В ночь перед смертью

В ночь перед смертью Ткань подушки и ее внутренности медленно намокали от солоноватой жидкости. Слезы проникали глубже, как тоненькая игла в кожу человека, впрыскивая туда вакцину от смертельной болезни. Только слезы не вакцина, они не спасут страдающего от той боли, которую он чувствует сейчас, чувствовал еще полгода назад. Они лишь временно заглушат, чуть-чуть замажут черноту в душе и все. Эти страдания продолжат отравлять организм и медленно вести в цепкие холодные руки смерти. А страдания эти, кстати, вызваны мыслями об этой самой смерти. Плачущему, казалось, что она стоит за спиной, дышит в затылок. И сегодня она дышала чуть-чуть громче, потому что в ее объятия попал Роланд Ратценбергер. Это был конец 30 апреля 1994 года, гран-при Имолы, который позже назовут «черный уикенд», потому что его омрачили аварии, две из которых привели к смерти гонщиков. Но пока, одна еще не свершилась. Будущий мертвец лежал на кровати в своем номере отеля Кастелло ди Сан-Пьетро. Постель была скомкана, номер пропитан гнетущей атмосферой истерики его постояльца, гонщика, 3-х кратного чемпиона Формулы -1, волшебника из Бразилии. Айртон Сенна да Силва, так звали этого страдальца. Всегда он выглядел как модель, одет с иголочки, а сегодня вышел к Джулиану Джейкоби, своему менеджеру, весь растрепанный, в пижамных штанах и с рубашкой навыпуск. До этого, он еще успел поговорить со своим руководителем команды, Фрэнком Уильямсом и от этого диалога, судя по всему, ему стало только хуже. Психика давно не выдерживала это все, происходящее вокруг Сенны. Ни он, ни родня, ни его возлюбленная – Адриана Галистеу не могли справится с теми психозами, в которые впадал Айртон. Он то молился часами, то лежал на кровати не смыкая глаз и, вызывая у себя слезы этим. Он думал, что если поплачет, то ему станет легче. А на деле, если Сенна и плакал, то это перерастало в невероятной силы истерику, дабы закончить которую он всегда бежал к телефону и набирал цифры, которые помнил так хорошо, что если Сенну разбудить в 3 часа ночи и попросить назвать номер, то он с легкостью скажет, даже не задумываясь. Номер этот вел к одному важному человеку, спасителю, возлюбленному. Он был таким же гонщиком, 4-х кратным чемпионом, профессором из Франции. Ален Мари Паскаль Прост, так зовут этого спасителя, хотя на деле такого же страдальца. Сейчас он стоял, слушал рыдания друга, но пока не обнимал и не говорил никаких важных слов, поскольку был в ступоре от вида этой картины маслом, которую он запомнит навсегда. Айртон лежал в позе эмбриона, рыдал в подушку, рвал ее обкусанными ногтями, и доставлял ей ту боль, которую испытывал сам. Он напоминал маленького, ребенка, не способного высказать того, что он хочет, того, что ему было необходимо. Потому что он сам не знал того, что он хочет. Может объятия, поглаживания по кудрявой макушке? Что обычно нужно детям, чтобы те почувствовали себя в безопасности? Да, Ален, конечно, бы дал это в сию секунду, с первых всхлипов, но его останавливало только то, что перед ним вообще-то 34-летний мужчина, рыдающий навзрыд, а не младенец. Плечи Сенны задрожали сразу после его же слов, сказанных дрожащим шёпотом: – Ален… я видел его. – Что? – вопрос скорее символический и был сказан машинально, потому что армянин прекрасно понимал, о чем вообще идет речь. Точнее не о чем, а о ком. Между ними повисла небольшая, но всё-таки тяжелая пауза, ее нарушали только рваные всхлипы Айртона, которому было достаточно трудно собраться с мыслями и рассказать подробности того, что он видел. Трудно признаться, что ты болен. –…он смотрел так, будто что-то произойдет. Это сожаление в его глазах… он хотел мне что-то сказать, но не мог, я видел только тоску и слезы… – пугающий, и крайне тихий шепот послышался из-под одеяла. Первых слов Сенны было на разобрать, он говорил не просто тихо, но и жалобно, с дрожью и, прямо-таки животным страхом, при этом часто вздыхая. Кожа покрывалась мурашками от того страха, который передавал плачущий бразилец к своему собеседнику. Видеть такую истерику вживую для Алена было невыносимо, у него и так сердце обливалось кровью каждый раз, слыша всхлипы в трубке телефона. – Ален, а что, если… завтра меня не станет? – снова тяжелый, дрожащий вздох, на выдохе заканчивающийся новыми рыданиями. Эти слова добили Проста окончательно. Он сорвался с места и оказался на кровати в два шага, притягивая к себе живой ком тревоги и страха. Пока еще живой. – Не говори таких вещей. Не говори и не думай. Пожалуйста. – дрожащие жилистые пальцы прижимали кудрявую голову к своей груди, как на картине Репина Ильи Ефимовича «Иван Грозный и его сын Иван». Взгляд такой же как на полотне, полный ужаса и какого-то невнятного чувства дежавю. Зеленые глаза смотрели куда-то сквозь пространство, вырывая из памяти самые страшные произведения судьбы-злодейки, что забрала на тот свет так много друзей и просто коллег французского гонщика. Не приведи Господь это произойдет снова. Машина предает своего пилота, целясь носом, или любой