Мотор. Камера. Пепел.

      Запах озона, раскаленного металла и гниющей плоти намертво въелся в стены этого безымянного придорожного магазинчика.       Гуль тяжело выдохнул, опуская ствол револьвера. Металл ещё обжигал сквозь перчатку. Под подошвами его потертых ковбойских сапог хрустело битое стекло, смешанное с гильзами и чьими-то костями. Пятеро диких гулей. Они набросились на него из темноты подсобок, движимые лишь первобытным голодом, но теперь от них остались только истерзанные пулями ошметки на грязном линолеуме.       Он вытер брызги чужой крови с полы своего плаща. Тишину мёртвого здания нарушало лишь натужное, прерывистое гудение старого ядерного генератора в подвале. Электричество здесь ещё было. Слабое, мигающее, но достаточное для того, ради чего он вообще сюда забрел.       В дальнем углу, за кассовой стойкой, обнаружился чудом уцелевший телевизор с интегрированным проигрывателем для голозаписей и видеокассет. Экран был покрыт толстым слоем многолетней радиоактивной пыли. Гуль стер её рукавом. В мутном сером стекле на секунду отразилось его собственное лицо — лишенное носа, изуродованное радиацией и временем месиво рубцов, в котором давно не осталось ничего от звезды вестернов Купера Говарда.       Он криво усмехнулся своему отражению.       Расстегнув внутренний карман плаща, Гуль бережно, почти с религиозным трепетом, достал небольшой прямоугольный предмет. Старая видеокассета. Ее пластиковый корпус был весь в царапинах, наклейка с названием давно выцвела и отклеилась по краям, но для него она стоила больше, чем все крышки Мохаве.       Сухие, мозолистые пальцы привычным движением вставили кассету в слот. Раздался громкий механический щелчок, проигрыватель натужно зажужжал, переваривая пленку.       Сначала экран выплюнул в полумрак магазина лишь слепящий белый шум. Шипение помех резануло по ушам, заставив Гуля слегка поморщиться. Но спустя несколько долгих, тягучих секунд рябь рассеялась.       Комнату залило неестественно ярким, гротескно сочным светом довоенного Техниколора.       На экране появилась она. Эмма Хейз.       Камера взяла её лицо крупным планом. У неё была невероятно светлая, фарфоровая кожа, которая так сильно контрастировала с общим представлением о девушках с жаркого юга. Русые, чуть волнистые волосы мягко спадали на плечи, обрамляя лицо идеальной голливудской укладкой. Но главным были глаза. Гуль замер, глядя на них. Невероятно голубые, чистые, полные какой-то обезоруживающей, юношеской наивности. Цвета рассветного неба над Лос-Анджелесом, неба, которого больше не существовало.       В ней не было фальши. Даже сквозь пленку, сквозь двести лет радиоактивного пепла, от неё веяло теплом.       На экране Эмма чуть повернула голову, на её губах скользнула сдержанная улыбка — профессиональная маска, за которой Купер когда-то разглядел мягкую, сопереживающую душу. Кажется, она играла сцену прощания. Звука почти не было, динамик телевизора лишь глухо хрипел, но Гуль знал каждую реплику этого так и не вышедшего в прокат фильма наизусть.       Он достал из кармана помятую пачку сигарет. Чиркнул спичкой об угол стола. Вспышка пламени на секунду осветила трупы диких гулей на полу, возвращая к реальности.       Гуль глубоко затянулся, наполняя испорченные легкие горьким дымом. Экран моргнул. Сизый дым медленно поплыл вверх, смешиваясь со светом от телевизора, скрывая за собой грязные стены разрушенного мира.       Шипение пленки становилось всё громче, пока не превратилось в гул работающих софитов. Запах крови сменился ароматом дорогого кофе и лака для волос. Двести лет одиночества растаяли в сигаретном дыму, уступая место дню, когда Купер Говард понял, что его жизнь окончена.

