Трофей

Выжженная пустошь расстилалась до горизонта — серая, мёртвая земля, усеянная осколками битого кирпича и ржавым железом. Кое-где торчали остовы старых зданий, похожие на сгнившие зубы. Небо висело низкое, свинцовое, и ветер гнал по земле колючую пыль. Отряд Стеллы шёл через эту пустошь третий день. — До северных баз два перехода, — сказал Тим, глядя на помятый планшет. — Если никого не встретим. — Не каркай, — буркнула Стелла, поправляя арбалет на плече. Она оглянулась назад. Позади тянулась пустота — ни дыма, ни следов. Вроде чисто. Но чутьё следопыта ныло где-то под ложечкой. Их было пятеро. Следопыты. Никто не знал, что Стелла — омега. Четыре года она жрала таблетки, мазалась вонючей мазью, сбивающей запах. Даже в течку уходила в отшельники, врала про заразу какую-нибудь. Работало. До сегодня. Они вышли на гребень — груду битого бетона, поросшую колючкой, — и Стелла увидела их первой. — Твою мать, — выдохнула она. Внизу, в широкой лощине, стоял лагерь. Ржавые фургоны с наваренными на крыши клетками. Палатки из брезента и шкур — какие-то серые, облезлые. Вокруг лагеря — навалены кучи мусора, старых покрышек, битой техники. Посередине догорали костры, оставляя чёрные пятна сажи на вытоптанной земле. И фигуры. Много фигур. Альфы — крупные, лохматые, в грязных куртках и самодельных доспехах из кусков металла. — Альфы, — прошептала Зоя, её напарница. — Дикая стая. — Назад, — скомандовала Стелла, пятясь за бетонную плиту. — Тихо. Не успели. Из-за валуна метрах в десяти взвыла собака. Тварь размером с телёнка, без шерсти, с голым серым телом и пастью, полной игл. Воняло от неё псиной и падалью. Гончая. Альфы их натренировали. — Бегом! — заорал Тим. Стелла побежала. Земля уходила из-под ног — сухая, потрескавшаяся, в мелких рытвинах. Сзади затопали сапоги, залаяли псы. Ветер свистел в ушах. Она не оглядывалась — знала, что увидит. В спину прилетело что-то тяжёлое. Она упала лицом в грязь, арбалет отлетел в сторону и звякнул металлом о камни. Кто-то навалился сверху, схватил за волосы, дёрнул вверх. — Смотрю, — прорычал голос над ухом. — Чего попалось? Стелла рванулась. Выхватила нож из голенища, полоснула наугад. Попала — по руке, в предплечье. Кровь брызнула тёплыми каплями на её лицо и на сухую землю. Рычание. Не человеческое. Альфа взревел, отшвырнул её на землю, нож вылетел и пропал в высокой траве. Стелла ударилась спиной и замерла, глядя в свинцовое небо. Над ней стоял он. Огромный плечи — шире, чем у любого из её отряда. Грязные, свалявшиеся волосы падали на лицо. Куртка из толстой кожи, вся в потёках и заплатах. С рукава, пропитанного кровью, капало на её щёку. — Стерва, — выдохнул он. И ударил. Не сильно — так, чтобы заткнулась. В скулу. У Стеллы в глазах потемнело, земля качнулась. — Я сказал: кто ты? Она плюнула кровью на его сапоги — грубые, подбитые железными пластинами. — Иди ты. Альфа наклонился. Ухватил её за горло, приподнял над землёй. Стелла захрипела, забила ногами. По краям зрения расплывались ржавые остовы машин, трава, небо. — Пахнешь, — сказал он, приблизив лицо к её шее. Втянул носом воздух. — Омега, мать твою... А прикидывалась. Думала, обманешь? Он швырнул её на землю, как тряпичную куклу. Стелла упала на бок, в грязь и мелкие камни. — Связать, — бросил он кому-то за спиной. — В клетку. С остальными самками. — Вожак, она тебя порезала, — робко сказал кто-то из-за его плеча — низкорослый альфа с косым шрамом на щеке. — А я слепой? — рявкнул Вожак. — Вяжите, сказал! Схватили за руки, закрутили за спиной проволокой — ржавой, врезающейся в кожу. Стелла даже не сопротивлялась — не было сил. Только смотрела, как двое альф волокут Тима по земле. Он не двигался. По грязной траве тянулся тёмный след. — Тим! — заорала она. — Уснул твой Тим, — хмыкнул косой шрам, затягивая проволоку туже. — Навсегда. Стелла закрыла глаза.

***

Она не помнила, как её доставили в лагерь. Помнила только рывки — её тащили за связанные руки, и камни царапали спину. Потом темнота. Голоса над головой. Запах дыма и жареного мяса. Чьи-то тени, прыгающие на брезенте палатки. Потом её бросили на землю — холодную, твёрдую. Кто-то осматривал ногу: грубые пальцы щупали лодыжку, нажимали до хруста. — Вывих, — сказал чужой голос. Старческий, усталый. — Вправить надо. — Вправляй, — это был тот. Вожак. Рыкнул из темноты. Боль. Короткая, резкая, до тошноты. Стелла закусила губу до крови, но не закричала. Только заскрипела зубами. — Стерва, — уважительно сказал кто-то. — В клетку, — повторил Вожак.

