Бездна под кожей

Эндрю знал границы. Он выучил их наизусть задолго до того, как научился говорить «нет». Они были выжжены в его памяти, как клеймо: где заканчивается его тело и начинается враждебный мир, где позволительно касаться, а где — никогда. С Нилом Джостеном всё должно было быть просто. Ничего ниже пояса. Никаких сюрпризов. Никаких внезапных прикосновений, когда он не готов. Чёртов контракт, который они заключили на крыше той ночью, стал единственным законом, которому Эндрю был готов подчиниться добровольно. Нил соблюдал правила. И это бесило Эндрю больше всего. Потому что безупречное поведение Джостена разрушало последнюю защиту — убеждение, что все вокруг только и ждут возможности причинить боль. Нил не ждал. Нил просто... был. Существовал в его пространстве, дышал его воздухом, смотрел на него своими пронзительными, ничего не утаивающими глазами. И иногда — всё чаще — Эндрю ловил себя на мысли, что хочет сломать собственные правила. Он не понимал, что настоящий удар по его самообладанию придёт оттуда, откуда он меньше всего ожидал. --- Это случилось в раздевалке после тренировки. Сезон заканчивался, и напряжение в воздухе висело такое густое, что можно было резать ножом. Кевин орал на новичков до хрипоты, Мэтт пытался его утихомирить, Ники ныл о том, что они все умрут от стресса до финальной игры. Обычный вечер в жизни Лисов Палметто. Эндрю сидел на скамейке, накручивая ленту на рукоять ракетки, и делал вид, что его волнует только текстура материала под пальцами. Нил возился где-то рядом — Эндрю слышал его размеренное дыхание, шорох ткани, щелчок пряжки ремня. — Эндрю. — Голос Джостена прозвучал слишком близко. Он поднял взгляд. Нил стоял перед ним в одном нижнем слое, тонкая белая футболка облегала плечи, шрамы тянулись по предплечьям, как карта всех его войн. Влажные после душа волосы темнели на затылке, несколько прядей прилипли ко лбу. — Чего тебе? — Эндрю даже не старался, чтобы это прозвучало как вопрос. Получилось ровно настолько раздражённо, насколько он хотел. Нил не ответил. Вместо этого он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его ботинки ступали по бетонному полу раздевалки беззвучно, как у хищника. Эндрю не отступил. Не отодвинулся. Не моргнул. — Ты что-то забыл? — спросил он, когда Нил оказался между его коленей, нависая сверху. Джостен был выше. Всего на несколько сантиметров, но этого хватало, чтобы Эндрю пришлось задирать голову, встречаясь с ним взглядом. Глаза Нила горели. — Я хочу кое-что проверить, — сказал Нил. — Проверяй. Тишина. А потом Джостен сделал нечто, что не входило ни в один из пунктов их контракта. Он медленно, почти демонстративно неспешно, наклонился и коснулся губами уголка рта Эндрю. Просто прижался, всего на секунду, и отстранился. Сердце Эндрю пропустило удар. Но это было только начало. Нил опустил лицо ниже, уткнулся носом в изгиб его шеи и вдохнул. Глубоко, шумно, так, будто запах Эндрю был единственным, что могло его насытить. Тёплое дыхание скользнуло по пульсирующей жилке, и Эндрю ощутил это каждой клеткой. Он не успел приказать себе не реагировать. Потому что Нил начал целовать его шею. Сначала легко — просто прикосновение губ к коже. Потом чуть настойчивее, с намёком на влажность. Эндрю вцепился пальцами в край скамейки, пытаясь удержать равновесие в мире, который внезапно пошёл трещинами. Нил провёл языком по тому месту, где челюсть переходит в шею. Эндрю выдохнул. Слишком резко. Слишком громко. — Прекрати, — вышло хрипло. Он сам не узнал свой голос. — Нет, — ответил Нил. И укусил. Не сильно, не до крови — просто чуть сжал зубами кожу, прикусил и тут же лизнул, как бы извиняясь. Эндрю дёрнулся всем телом, в груди что-то оборвалось и понеслось вниз, оставляя за собой огненный след. Руки взметнулись сами собой — вцепиться в плечи Нила, оттолкнуть, притянуть ближе. Он не знал, чего хочет. Он никогда раньше не сталкивался с таким полным отсутствием контроля над собственным телом. Нил прикусил снова. Чуть выше, там, где кожа тоньше и чувствительнее. Губы сомкнулись вокруг маленького участка, язык надавил, зубы сжались — и Эндрю издал звук. Не слово. Не имя. Горловой, низкий, сорвавшийся откуда-то из глубины звук, которого он не слышал от себя никогда. Он ненавидел этот звук. Нил, кажется, наоборот — воспринял его как приглашение продолжать. Он втянул кожу в рот, оставляя