***

      — Камера… Мотор. Начали!       Голос режиссера разрезал гул павильона, и студия мгновенно погрузилась в искусственную, выверенную до миллиметра жизнь. Жар от мощных осветительных приборов мгновенно облепил кожу, плавя тяжелый грим. В воздухе стоял удушливый запах лака для волос, дешевого студийного кофе и пыли, осевшей на картонных декорациях идеального американского городка.       Купер Говард стоял перед камерой, произносил свои реплики, вовремя делал паузы и правильно ловил свет. Годы работы перед объективами и въевшийся в подкорку профессионализм позволяли ему играть на абсолютном автопилоте, пока его собственный разум медленно сходил с ума.       В его ушах всё ещё звенел голос жены, перехваченный жучком в Пип-Бое. Деловитый, холодный голос Барб, рассуждающей о том, как «Волт-Тек» сбросит бомбы, чтобы очистить этот мир.       Купер смотрел на суетящихся за камерами людей. На осветителя, который поправлял провода, смеясь над чьей-то шуткой. На гримершу — уставшую девчонку, жующую жвачку. На массовку в безупречных костюмах.       «Вы все мертвецы.» — Билась в висках одна и та же липкая, сводящая с ума мысль. — «Вы просто призраки, отыгрывающие свои роли в театре, который вот-вот сгорит. И даже не подозреваете об этом.»       Весь этот лощеный Голливуд, все эти улыбки, фальшивые газоны и нарисованные небеса в один момент превратились для него в огромный, красочный склеп.       Его взгляд сфокусировался на партнерше по сцене.       Эмма Хейз.       Она стояла напротив, идеально попадая в образ. В кадре она держалась безупречно: прямая спина, выверенный, лишенный всякого намека на техасское происхождение говор. Её светлая кожа не блестела от пота под безжалостными софитами, а русые волосы золотились в искусственном свете. Несмотря на то, что Эмма уже перешагнула порог наивной юности, в ней удивительным образом сохранилась эта светлая, почти девичья созидательная энергия. Она произносила свой текст о счастливом будущем их персонажей с такой искренней, обезоруживающей верой, что Куперу на секунду захотелось закричать.       Он смотрел в её глаза — такие чистые, полные жизни, цвета рассветного неба — и чувствовал, как внутри всё сжимается от глухой, бессильной ярости. Она верила в это «завтра». Она строила планы, учила роли, мечтала. Она не знала, что у этого мира больше нет завтрашнего дня.       — Снято! — Наконец раздалось из рупора. — Отлично. Перерыв полчаса, переставляем свет!       Магия кино мгновенно рухнула. Загудели голоса, техники бросились перетаскивать оборудование. Купер тяжело выдохнул, чувствуя, как невидимая удавка на шее затягивается всё туже. Он отвернулся от камер и достал сигарету, но зажигалка в пальцах предательски дрогнула, выскользнув из рук.       Он не успел за ней наклониться — чьи-то изящные пальцы подхватили металлический корпус с пола.       Купер поднял глаза. Эмма стояла совсем рядом. Вне объективов камер её безупречная, сдержанная профессиональная броня дала трещину. Она больше не была актрисой, отыгрывающей роль. Сейчас она смотрела на него просто как живой человек — с глубокой, почти болезненной тревогой.       Её голубые глаза внимательно скользнули по его бледному лицу, по напряженной линии челюсти, по дрожащим пальцам, которые всё еще сжимали незажженную сигарету. В её взгляде не было ни капли фальши, только чистая, мягкая эмпатия, от которой Куперу стало невыносимо тошно. Он не заслуживал этого взгляда. Он был мужем чудовища. Он был частью той системы, которая скоро сожжет эту заботливую женщину заживо.       Она приоткрыла губы, собираясь что-то спросить, сделать шаг навстречу, попытаться помочь, как она всегда это делала — тихо и осторожно.       — Не сейчас, Хейз. — Хрипло бросил Купер, перехватывая у неё зажигалку, стараясь даже случайно не коснуться её кожи.       Он не мог смотреть на неё. Не сейчас. Развернувшись, он быстрым шагом направился прочь с площадки, прочь от слепящего света софитов, шума и её пронзительно-голубых глаз. Ему нужно было исчезнуть. Заглушить этот звенящий голос жены в голове. И выпить.       Трейлер давно погрузился в густые сумерки, но Купер даже не подумал включить свет.       