконец он вышел. В парадном мундире, со шпагой, изящный и красивый, как лебедь — без намека на деревянную солдатскую выправку, которая всегда казалась мне фальшивой. Я снова невольно залюбовался им, хотя меня распирало от любопытства.       — И как прошло? — Я подскочил. Мне не терпелось узнать подробности. Он присел на скамейку и заставил успокоиться и сесть меня.       — Хорошо. Мы расстались друзьями.       — И только?!       — Я верный слуга Его Величества, — строго ответил маркиз. — А еще верный друг Его Величества. Это очень много!       Я состроил кислую рожу, а он повернулся и щелкнул меня по носу:       — Твои заслуги также учтены.       — Вы говорили обо мне?       — Только хорошее.       — И что Он ответил?       — Что тебя надо чаще драть. — Маркиз положил мне руку на плечо и улыбнулся: — Шучу. Он тоже говорил хорошее. Обвинения в воровстве с тебя сняты. Правда, придется подождать пару лет с официальной благодарностью. Орден Рыцаря Его Королевского Величества вручают только с восемнадцати.       У меня побежали мурашки по спине.       — Мне дадут рыцаря? За заслуги? Я стану шевалье? А сколько будет денег?       — Нисколько, — рассмеялся маркиз. — Почему ты такой алчный, мой дорогой Луи? Откуда эта страсть к деньгам? Ты голоден? Плохо одет? Живёшь в сарае? Я мало на тебя трачу?       — Я родился в нищете, монсеньор, — ответил я. — Вам этого не понять.       — Лиса! — Мы поднялись, и он в шутку, но крепко хлопнул меня по заднице. — И всё же мне повезло с тобой.       В поместье немногое изменилось за полгода нашего отсутствия. Но всё же — многое. Да и мы сами затеяли переделки. Варварски изувеченные во время обыска стены пришлось ремонтировать и заново обивать гобеленами и плюшем. Разобранный паркет перестелили. Несколько спален решили убрать и сделать комнату побольше, официально для приемов, а на самом деле — для игр. Мы не решили пока для каких.       Лавку из сада убрали в амбар, больше она была не нужна. Эстраду разобрали, я хотел попробовать себя в актерстве и думал устраивать там представления, но маркиз сказал, что хочет быть единственным зрителем, и спектакли я буду давать дома. Я согласился.       Луиза вышла замуж за того гвардейца, Жерома, и уехала жить в столицу. Я получил от нее письмо: она счастлива и ждет ребенка. Младший конюх Жан-Пьер получил должность старшего конюха, он отлично ладит с лошадьми, и был очень рад назначению. Теперь он зовет меня месье Лебо или просто «молодой хозяин». Мы с ним подружились, и он оказался славным парнем. По секрету он сказал мне, что терпеть не мог порку и соглашался только ради денег. У него появилась подружка, и девушки больше не жалуются не его назойливость.       Старый управляющий, добродушный месье Шабро вернулся на свою должность. Оказалось, ему заплатили за уход и запугали, и он был счастлив возвратиться к любимому хозяину. Он отлично знает свое дело, прекрасно справляется и не задает лишних вопросов. Настоящий профессионал!       Маркиз учит меня фехтованию, выезду на лошадях, немецкому языку и этикету. Он терпеливый и мягкий наставник, но иногда я специально делаю всё наперекор, и тогда в глазах Его светлости появляется задорный блеск и показная строгость. Он обожает такие моменты и то, что бывает после: вместо лавки теперь кровать, мягкие подушки и шелковое покрывало, но розги всё те же. Нам обоим нравится эта игра.       В октябре я уговорил монсеньора отпустить меня на три дня в Винье. Оттуда я добрался до маленького городка, где начинал свою преступную деятельность. Я навестил аптеку месье Лемана, и старик был рад меня видеть, хотя и ругал целых полчаса и даже отвесил затрещину. Но потом мы сели пить кофе, и он признался, что скучал и волновался за меня. Дела у него идут хорошо — немудрено, после моего побега, — но я всё же вернул украденное и даже сторицей. Теперь его аптека самая шикарная в городе.       К родителям я не ездил. Хотя Его светлость и уговаривает меня, но я пока не решился. Слишком много сомнений.       Про капитана Моруа я больше ничего не слышал, он как в воду канул. Но маркиз сказал, что это к лучшему: объявись тот, и он не удержался бы от соблазна поквитаться, а марать руки об этого пса — много чести.       Вилки я вернул все до единой. Пока мы были в бегах, все равно ни одной не пришлось продать.