Трофей

Утро началось с криков. Стелла проснулась от того, что кто-то орал за стенкой палатки. Голос Косого — хриплый, злой, он раздавал команды, перекрывая лязг металла, топот сапог и ржание лошадей. Лагерь гудел как растревоженный улей — альфы бегали между фургонов, таскали ящики, свёрнутые палатки, бочки с водой. Кто-то ругался матом, кто-то смеялся, кто-то пинал собаку, которая путалась под ногами. Стелла села. Тело ныло — течка отступила, но оставила после себя слабую ломоту в костях, тяжесть внизу живота и чувство, что её переехало колесом фургона. Запястья заживали — кожа стянулась, края ран почернели и подсохли, перестали сочиться. Она отмотала старые бинты — ткань прилипла к ранам, отдиралась с мясом. Закусила губу, не зашипела. Потом наложила новые — из тех, что приносил Тэо. Пальцы дрожали, узлы получались кривыми, но держали. Майка её так и валялась в углу — грязная, драная, вся в засохшем поту и пятнах крови. Она натянула её через голову — ткань липла к влажной коже, пахла ею самой, этим запахом омеги в течке, который она ненавидела всеми фибрами. Сверху набросила его куртку. Кожаную, тяжёлую, пахнущую им — дымом, потом, железом. Майк стоял у входа, спиной к ней, заслоняя серое утреннее небо. Накидывал ремни на фургон — соседний, грузовой, с наваренными на борт клетками. Ремни были толстыми, кожаными, с медными пряжками. Он затягивал их с силой — жилы на руках вздувались, ключицы выступали из-под грязной рубахи. — Оделась? — спросил он, не оборачиваясь. — Выходи. Завтрак на костре. Поешь — сил набирайся, день долгий. Стелла вылезла из палатки и зажмурилась — солнце стояло низко, но глаза отвыкли за дни в полумраке. Белый свет резал сетчатку, в глазах поплыли красные круги. Лагерь преобразился. Палатки поснимали, остались только голые пятна вытоптанной земли. Фургоны выстроились в колонну — четыре грузовых, два жилых, один с наваренной клеткой на крыше. Колёса утопали в сырой земле — за ночь прошёл дождь, и лагерь превратился в месиво из грязи, иголок и конского навоза. Вокруг бегали альфы. Кто-то тащил на плече бочку — из неё плескалась вода, расплёскивалась по земле, смешивалась с грязью. Кто-то вёз на верёвке собаку — та упиралась, скребла лапами, не хотела идти. Косой стоял у колонны, курил, сплёвывал сквозь зубы и сверялся с помятым листом бумаги — списком. В центре лагеря, у ближайшего фургона, уже стояли девушки. Пять. Десять. Стелла насчитала четырнадцать. Все те, кого она видела в клетке за эти дни, и ещё несколько новых — их привезли ночью, пока она спала. Четырнадцать омег. Молодые, грязные, в рваной одежде — кто в куртке, кто в одной майке, кто просто в нижнем белье, накинув сверху спальник. Стелла рассматривала их лица. У некоторых щёки были опухшими — плакали ночью, не спали. Кто-то смотрел в землю — на грязные ботинки, на мокрую траву, на свои руки. Кто-то — в небо, пустыми глазами, высматривая там то ли самолёт, то ли птицу, то ли ответ на вопрос, которого никто не задавал. Одна совсем молоденькая — лет шестнадцать, не больше — стояла у края и мелко тряслась. Её губы шевелились — она что-то шептала, то ли молитву, то ли просто слова, чтобы не сойти с ума. Они не разговаривали. Стояли молча, как скот перед погрузкой. Руки опущены, головы вжаты в плечи. Запах страха стоял такой густой, что его можно было резать ножом — кислый, сладковатый, липкий. Косой ходил вдоль шеренги, тыкая пальцем в каждую. — Ты — в первый. Ты — во второй. Ты — туда, в клетку на крыше. Девушки покорно расходились по фургонам. Никто не спорил. Никто не плакал — уже выплакали