Он сидел на узком кожаном диванчике, откинув голову на стену. В воздухе тяжело висел запах непроветренного помещения и дорогого виски. Бутылка, еще час назад бывшая полной, теперь наполовину опустела. Купер сделал очередной глоток прямо из горла. Янтарная жидкость обожгла пищевод, но не принесла ожидаемого онемения. Мысли оставались пугающе четкими.       Снаружи давно стемнело. Шум съемочной площадки, крики техников и рев отъезжающих машин стихли больше часа назад. Купер знал, что все ушли. Он намеренно остался здесь, вслушиваясь в то, как пустеет парковка. Он ждал этой тишины.       Мысль о том, чтобы сесть в машину и поехать домой, вызывала физическую тошноту. Вернуться в их идеальный, светлый дом. Открыть дверь. Увидеть Барб. Смотреть в глаза женщине, которую он любил больше жизни, зная, что за этой красивой улыбкой скрывается расчетливый архитектор конца света. Лечь с ней в одну постель после того, как она спокойным, ровным голосом предложила сбросить бомбы... Нет. Лучше сдохнуть прямо здесь, в этом душном металлическом вагончике.       Купер прикрыл глаза, чувствуя, как подкатывает глухое, темное отчаяние. Мир, который он знал, уже был мертв. Просто часы еще тикали.       Внезапно сквозь эту звенящую тишину пробился звук.       Тихий, неуверенный стук в дверь.       Купер не пошевелился. Наверное, кто-то из ночной охраны проверяет замки. Сейчас подергают ручку и уйдут. Но стук повторился — чуть настойчивее, но всё так же осторожно.       Дверь со скрипом приоткрылась. Полоса желтого света от уличного фонаря разрезала мрак трейлера, выхватив из темноты лицо Купера и бутылку в его руке.       В дверном проеме стояла Эмма.       Она уже сняла свой сценический костюм, сменив его на простые брюки и мягкий кардиган. Её русые волосы были распущены и слегка растрепаны ветром. В этом тусклом свете она казалась еще более хрупкой и... настоящей. Совсем не похожей на голливудскую звезду.       Эмма неуверенно переминалась на пороге, держась за ручку двери так, словно была готова в любую секунду извиниться и исчезнуть. Её взгляд быстро обежал тёмный трейлер, остановившись на Купере.       — Все уже ушли... — Её голос прозвучал тихо, почти робко, нарушая тяжелую тишину вагончика. — Я решила просто проверить, всё ли в порядке?       Купер молчал, глядя на нее воспаленными глазами. Он знал, что все ушли. Но почему не ушла она? Почему не поехала в свою пустую квартиру спать перед завтрашней сменой?       Эмма сделала крошечный полшага внутрь, но замерла. Ей было физически некомфортно навязываться. Она уважала чужие границы и ненавидела лезть в душу. Любой другой на её месте давно бы махнул рукой — ну сидит пьяный коллега в темноте, его проблемы. Но её заботливая натура просто не позволяла ей уйти. Оставить человека одного, когда от него за версту веет такой глухой безысходностью, было для неё неправильным.       — Я не хочу мешать. — Мягко добавила она, нервно теребя край своего кардигана. — Просто... на площадке ты выглядел так, будто... будто случилось что-то ужасное. Если ты хочешь, чтобы я ушла, я уйду. Правда. Но если тебе нужно с кем-то поговорить, или... не знаю. Просто, чтобы кто-то посидел рядом...       Она запнулась, смутившись собственной сентиментальности.       Купер сжал горлышко бутылки. Разум кричал ему: «Прогони её. Рявкни, чтобы не лезла не в свое дело. Оставь девчонку в покое.» Но в этот момент, глядя на её искреннее беспокойство, на то, как она переминается с ноги на ногу в полосе уличного света, он вдруг понял, что не может этого сделать.       Купер тяжело вздохнул, опуская бутылку на столик, и его голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды:       — Закрой дверь, Хейз. Дует.       Хейз послушно прикрыла за собой дверь, отсекая ночной сквозняк. Учитывая, что Говард не приказал ей убираться, она расценила эту фразу как молчаливое разрешение остаться.       Стараясь не стоять над душой, она тихо прошла чуть вглубь тесного трейлера и опустилась на край небольшого кресла напротив дивана, сохраняя между ними безопасную, уважительную дистанцию. Эмма не пыталась сверлить его взглядом или лезть с утешениями. Она просто находилась рядом.       