засос — там, где потом, через несколько часов, расцветёт тёмное пятно, которое можно будет спрятать под воротником. Но Эндрю знал, что будет помнить о нём каждую секунду, даже если никто не увидит. Губы у Джостена были горячими. Слишком горячими для того, кто вечно мёрз и жаловался на отопление. Они скользили по его шее, задерживаясь на каждом позвонке, дразня, мучая, разрушая. Эндрю чувствовал, как зрачки расширяются, застилая мир мутной пеленой. Как сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Как дрожат руки, которые он так и не решился положить Нилу на спину — или на шею, чтобы задушить. Нил отстранился. На секунду. Всего на секунду, чтобы заглянуть в лицо Эндрю. Его собственные губы были припухшими, чуть влажными, на них застыла полуулыбка — та самая, которой Джостен улыбался, когда знал, что победил. — Ты краснеешь, — заметил он. — Врун. — Твоя шея тоже красная. — Нил провёл по ней пальцем скользким, дразнящим движением. — И сердце у тебя... — Он положил ладонь на грудь Эндрю, туда, где пульс бился в бешеном ритме. — Такое быстрое. Эндрю перехватил его запястье. Сжал — достаточно сильно, чтобы оставить синяки, но Нил только выгнул бровь. — Если ты сейчас же не отойдёшь, — процедил Эндрю сквозь зубы, — я сделаю что-то, о чём мы оба пожалеем. — Сомневаюсь, — беззаботно отозвался Нил. — Ты никогда ни о чём не жалеешь. И снова наклонился. Поцелуй в шею был медленным, тягучим, почти чувственным. Нил словно пробовал его на вкус, как то самое мятное мороженое, от которого Эндрю не мог отказаться. Язык прошёлся по линии челюсти, коснулся мочки уха, спустился обратно — и снова укус. Немного сильнее, чем в прошлый раз. Эндрю сломался. Он вцепился Нилу в волосы, грубо притягивая его голову ближе, вжимая лицом в собственную шею. Словно говорил: «Раз уж ты начал — заканчивай». Нил издал довольный звук, что-то среднее между смешком и стоном, и впился в его шею с новой силой. Губы, язык, зубы — всё смешалось в одно липкое, горячее, пьянящее ощущение. Эндрю казалось, что его кожу прожигают насквозь, что засосы, которые оставляет Нил, видны не только снаружи, но и где-то там, внутри, на уровне нервов и воспоминаний. Он хотел, чтобы это прекратилось. Он хотел, чтобы это продолжалось вечно. Нил прикусил особенно сильно — там, где плечо встречается с шеей, в ложбинке, которая у некоторых называется ключичной ямкой. Эндрю выгнулся дугой, кусая собственные костяшки, чтобы не закричать. По телу прошла судорога — от макушки до кончиков пальцев ног, электрическая, неконтролируемая, уничтожающая. Он почувствовал это. Всё. Без остатка. Боль, смешанную с удовольствием. Жар, разливающийся где-то в животе. Лёгкую, почти незаметную панику, когда мозг осознал, что он потерял контроль. А потом — облегчение. Нил отпустил его. Отступил на шаг, облизнул губы, глядя на свою работу довольным, почти сытым взглядом. На шее Эндрю пылали свежие отметины. Он знал это, не глядя в зеркало. Чувствовал, как кровь пульсирует в каждом следе от губ. — Ну что, — сказал Нил, и его голос был абсолютно нормальным, ровным, как будто он только что не разбирал Эндрю Миньярда на части, — я пошёл. Он повернулся и направился к выходу из раздевалки, засовывая руки в карманы толстовки, словно ничего не случилось. — Джостен. Нил остановился. Оглянулся через плечо. Эндрю всё ещё сидел на скамейке. Волосы растрепаны, губы приоткрыты, руки сжаты в кулаки. Его глаза — сейчас они не были ни пустыми, ни равнодушными — горели холодным огнём. — Ещё раз так сделаешь, — тихо сказал Эндрю, — и я тебя убью. Нил улыбнулся. Эта улыбка была самой опасной вещью, которую Эндрю когда-либо видел. — Ты это уже говорил, — ответил Нил. — В прошлый раз. И в позапрошлый. Он вышел, оставив дверь открытой. Эндрю остался один в тишине раздевалки, чувствуя, как его шею саднит от засосов, как подрагивают пальцы, как мир медленно возвращается в фокус. Он поднял руку и коснулся места, где Нил целовал особенно долго. Кожа была влажной и горячей. — Идиот, — прошептал он в пустоту. Но прозвучало это почти нежно. --- В ту ночь Эндрю не спал. Лежал на своей койке в общей спальне, которую делил с братом, и смотрел в потолок. Мышцы всё ещё помнили прикосновения — то, как тело реагировало на каждое движение губ, как сжимались внутренние пружины, как ломался каркас самоконтроля. Он ненавидел Нила за это. Нет — это было