всё, что могли. Только глаза — большие, пустые, как у кукол. — Стелла, — голос Майка за спиной. Знакомый, низкий, спокойный. — Ко мне. Она подошла. Земля под ногами хлюпала — ботинки промокли насквозь, носки высунулись из дырок. Он кивнул на последний фургон — самый маленький, с наваренной клеткой на крыше, с прикрученными к бортам железными скобами. — Туда. Она заглянула внутрь. Фургон был тесным — три на два метра, не больше. Деревянный пол, застеленный грязной соломой. В углу — перевёрнутый ящик. Запах плесени, старого дерева и чего-то кислого — то ли мочи, то ли прошлогодней капусты. Внутри уже сидели трое. Две девушки, которых она не знала — рыжая и брюнетка, обе худые, с запавшими глазами. И Зара. Та самая, с которой они говорили в клетке. Та, чью сестру забрали в первую ночь. Сейчас Зара смотрела в щель в стене — туда, где серое небо резали верхушки сосен. Она повернула голову, увидела Стеллу. В глазах — ни удивления, ни радости. Просто усталость. Такая глубокая, что её можно было потрогать руками. — Залезай, — сказал Майк. Стелла шагнула внутрь. Солома хрустнула под ботинками. — В каждой машине два альфа и три омеги, — сказал Майк, поправляя засов. Голос ровный, объясняющий. Как будто он рассказывал, как чинить мотор или рубить дрова. — Не рыпайся — не хуже будет. Еду дадут на остановке. Воду — сейчас, — он достал флягу, протянул ей. — Пей. Потом долго не остановимся. Стелла взяла. Фляга была тёплой — нагрелась от его тела. Открыла, отпила. Вода пахла железом и чем-то горьким. Он захлопнул дверцу. Засов заскрежетал — металл о металл. Стелла осталась в темноте, среди чужих тел, запаха страха и прелой соломы. — Поехали! — крикнул кто-то снаружи. Фургон дёрнулся, и дорога началась.

***

Дорога заняла полдня. Фургон трясло на каждой кочке, на каждой коряге, на каждом камне. Колёса ухали в ямы с такой силой, что подвеска скрипела и стонала, как живая. Где-то сзади звенело железо — отваливалось что-то, болталось на проволоке, но никто не останавливался. Майк вёл колонну жёстко — никаких «стоп», никаких «подождите». Стелла сидела у стены, прижавшись спиной к холодному металлу. Доски были шершавыми, с занозами — она чувствовала их даже сквозь куртку. Колени подтянула к груди, обхватила руками. Ботинки упёрлись в днище. Напротив — Зара. Она сидела на перевёрнутом ящике, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку — на доску, в которой давно не было никакого смысла. Её губы шевелились — она что-то шептала. То ли молитву. То ли просто слова, чтобы не сойти с ума. Рыжая девушка лежала на соломе, свернувшись калачиком, и тихонько плакала — не всхлипывая, а так, что слёзы просто текли из закрытых глаз на грязную солому. Вторая, брюнетка, сидела у самой двери, прижавшись лбом к доскам. Её плечи вздрагивали — каждый раз, когда фургон подпрыгивал на ухабе. Стелла смотрела на них. На их опухшие лица, на синяки на руках, на спутанные волосы. — Ты как? — спросила она у Зары. Голос хриплый, не свой — горло пересохло от пыли. Зара подняла глаза. Красные, опухшие, с жёлтыми белками. — Жива, — сказала она. — Пока. — Нас продадут. — Знаю. — Не боишься? Зара посмотрела на неё долго — так, что Стелле стало не по себе. — Боюсь, — сказала Зара. — Но не того, что продадут. А того, что привыкну. Она отвернулась к стенке и больше не говорила. Фургон трясло. Где-то сверху заскрежетало — клетка на крыше терлась о ветки деревьев. Стелла закрыла глаза и попыталась запомнить каждую секунду этой дороги. Направление. Повороты. Время между остановками. Всё, что может пригодиться. Но внутри было пусто.