В полумраке её взгляд на мгновение скользнул по наполовину пустой бутылке виски в его руке; брови чуть дрогнули, выдавая тревогу, но она не проронила ни слова. Тактично отвернувшись, она уставилась куда-то в сторону зашторенного окна, давая ему необходимое уединение, но при этом не оставляя его в одиночестве.       Купер наблюдал за ней из своего тёмного угла. Эта её способность просто молчать, не требуя объяснений и не пытаясь вывернуть ему душу наизнанку, выбивала из колеи. В Голливуде так не делали. Здесь все всегда чего-то хотели: сплетен, связей, выгоды. А она просто сидела, сложив руки на коленях, и ждала.       Тишина в трейлере стала плотной, но уже не такой удушающей.       Говард тяжело выдохнул, поставил бутылку на низкий столик между ними и откинулся на спинку дивана, потирая лицо ладонями.       — Не лучший вечер для компании, мисс Хейз. — Наконец нарушил он тишину. Его голос звучал хрипло и устало, лишенный привычных бархатных интонаций звезды вестернов. — Вам не обязательно сидеть здесь и играть в сестру милосердия.       Он поднял на неё потяжелевший взгляд. В тусклом свете с улицы её лицо казалось почти фарфоровым. Контраст между ней — живой, деликатной, настоящей — и всем тем корпоративным ужасом, о котором он узнал пару часов назад, был невыносим. Алкоголь развязал язык, разрушая барьеры профессиональной вежливости.       — Как вы вообще здесь оказались? — Вдруг спросил он, чуть прищурившись. В его тоне не было агрессии, только глубокая, изломанная горечь. — В вас ведь нет ни капли этой голливудской гнили. Откуда вы взялись такая... правильная?       Хейз немного растерянно взглянула на него — явно не ожидала, что он заговорит, да ещё и задаст такой странный, личный вопрос. Она лишь слегка пожала плечами, снова отводя взгляд в сторону зашторенного окна.       — Техас. — Тихо ответила она. — Я жила там лет до двадцати пяти, а потом... выбилась сюда.       В этот момент её тщательно выверенная годами тренировок речь дала слабину. В слове «выбилась» вдруг отчётливо прозвучал тот самый тягучий, тёплый южный говор. Эмма, видимо, сама это услышала и тут же попыталась вернуться к своему «обычному» голливудскому акценту, чуть смущенно пробормотав:       — Не такая уж я и правильная, мистер Говард. Вы просто не видели меня, когда я составляла другу компанию на его работе. Он тогда был барменом. И постоянно тестировал на мне свои «творческие порывы» в создании чего-нибудь необычного.       Купер слушал её, и на мгновение та давящая, свинцовая тяжесть в груди чуть отступила, уступив место болезненной, щемящей нежности. Её попытка казаться «испорченной» и «бунтаркой» через рассказ о посиделках в баре была такой невинной. Такой обыденной. Нормальной.       В полумраке трейлера он заметил, как кончики её ушей предательски порозовели от смущения — видимо, из-за того, что сорвалась на акцент и ляпнула лишнего. Эмма тут же быстрым, почти неосознанным жестом поправила русые волосы, пытаясь спрятать за ними алеющие уши.       Купер издал тихий смешок — сухой, надломленный, но первый искренний за весь этот проклятый день.       — Значит, Техас. — Задумчиво повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Южный акцент вас выдает, мисс Хейз. Хоть вы и чертовски хорошо прячете его за камерами.       Он подался немного вперёд, опираясь локтями о колени и сцепив руки в замок. Глаза Говарда впились в её лицо, изучая каждую черточку.       — Знаете... Если стать подопытным кроликом для бармена-энтузиаста — это ваш самый страшный грех, то вы действительно слишком хороши для Лос-Анджелеса. — Голос Купера стал тише, почти бархатным, но в нём сквозила бесконечная, глухая тоска.       Он думал о Барб. О том, как его жена, в идеальном деловом костюме, с идеальной улыбкой, спокойно рассуждала о конце света. И смотрел на Эмму, которая смущалась из-за того, что просто пила странные коктейли с другом. Контраст между настоящим злом и этой девушкой резал его по живому.       — Вы строите планы, учите роли, пытаетесь стать своей в этом пластиковом городе. — Продолжил он, и его голос дрогнул. — Но вы не такая, как они. И мне... — Купер запнулся, сглотнув горький ком в горле. Он смотрел в её по-рассветному светлые глаза и понимал, что этот рассвет скоро померкнет навсегда. — Мне чертовски жаль, Эмма, что вы оказались именно здесь. И именно сейчас.       