***

Она очнулась от пинка. Открыла глаза. Над головой — ржавая сетка из толстой арматуры, сваренная кое-как, с торчащими остриём прутьями. Сквозь ячейки видно чужое небо — такое же низкое, свинцовое. Горизонт режет череда сломанных вышек и обгоревших деревьев. Вокруг — другие клетки. Фургоны с проржавевшими боками. Палатки. Костры, брошенные прямо на землю в железных бочках. Земля вся утоптана, вперемешку с золой, окурками и костями. Воняет мочой, страхом, гнилой соломой и прогорклым жиром. Лодыжка перевязана грязным бинтом, но болит так, что пот выступает на лбу. — Очухалась, — сказал кто-то за решёткой. Стелла подняла голову. Перед клеткой стоял коренастый альфа с наколками на руках — теми самыми, косой шрам на щеке. В одной руке миска с какой-то серой жижей, в другой — хлыст из сплетённых проводов. — Вожак велел накормить. Жри. Он просунул миску в щель между прутьями, поставил прямо на грязный пол клетки. Стелла взяла. Руки болели — запястья в красных полосах от проволоки, кожа содрана. — Вожаку понравилась, — усмехнулся альфа, сверкая щербатым ртом. — Говорит, живучая. Первая, кто его порезал, не сдохнув. — А я сдохнуть всегда успею, — сказала Стелла. Голос сел, прохрипел. — Передай ему. Альфа оскалился. — Смотри, сучка. Он не добрый. — А я, думаешь, ласковая? — Стелла зачерпнула баланду рукой. Кинула в рожу альфе. Миска загремела по прутьям, обдав его серыми комьями. Тот взвыл. Рванулся к клетке, замахнулся хлыстом. — Стоять. Голос за спиной. Низкий, спокойный, как у человека, который не привык повторять дважды. Альфа замер. Опустил хлыст. Шагнул назад, вжав голову в плечи. Вожак вышел из темноты между двумя фургонами. Бинт на правом предплечье — её работа, проступивший кровью. На нём грязная куртка, расстёгнутая на груди. Видно широкую шею, ключицы, старые шрамы. Он подошёл к клетке, взялся за прутья. Посмотрел на Стеллу сверху вниз. — Еду не жрёшь? — Твоё пойло дерьмовое, — ответила Стелла, не отводя взгляда. Он медленно шагнул к дверце. Откинул засов — ржавый, тяжёлый, с петлёй из толстой проволоки. Зашёл внутрь. Прутья скрипнули под его весом. Он сел напротив неё на корточки. Так близко, что она видела каждую чёрточку на его лице: скулы острые, под глазами тени, губы потрескавшиеся. Глаза светлые — серые, как это небо над пустошью. От него пахнет дымом, потом и засохшей кровью. — Ты у меня в руках, — сказал он. — Нога сломана. Кругом мои люди. Лагерь в двадцати километрах от любой базы. И ты говоришь мне, что еда дерьмовая? Стелла упёрлась спиной в прутья за своей спиной. Холодные, шершавые. — Она и есть дерьмовая. Он молчит. Смотрит на неё. Долго. В лагере где-то крикнули — далеко, не разобрать. В клетке сзади всхлипнула какая-то самка. — Как звать? — спрашивает он наконец. — Пошёл ты. Он не бьёт. Не рычит. Только смотрит. — Следопыт, — говорит он. — Нашивки северные. Четыре года в пустошах. Маскировка. Никто не знал. — Откуда... — начала Стелла и замолчала. — Я всё про тебя узнаю, — перебил он, понижая голос. — Вопрос времени. Ты не первая моя пленница. — А ты не первый мой альфа, который пытался меня сломать, — соврала она. Врёт и знает, что врёт. Он первый. Но не показывать же слабость. Она опустила глаза на его сапоги — грязные, в глине. Перевела взгляд на свои руки — в царапинах, в содранной коже. Он наклоняется ближе. Так близко, что она чувствует его дыхание на своей щеке — солоноватое, жаркое. И запах — тяжёлый, альфа-запах, от которого у омеги самоё нутро переворачивается. Стелла стиснула зубы, заставила себя не шевелиться. — Тебя не сломать, — говорит он тихо. — Я уже понял. Но ты станешь моей. Просто потом. Он встаёт, ударяется головой о верхний прут клетки — звонко, но даже не щурится. Выходит. Дверца лязгает, засов встаёт на место. — Еду поменяйте, — бросает он через плечо альфе с наколками. — И уберите эту грязную миску. — Вожак, она же... — Я сказал. Альфа сглатывает. Кидается менять. Вожак уходит. Стелла смотрит ему вслед через ржавые прутья. Он идёт через лагерь, и другие альфы расступаются перед ним, как перед зверем. Лагерь вокруг живёт своей жизнью. Где-то справа скрежещет металл — чинят фургон. Слева спорят двое у костра, размахивая руками. Над палатками вьётся серый дым. Небо становится темнее, близится ночь. Стелла остаётся в темноте своей клетки. Лодыжка пульсирует. В углу, скрючившись, сидят другие бабы — три или четыре тени. Одна из них, молодая совсем, с разбитой губой, смотрит на Стеллу круглыми глазами. — Ты чокнутая, — шепчет она. Стелла усмехается. Отворачивается к стенке, прижимается затылком к холодному железу. — Заткнись и спи, — говорит она. Вокруг темнота, вонь и звёзды над ржавой крышей клетки.