неправильное слово. Он ненавидел ту часть себя, которая хотела, чтобы Нил вернулся. Чтобы сделал это снова. Чтобы не останавливался, не спрашивал разрешения, не соблюдал никаких грёбаных правил. Потому что в тот момент, когда губы Джостена коснулись его шеи, Эндрю на несколько секунд перестал быть самим собой. Исчезла стена, отгораживающая его от мира. Растаяла защитная скорлупа. Осталось только тело — живое, чувствующее, уязвимое. И это было страшнее любого нападения. Страшнее ножей и угроз. Страшнее таблеток Беки и молчаливых сеансов терапии. Потому что Эндрю Миньярд не должен был хотеть, чтобы его трогали. Он сделал себя неприкасаемым. Он выжег из своей жизни возможность чувствовать удовольствие от чужого прикосновения — это было единственное оружие, которое работало безотказно. Ты не можешь пострадать, если тебе всё равно. Ты не можешь быть уязвимым, если тебе ничего не нужно. Но Нил... Чёртов Нил. Он появился и начал ломать эту конструкцию. Сначала взглядами, потом словами, потом присутствием. А теперь — этими проклятыми поцелуями. Эндрю перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и заставил себя дышать ровно. Один вдох. Второй. Третий. В голову лезли мысли, от которых хотелось закричать. Что, если Нил уйдёт? Что, если он когда-нибудь перестанет целовать его шею, перестанет стоять слишком близко, перестанет смотреть так, будто Эндрю — единственное, что имеет значение? Что, если он начнёт бояться так же, как боялся Эндрю до него? Эта мысль оказалась самой болезненной. Эндрю сжал зубы. Нет. Он не позволит себе зависеть. Он не позволит себе хотеть. Он не позволит этому чувству — каким бы оно ни было — управлять его жизнью. Он Эндрю Джозеф Миньярд. Он не сходит с ума из-за поцелуев. Он... — Эндрю. Голос над ухом заставил его подскочить. Сердце ухнуло в пятки, руки рефлекторно сжались в кулаки — инстинкт, выработанный годами жизни в аду. Нил стоял над его кроватью. В темноте его глаза казались почти чёрными, только волосы горели медью в бледном лунном свете. — Как ты... — начал Эндрю, но Нил приложил палец к губам. — Через окно, — прошептал он. — Ты забыл закрыть. Эндрю не забывал. Он никогда ничего не забывал. Он промолчал. Нил наклонился ближе, и Эндрю замер — каждая мышца превратилась в камень. — Ты должен был спать, — сказал Нил, убирая прядь волос с лица Эндрю. — Я сплю. — Врёшь. Нил присел на край кровати. Эндрю почувствовал тепло его тела через тонкое одеяло. — Я хотел извиниться, — сказал Нил. — За сегодня. Я перешёл границу. Контракт был нарушен. — Да, — отрезал Эндрю. — Был. — Поэтому, — Нил протянул руку, поднёс её к лицу Эндрю, но не коснулся — замер в сантиметре от щеки, спрашивая разрешения одним этим жестом, — в следующий раз я буду спрашивать. Эндрю смотрел на его ладонь. На длинные пальцы, на изрезанные шрамами костяшки, на спокойную, почти доверчивую открытость этого жеста. — А если я скажу нет? — спросил он. Нил улыбнулся — мягко, почти печально. — Тогда я не буду. Это ведь всегда было правилом. Тишина повисла между ними. Эндрю протянул руку сам. Схватил Нила за запястье, притянул его ладонь к своей шее — туда, где горели свежие засосы, где кожа всё ещё помнила прикосновение губ. — Спрашивай, — сказал он. Нил посмотрел на него. В темноте его глаза блеснули — то ли отражением луны, то ли чем-то другим, чему Эндрю не хотел подбирать название. — Можно? — прошептал Нил. Эндрю не ответил. Он просто закрыл глаза. И Нил снова начал целовать его шею. Медленно. Нежно. Аккуратно — будто Эндрю был сделан из стекла. Пальцы скользнули в волосы, вторая ладонь легла на поясницу, притягивая ближе. Эндрю чувствовал каждое прикосновение. Каждый вдох. Каждый удар сердца — своего и чужого. И впервые за долгое время он не пытался это остановить. Всё равно ведь бесполезно. --- Утром Ники первым заметил засосы на шее Эндрю и издал такой звук, что проснулась половина общежития. — Эндрю! У тебя любовные укусы! — завопил он, размахивая руками. — Кто? Когда? Я хочу все подробности! Эндрю посмотрел на него своим фирменным взглядом — тем самым, от которого новички бежали переодеваться в другую раздевалку. — Споткнись, — сказал он. И вышел, застёгивая воротник толстовки до самого верха. Нил, сидящий на своей кровати с чашкой кофе, улыбнулся в кружку. Эндрю не обернулся, но Нил знал — он почувствовал эту улыбку кожей. Как и всё остальное.