Эмма чуть смущённо потёрла пальцами мочку уха, спрятанную под русыми прядями — та уже откровенно покалывала от горящего смущения. При этом её лицо оставалось спокойным, разве что во взгляде мелькнула легкая, растерянная задумчивость. Она не ожидала такого резкого перехода на имена, но из врожденного такта решила не заострять на этом внимание.       Она искренне не понимала, о чём он говорит. Что такого особенного происходит именно сейчас? Жесткая конкуренция в Голливуде? Проблемы со студийным начальством? Или, может, он так переживает из-за этих Убежищ, которые строят по всей стране просто для подстраховки?       Но Эмма лишь мягко дёрнула уголком губ, пытаясь вежливо и тепло улыбнуться. Когда она заговорила, её техасский акцент снова проскользнул наружу, лишенный всякой фальши:       — Ну… думаю, всё не так уж плохо? Знаешь, меня друг учил, что всё зависит от того, с какой точки зрения посмотреть. Я так однажды не поступила туда, куда хотела, расстроилась. Поступила в другое место, а потом ведь там познакомилась с ним, и мы до сих пор дружим. Так что... мм... может, просто некие текущие сложности — это переход к чему-то лучшему?       «Переход к чему-то лучшему.»       Эти слова ударили Купера под дых сильнее, чем пуля 45-го калибра. К чему-то лучшему. К выжженной пустоши. К миру, где такие светлые, добрые девочки, как она, превратятся в тени на асфальте.       Он смотрел на её мягкую улыбку, слушал этот тягучий, уютный говор и чувствовал, как остатки его выдержки крошатся в пыль. Она пыталась его спасти. Своей наивной философией, своим теплом, своей неловкой заботой. Она сидела здесь, в его тёмном трейлере, и пыталась зашить его разорванную в клочья душу, не понимая, что пациент уже мёртв.       Купер резко выдохнул, и этот звук прозвучал в тишине как сдавленный, болезненный стон.       Он больше не мог сидеть на месте. Не мог просто смотреть на неё издалека. Повинуясь какому-то животному, отчаянному порыву уцепиться за жизнь, Купер подался вперёд, в одно мгновение сокращая ту самую безопасную дистанцию, которую Эмма так старательно выстраивала.       Он оказался совсем рядом, нависая над ней. Запах алкоголя смешался с тонким, едва уловимым ароматом её парфюма. Купер поднял руку, и его пальцы — грубые, чуть подрагивающие — осторожно, но уверенно отвели русую прядь от её лица, открывая то самое покрасневшее от смущения ушко.       — Нет никакого «лучшего», Эмма. — Прошептал он, и его голос сорвался на глухой хрип.       Он не дал ей возможности ни ответить, ни отстраниться. Купер наклонился и накрыл её губы своими.       Это не было похоже на те выверенные, кинематографичные поцелуи, которые они репетировали на камеру перед режиссером. В этом поцелуе вообще не было пошлости или похоти — только чёрная, концентрированная обречённость. Он целовал её так, словно падал в пропасть, а она была единственной веткой, за которую можно было ухватиться.       Губы Купера, сохранившие горький, обжигающий вкус виски, сминали её губы с отчаянной, жадной нежностью. Он зажмурился, физически прячась в ней, в её техасском тепле, от того конца света, который неумолимо надвигался на этот мир, летящий в бездну.       Эмма на мгновение замерла от неожиданности. Жар, начавшийся с кончиков ушей, хлынул дальше, и теперь густой румянец пробился на её щеках. Её пальцы инстинктивно легли на рукав его рубашки, слегка сжав ткань.       На несколько бесконечно долгих секунд она заколебалась. Правильно ли это вообще? Что, если он будет жалеть об этом, когда протрезвеет? А как же его жена? Или, может, они крупно поссорились, и за закрытыми дверями у них давно уже идет тяжелое расставание? Но в том, как Купер целовал её, как отчаянно касался, чувствовалась такая бездонная, почти животная тоска, что она просто не смогла его оттолкнуть.       Да и... хотела ли?       