***

К вечеру фургон остановился. Стелла услышала, как заскрипели тормоза — сначала передние, потом задние. Как кто-то спрыгнул на землю — сапоги хлюпнули по грязи. Как Майк скомандовал: «Выгружайтесь! Стоянка!». Дверца открылась. Свет ударил в глаза — тусклый, серый, северный. Стелла зажмурилась, потом открыла. Снаружи было небо — низкое, свинцовое, в разрывах облаков. Деревья — сосны, высокие, в два обхвата, с мокрыми стволами. Земля — сырая, игольчатая, пахнет хвоей и прелым листом. — Лес, — сказала рыжая девушка — первый раз за весь день. Голос тонкий, испуганный. — Мы в лесу. — Выходим, — сказал альфа, который открыл дверцу. Коренастый, с татуировкой на шее — череп с крыльями. Тот самый, со злыми глазами. Он схватил Стеллу за руку, дернул к выходу. — Быстро! Она спрыгнула на землю, чуть не упала — ноги затекли, не слушались. Обошла фургон и замерла. Они были у перевала. Где-то между Севером и пустошами — ни города, ни базы, ни дороги. Просто поляна, вытянутая, как язык, окруженная со всех сторон стеной сосен. Посреди поляны стоял дом. Старый. Бревенчатый, с покосившейся крышей, на которой местами не хватало шифера. Окна заколочены досками — крест-накрест, ржавыми гвоздями. Крыльцо просело, перила сгнили, отвалились, лежат на земле. Рядом — сарай. Такой же старый, с провалившейся дверью, с прогнившей стеной, сквозь которую видно темноту внутри. Крыша сарая поросла мхом — зелёным, скользким. Вокруг поляны — лес. Тёмный, густой, с подлеском из папоротника и колючего кустарника. Где-то в глубине каркала ворона — громко, надрывно, как будто предупреждала. — Заночуем здесь, — сказал Майк, спрыгивая с переднего фургона. Сапоги утонули в грязи по щиколотку. — Утром выезжаем. До базы восемь часов ходу. Альфы забегали. Открывали фургоны, таскали ящики, бочки, свёрнутые спальники. Кто-то разводил костёр прямо посреди поляны — собрал сухие ветки, плеснул бензина, чиркнул зажигалкой. Дым пошёл серый, едкий, полез в глаза. Девушек выстроили в шеренгу — четырнадцать замёрзших, грязных фигурок. Косой пересчитал — два раза, — потом повёл внутрь дома. Внутри пахло плесенью, мышами и чем-то сладковато-гнилым. Полы скрипели под ногами — доски прогибались, некоторые были сломаны, в дырах виднелась чёрная земля. Стены голые, бревенчатые, в потёках старой смолы. В углах — паутина, серая, слоёная, толстая как войлок. Косой открыл первую дверь. — Первая комната — пять омег, — толкнул дверь ногой. В комнате — голые стены, деревянный пол, один матрас в углу. Матрас серый, в пятнах, пахнет чем-то кислым. Вторая комната — четыре омеги. Такой же матрас, такой же запах. Третья комната — пять альфов. Внутри уже стояли несколько мужиков — разбирали ящик с консервами, громко смеялись. Четвёртая — четыре альфа. — А пятая? — спросила Стелла. Косой усмехнулся, щербатый рот скривился, обнажив жёлтые зубы. — Пятая — для тебя и вожака. — Он шагнул к ней, схватил за плечо — пальцы впились так, что кости заныли. — Повезло, сучка. Будешь спать на мягком. Вожак не кусается. Если не злить. Он толкнул её в дверь. Комната оказалась маленькой — метра три на три, не больше. Бревенчатые стены с чёрными щелями между брёвнами. В щели задувал ветер — холодный, колючий, пахнущий лесом. У стены — матрас на полу. Один. Набитый соломой, в рваном чехле. Больше ничего — ни стула, ни стола, ни даже гвоздя, на который повесить куртку. Окно — одно, маленькое, заколоченное досками снаружи. Сквозь щели пробивался серый свет, и на полу, на старых досках, лежали бледные полосы. Майк зашёл следом, закрыл дверь. Грохнул засов — снаружи. Стелла услышала, как железо встало на место. Они были заперты. Он снял куртку, бросил на пол. Сел на матрас — пружины скрипнули, прогнулись под его весом. Достал нож — тот самый, с чёрной рукояткой — и принялся чистить. Тупым лезвием водил по голенищу сапога. Железо скрежетало — звук острый, противный, от которого сводило зубы. Стелла стояла у двери, прижавшись спиной к холодным доскам. Смотрела на него. На его широкую спину, на бинт на руке, на свои следы на его теле. — Ложись, — сказал он, не глядя. — Завтра рано вставать. Она не двинулась. Он поднял глаза. Светлые, холодные, как зимнее небо. Брови сдвинуты. — Я сказал — ложись. — Здесь нет ничего, — сказала Стелла. — Один матрас. — Так ложись на него. — А ты? — Я посижу. Она помедлила. Потом подошла, легла на самый край матраса — спиной к нему, свернувшись клубком. Ботинки снимать не стала — так, на всякий случай. Куртку его стянула, положила под голову — ткань пахла им, дымом и кожей. Доски под матрасом продавливались, в щели дуло. Холод полз по спине, по ногам, по шее. Майк сидел у стены, привалившись к бревнам. Сложил нож, убрал в карман. Погасил лампу — повернул фитиль, и свет погас. В комнате стало темно — только луна пробивалась сквозь щели в досках на окне, рисуя на полу бледные, дрожащие полосы. Стелла слышала его дыхание — ровное, глубокое. Иногда он пересаживался — шуршали штаны, скрипели доски. Иногда кашлял — тихо, в кулак. Она лежала, смотрела в стену и ждала.