В голове промелькнула шальная мысль: возможно, самое время обзавестись на один грешок больше. Эмма прикрыла глаза и наконец ответила — сначала осторожно, словно прощупывая почву, а затем чуть смелее. И если его губы сохранили жесткий, обжигающий вкус виски, то на её тонких, мягких губах остался слабый, уютный привкус сладкого кофе.       Этот контраст — горечь его реальности и сладость её губ — окончательно снёс Куперу голову.       Сладкий кофе. Техасский говор. Румянец на щеках. Она была такой невыносимо, оглушающе живой. Как только Эмма ответила на поцелуй, из груди Купера вырвался судорожный, рваный выдох. Его руки, до этого сдерживающие напор, собственнически скользнули по её спине, притягивая девушку вплотную к себе.       Он потянул её за собой, заставляя подняться с кресла, и через секунду они уже оказались на узком кожаном диванчике.       Всё, что происходило дальше, было похоже на лихорадочное избавление от фальши. Купер стянул с неё мягкий кардиган, словно сдирая костюм персонажа, возвращая ей её саму.       Поначалу Эмма была лишь принимающей стороной, словно где-то на краю подсознания всё еще билась тревожная мысль, но постепенно эта нерешительность растаяла. Её тонкие пальцы скользнули по ткани, помогая рубашке Купера окончательно соскользнуть с широких плеч.       Его пальцы путались в пуговицах её блузки, а губы спускались на шею, обжигая светлую, чувствительную кожу. Он целовал её ключицы, плечи, вдыхая её запах, и с каждой секундой всё яснее осознавал, какое чудовищное, эгоистичное преступление сейчас совершает. Он привязывал её к себе, зная, что впереди — только смерть в ядерном огне. Но остановиться было выше его сил.       Когда его губы спускались по её шее и ниже, обжигая светлую кожу, Эмма запрокидывала голову, зарываясь пальцами в его волосы. По её телу пробегала дрожь и стайки мурашек — это было одновременно щекотно и до одури приятно. И даже в те редкие мгновения, когда он ловил её взгляд, Купер видел в нём лишь глубокое, всепрощающее понимание. В её глазах цвета рассвета не было ни злорадства, ни осуждения за то, что сейчас, по факту, он изменяет своей жене. Она принимала его боль целиком.       В Голливуде всё было громким, показным, наигранным. Его экранные партнерши — да и сама Барб — всегда брали от близости максимум шума и контроля.       Но Эмма была другой. И это сводило Купера с ума.       Она оказалась невероятно тихой, податливой и искренней партнершей. В полумраке трейлера не было никаких вульгарных стонов или наигранной страсти. Купер слышал только её сбитое дыхание. Оно то ускорялось, становясь частым и поверхностным, когда его руки скользили по её бедрам, то вдруг замирало — она задерживала вдох на пике ощущений, выдавая себя лишь тем, как сильно, до побелевших костяшек, её пальцы впивались в его плечи.       Иногда она издавала тихие, почти вибрирующие мычания, пряча горящее лицо у него на груди. Купер чувствовал, как пылают её щеки и те самые прелестные уши, которые она теперь не могла спрятать за растрепавшимися русыми волосами. Эта её сдержанность, это неумелое, но такое честное смущение били Купера в самое сердце.       Мышцы её живота слегка вздрагивали, когда он тяжело прижимался к ней, а дыхание сбивалось еще сильнее, стоило его пальцам почти невесомо очертить крошечную, трогательную родинку под её левой грудью.       Каждый её тихий вздох, каждый трепет ресниц был для него якорем. Он занимался с ней любовью так отчаянно и жадно, словно пытался впечатать в свою память каждое мгновение. Хотел запомнить её именно такой — живой, тёплой, невредимой — пока корпорация «Волт-Тек» не забрала у него и это.       А когда напряжение достигло пика, Эмма крепче обвила руками его спину. Она зарылась пылающим лицом в изгиб его шеи, пряча смущение, и с её губ сорвался тихий, прерывистый вздох, когда тело дернулось в сладкой судороге. При этом, даже находясь на самом краю удовольствия, в ней оставалось какое-то чисто женское благоразумие: она не оставила на его коже ни единой царапины, ни одного следа или укуса, словно подсознательно оберегая его и его тайну от чужих глаз.       Тишина, опустившаяся на трейлер после, была густой, но уже не враждебной.       