***

Она ждала, пока он уснёт.       Долго. Очень долго. Луна ползла по небу — полосы на полу двигались, удлинялись, потом снова укорачивались. Где-то в лесу ухал филин. В соседней комнате кто-то храпел — громко, с присвистом. Кто-то кашлял, кто-то бормотал во сне. Дыхание Майка стало ровным, тяжёлым. Она приподняла голову, посмотрела на него. Он сидел у стены, голова упала на грудь, руки висели вдоль тела — устал, вырубился сидя. Стелла подождала ещё. Пять минут. Десять. Потом осторожно, бесшумно, как учили в пустошах, приподнялась. Ботинки она не снимала — только ослабила шнурки, чтобы не скрипели. Встала. Пол под ногой заскрипел — громко, как выстрел. Майк не шелохнулся. Она шагнула. Второй. Третий. Дверь была в двух шагах. Ручка — железная, холодная, скользкая от времени. Она взялась за неё. Потянула вниз. Засов снаружи заскрежетал — коротко, звонко. Майк вздохнул во сне. Она замерла. Тишина. Стелла толкнула дверь. Та открылась — в щель шириной в плечо. Она просунулась, выскользнула в коридор. Прикрыла дверь за собой — не до конца, чтобы не щёлкнула. В коридоре было темно — только слабый свет из комнаты, где спали альфы. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло запахом перегара и табака. Стелла прошла мимо на цыпочках. Доски скрипели под весом, но она старалась ступать по краям — там, где доски прибиты плотнее. Кто-то зашевелился в комнате. Она замерла. Секунда. Другая. Снова тишина. Она двинулась дальше. К выходу. Входная дверь была открыта — кто-то забыл закрыть на ночь. Или нарочно оставили — для воздуха, потому что в доме воняло. Стелла вышла на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо — свежий, ледяной, пахнущий мокрой землёй и сосновой смолой. Небо было низким, но звёзды пробивались сквозь тучи — редкие, бледные, как умирающие светлячки. Она спустилась с крыльца, обогнула дом и рванула в лес. Земля под ботинками была сырой — иголки и мох скользили, ноги разъезжались. Она бежала не разбирая дороги — только вперёд, подальше от дома, от альфов, от него. Ветки хлестали по лицу, по рукам, по голым ногам — майка и трусы не защищали от колючего кустарника. Она слышала, как рвётся ткань, как царапается кожа. Дышать было трудно — холодный воздух резал горло, лёгкие горели. Она бежала и не оглядывалась. Лес кончился внезапно. Стелла выскочила на поляну — вытянутую, как ручеёк, окружённую со всех сторон деревьями. Посреди поляны стоял дом. Маленький, бревенчатый, с провалившейся крышей, на которой росли какие-то кусты. Окна тёмные, заколоченные. Крыльцо сгнило насквозь. Рядом — сарай. Старый, покосившийся, с дырявой стеной. Дверь распахнута настежь, висит на одной петле. Стелла уже хотела бежать дальше — в обход, через поле, куда угодно. Но за спиной раздался звук. Крики. Громкие. Мужские. Злые. Она замерла. Кровь стыла в жилах. Из того дома. Того, откуда она сбежала. Сначала кричали альфы — грубо, перекрывая друг друга. Потом кто-то заорал высоко, пронзительно — женский голос. Потом ещё один. — Беглец! Проверьте комнаты! Нашли? — Нет её! Вожака будите! Голос Майка — низкий, спокойный, ледяной: — Не надо меня будить. Я уже здесь. Обыщите дом. Потом территорию. — В лес пошла! Точно в лес! — В лес. Ищите. Живой нужна. Стелла заметалась. Туда — нельзя. В лес — поймают. Обратно в дом — к ним. Остаётся только сарай. Она рванула к сараю. Влетела внутрь, споткнулась о порог, упала на колени. Вскочила, забилась в угол, за груду старого хлама. Грабли с погнутыми зубьями. Лопата с поломанным черенком. Ржавая бочка, в которой что-то гремело — может, консервные банки, может, кости. Старый мотоцикл без колёс. Куча мешков — с песком? С удобрениями? Она не знала. Она зарылась в них, втянула голову в плечи, замерла. Пахло мазутом, гнилым деревом и мышиной мочой. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно по всему лесу. Шаги за окном. Тяжёлые. Частые. Альфы рассыпались по поляне, заглядывали в каждый куст, под каждую ёлку. — Следы! Есть следы! Смотрите сюда! Шаги приближались к сараю. — Проверьте сарай! Дверь скрипнула. Внутрь заглянул кто-то — Стелла не видела, боялась поднять голову. Она только слышала дыхание — тяжёлое, хриплое. — Пусто, — сказал голос. Косой. — Старьё одно. — Ладно, дальше в лес! Время идёт! Они ушли. Стелла сидела в мешках, прижавшись спиной к стене, и не могла остановить дрожь. Потом шаги вернулись. Один. Медленный. Уверенный. Майк. Она узнала его походку — тяжёлую, вразвалочку, как у сытого зверя. Он не торопился. Он знал, что она где-то рядом. Чуял. Он обошёл дом. Потом сарай. Остановился у двери. Стелла зажмурилась. Он заглянул внутрь. Свет фонарика скользнул по стенам — медленно, лениво, как будто он разглядывал товар на полке. Потом по груде инструментов — грабли, лопаты, бочка. По куче мешков. Свет остановился на её ногах. Ботинки выглядывали из-под мешковины. Шнурки развязаны, грязные, мокрые. Она не дышала. Не моргала. Свет замер. Потом ушёл. Шаги — к выходу. Дверь скрипнула — он вышел. Стелла выдохнула. Воздух вышел с хрипом, сдавленный, едва слышный. — Вожак! — крикнул кто-то из леса. — Нет её! След теряется у реки! Майк молчал долго. Стелла слышала, как он дышит — там, снаружи, в двух шагах. — Уходим, — сказал он. — Как? А девка? — Потеряли. Не будем из-за одной терять время. Товар испорчен — искать другого. Нас ждут на севере. Груз дороже. — Но, вожак, она же омега... красивая... редкая... — Я сказал — уходим. Не обсуждается. Шаги удалились. Хлопнула дверца фургона. Заурчал мотор — сначала один, потом второй, третий. Скрежет колёс по сырой земле — сначала близко, потом дальше, потом совсем тихо. Стелла сидела в сарае, в темноте, под грудой старых тряпок и инструментов, босиком, в одной майке и трусах. И не могла поверить — они уехали. Оставили её. В лесу. Одну. Она вылезла из-за мешков. Встала, держась за стенку — ноги дрожали, подкашивались. Подошла к двери, выглянула. Поляна была пуста. Только следы от колёс на сырой земле. Две глубокие колеи, уходящие в лес. Да чёрные пятна от костров, которые ещё дымили. Да тишина — такая, что звенело в ушах. Она вышла из сарая. Встала на колени прямо на холодную, мокрую землю. Руки упали в грязь. Её трясло — крупная, нервная дрожь, которую нельзя было остановить. Она была одна. Свободна. И понятия не имела, куда идти. Ветер шевелил её спутанные волосы, трепал грязную майку, холодил голые ноги. Стелла подняла голову. Посмотрела на небо — низкое, свинцовое, с редкими звёздами. Где-то далеко ухал филин — то ли смеялся, то ли плакал. Она села на землю, обхватила себя руками и закрыла глаза. Впереди была ночь. А потом утро. А потом — неизвестность.