Они лежали на тесном диванчике. Эмма устроилась на его плече, укрытая краем пледа. Её сбитое дыхание постепенно выравнивалось, щёки всё ещё горели, но она казалась умиротворенной. Тепло её обнаженного тела согревало Купера лучше любого пледа, а тихий стук её сердца казался единственным правильным ритмом в этом сломанном мире.       Купер лежал на спине, глядя в тёмный потолок трейлера, и механически, почти нежно поглаживал её по русым волосам. Свободной рукой он осторожно, чтобы не разбудить, снова коснулся кончиками пальцев той самой родинки под её левой грудью.       Ему следовало бы чувствовать вину за измену. За то, что предал клятвы, данные Барб. Но Барб умерла для него сегодня днем, когда предложила стереть человечество в порошок. Вина Купера была в другом.       Он повернул голову и посмотрел на профиль Эммы. На её длинные ресницы, на чуть припухшие от поцелуев губы. Она отдала ему своё тепло, чтобы спасти от того, что считала обычной хандрой. Она думала, что впереди у них — неловкие переглядывания на съемочной площадке, тайные улыбки, может быть, роман, который продлится до конца съемок.       А Купер знал, что впереди — только пепел.       Он втянул носом запах её волос — лак, сладковатый кофе и что-то неуловимо домашнее, техасское.       «Прости меня, Эмма.» — С отчаянием подумал он, закрывая глаза. — «Прости, что привязал тебя к мертвецу.»       Он не мог сказать ей: «Беги». Ей некуда было бежать. От «Волт-Тек» нельзя было спрятаться даже в Техасе. Всё, что он мог ей дать — это иллюзия безопасности в этом тесном трейлере, пока на улице не завыли сирены.       Он прижал её к себе чуть крепче, словно пытаясь закрыть своим телом от радиации, которая еще не отравила этот мир. Эмма во сне тихо вздохнула, доверчиво прижимаясь к его груди.

      На следующее утро, когда Купер вышел на съёмочную площадку, он готовился к неловкости. К отведенным взглядам, к напряжению или, что ещё хуже, к попыткам Эммы поговорить о «нас». Но он недооценил её поразительную выдержку и врожденный такт.       Перед камерами, в окружении осветителей и гримеров, она снова стала идеальной мисс Хейз. Вежливой, собранной, держащей почтительную дистанцию. Ни единый жест, ни один взгляд не выдавал того, что прошлой ночью эта девушка задыхалась в его объятиях в тесном полумраке трейлера. Она здоровалась с ним подчеркнуто профессионально, называя мистером Говардом, и лишь кончики её ушей, если присмотреться, едва заметно розовели, когда он проходил слишком близко.       Но стоило смене закончиться, стоило павильону опустеть — правила игры менялись.       Если Купер не запирал дверь своего трейлера, Эмма расценивала это как приглашение. Она приходила тихо, не привлекая внимания. Их роман не превратился в банальную интрижку ради секса — всё зависело от того, насколько разбитым Говард выглядел в этот день.       Иногда она просто приносила два бумажных стаканчика с кофе, садилась в кресло напротив и болтала о какой-то ерунде, позволяя своему техасскому акценту обволакивать его измученный разум. Она рассказывала смешные истории о друге-бармене или о кастингах, создавая для Купера иллюзию нормальной жизни. А иногда, когда тоска в его глазах становилась совсем невыносимой, Эмма молча запирала дверь на задвижку, подходила вплотную и позволяла ему просто дышать в её объятиях, оставляя весь этот корпоративный кошмар за запертой дверью. Она ни о чём не спрашивала. Не требовала обещаний. Не просила бросить жену. Она просто была рядом.       И эта тайная, отчаянная связь неизбежно начала просачиваться на экран.       Троп о том, что настоящая химия между актерами делает кино шедевром, сработал безотказно. Их персонажи вдруг перестали быть картонными фигурками из сценария — они ожили.       Когда звучала команда «Мотор!», и Куперу по сценарию нужно было смотреть на Эмму с любовью, ему больше не приходилось ничего играть. Игра закончилась. Он смотрел на неё и видел единственную искреннюю деталь в своем насквозь фальшивом мире. Его экранные касания стали пугающе нежными: если по сценарию он должен был убрать прядь с ее лица, его большой палец на мгновение задерживался на ее скуле — точно так же, как он делал это ночью на узком кожаном диванчике.       И Эмма реагировала не как актриса. Ее дыхание на долю секунды сбивалось по-настоящему, в голубых глазах вспыхивало то самое всепрощающее тепло, а на губах появлялась робкая, живая улыбка. Камера жадно ловила каждый их взгляд, каждую искру, проскакивающую между ними в кадре.       Режиссер был в полном восторге. Он кричал «Снято!», хлопал в ладоши и распинался о том, что это лучшая актерская игра, которую он видел за последние десять лет.       Никто на площадке не догадывался, что это не было гениальной игрой. Это была агония.       Купер знал, что каждый их отснятый дубль — это памятник миру, который доживает свои последние дни. Этот короткий, украденный у судьбы период стал для него самой сладкой пыткой. Днём он улыбался ей в свете софитов, а ночью целовал её светлую кожу, чувствуя горечь неумолимо утекающего времени.       Он слушал, как Эмма, лежа на его груди, тихо рассуждает о том, какие роли хотела бы попробовать после того, как завершатся эти съемки. Она строила планы на ноябрь, на Рождество, на следующий год. И каждое её слово, полное надежды, вбивало очередной гвоздь в сердце Купера. Он гладил её по русым волосам и молчал, чувствуя себя призраком, который по какой-то жестокой ошибке полюбил живую девушку.       Их роман был обречен с самого начала, потому что в календаре неумолимо приближался конец октября. День, когда небо над Лос-Анджелесом должно было расколоться от воя сирен. День, когда игра окончательно оборвётся.

***

      На экране Купер Говард в костюме своего персонажа мягко улыбнулся и протянул руку, чтобы убрать русую прядь с лица Эммы. В её невероятно голубых, чистых глазах отражался свет студийных софитов, а губы приоткрылись для реплики...       Резкий, рваный треск разорвал тишину.       Плёнка оборвалась. Изображение дернулось, исказилось уродливыми черными полосами, и экран внезапно взорвался слепящим белым шумом. Динамик старого телевизора надрывно зашипел, выплевывая в полумрак разгромленного магазина агрессивную статику.       Фильм так и не досняли. Никто так и не увидел, был ли у их персонажей счастливый финал. Монтажер не успел свести последние сцены, потому что наступило 23 октября 2077 года. Небо над Лос-Анджелесом раскололось от воя сирен, и ядерный огонь стер в порошок все декорации, сценарии и амбиции.       Гуль сидел в продавленном кресле, не мигая глядя на рябящий экран. Синеватый, мертвый свет жестко очерчивал его лишенное носа лицо, глубокие шрамы и задубевшую кожу.       Иллюзия рассеялась вместе с сигаретным дымом. Голливуд умер. Тесного трейлера, пахнущего дорогим виски и её сладким кофе, больше не существовало.       Она так и не дожила до своего ноября.       Гуль затянулся окурком в последний раз, чувствуя, как пепел обжигает пальцы. Он часто думал о том, где именно смерть застала Эмму. На съемочной площадке в ожидании его прихода? В её квартире? Успела ли она испугаться, когда земля ушла из-под ног, или вспышка света забрала её мгновенно? Ему оставалось лишь надеяться на второе. Гуль знал наверняка только одно: девушка с тягучим техасским говором, которая искренне пыталась спасти его своей мягкой заботой, стала тенью на асфальте. Радиоактивной пылью. Она была слишком светлой, слишком созидательной и настоящей, чтобы выжить в том аду, который устроили люди вроде его бывшей жены.       А он — выжил. Став монстром, под стать этому новому, выжженному миру.       Гуль тяжело поднялся. Подошёл к телевизору и ударил по кнопке извлечения. Механизм натужно лязгнул, выплевывая затертую кассету. Гуль вытащил её, бережно, почти нежно протер старый пластик большим пальцем в грязной перчатке и спрятал свое единственное сокровище глубоко во внутренний карман кожаного плаща. Поближе к груди.       Туда, где двести лет назад ещё билось сердце Купера Говарда.       Гуль стряхнул пепел с полы плаща и привычным движением откинул барабан револьвера, проверяя патроны. Резкий металлический щелчок гулко разнесся по мертвому помещению, перекрывая гудение генератора. Он перешагнул через истерзанный пулями труп дикого гуля, равнодушно мазнув по нему взглядом, толкнул скрипучую дверь и вышел наружу.       Встречать очередной день в безжалостной, залитой палящим солнцем Пустоши. В мире, где для Эммы Хейз никогда не было места.