другой своей частью в стену, гарантируя неминуемую гибель от полученных травм. А может и от огня или того хуже от неудачных попыток спасти пострадавшего, как это было с… не важно, Ален не хочет снова погружаться в тот мрак. Из тягостных воспоминаний Проста вытягивает мычание и другие нечленораздельные звуки. Из-под своих рук, Ален чувствует копошение, которое заставляет пошевелиться самому и опустить голову вниз. – Ален… Ален… А… - зов сменяется хрипами ужаса, а затем немым криком. Тело Сенны дрожит только сильнее, даже дергается, что делает его похожим на эпилептика, прямо как… – Что случилось, Айртон? Айртон! – Он опять там! – еле-еле и произносит мужчина, начиная вновь неистово рыдать и задыхаться, только сильнее зарываясь в объятия Алена, в надежде перестать чувствовать невидимый взгляд того, кто по его больному воображению скрыт в тени номера. С этой истерикой тяжело справиться без успокоительных уколов, которых естественно нет под рукой, а выбраться из гидравлического пресса объятий и позвать врача – невозможно, поэтому все, что остается Просту это только прижимать к себе Айртона, делая ему легкий массаж скальпа, и говорить что-то успокаивающее, что, естественно тот не улавливал. Сенна чувствовал руки на спине и голове, он чувствовал и нежные поглаживания, старался сконцентрировать внимание на них и всё-таки словить передаваемое ему спокойствие, однако, у него, естественно, ничего не получалось. Затем, мужчина почувствовал, как его голову поднимают с неистовым трудом и постепенно начал открывать глаза, кричащие об ужасе, который творился сейчас в голове. Зеленый океан беспокойства тут же приковал внимание, призвал из лужи отчаянья погрузится в соленые воды того безумного желания оказать помощь и заставить плыть по их течению. Айртон любил океан, любил все связано с водой и это можно было назвать его второй стихией, после гонок. Но больше всего он любил именно этот зеленый океан армянских глаз. Тоска и спокойствие пропитывали его насквозь, но сами очи вызывали только чувства блаженной любви. Ну или больной, потому что Сенна только так любить и мог. В случае с Простом, тем более. Ален замолчал. Больше ничего не нужно было говорить. В ход пошли тишина и руки, что легли на смуглые щеки, начиная поглаживать их. Тонкие большие пальцы обводили каждую веснушку, каждую точку на лице, скулу, складку. Наконец-то была создана нужная атмосфера умиротворения. Пухлые губы раскрылись в желании что-то произнести, но не прозвучало ни звука. Зато, внимание наконец-то было переведено на то чувство любви, которое разрывало сердце Айртона в данный момент. Его карии болота тревоги начали постепенно демонстрировать это. Сенне больше не хотелось плакать, а в голове не трезвонили мысли о том, что на них смотрят. Он, кажется, спокоен? Еще чуть погодя на лице начала появляться слабая, но тем не менее показательно нежная улыбка, а глаза приобрели немного сонный вид. Но на деле он не был сонным, нет, он отражал любое чувство кроме сонливости и какого-нибудь гнева. Там слов было гораздо больше чем в голове Айртона на данный момент. У него там ни мысли не крутилось. Улыбка стала чуть шире, показала заячьи зубки, которые добавляли в нее милоты и даже глуповатости, иногда. Они смотрели друг на друга так долго, наверное, впервые. Обычно, кто-то почти сразу отводил взгляд, не задерживался надолго, дабы не вызвать смущение или еще чего хуже – интерес прессы конкретно к этому моменту. Они ведь, падлы, всегда найдут за что зацепится, да? Это конечно могло продолжаться вечность. Как говорится: «бесконечность – не предел». Но у кое-кого всё-таки прорезался голос. – Впервые за эти полгода я чувствую себя таким спокойным. – Айртон ни на секунду не оторвал взгляда, говорил это, уставившись в любимые зеленые океаны, уже самостоятельно передавая свои чувства. Первым зрительный контакт разорвал Ален. Он завел правую руку снова в волосы, начиная поглаживать их и рассматривать, будто прежде никогда не трогал. Ну да, всё правильно, до этого за 10 лет им не предоставлялось момента, когда можно было так близко оказаться друг рядом с другом, да еще и в такой обстановке. А она была до невозможности интимной, но будто… не вызывала никаких вопросов и претензий? Ни Айртон, ни Ален даже не задумывались о том, что их чувства и действия, в которых оба сейчас прибывали, по сути, не позволительны для мира, в котором они живут. Сенна ведь сам едва ли не судился с Нельсоном Пике из-за обвинений в гомосексуализме. А что сейчас? Сейчас он смотрит на Проста так, будто готов посвятить ему весь остаток своей жизни. Он хочет сказать ему так много, но опять же, в голове нет ничего, что могло бы полноценно описать те чувства, что он испытывает сейчас. Сюда не подходило даже слово на букву «л», оно будто было слишком простым для таких сложных чувств. Единственным вариантом оставалось молчать, уложив голову на колени Алену, отвернувшись к окну, за которым брезжил рассвет. – Спишь? – где-то через минут 10, а может и больше, потому что за временем никто не следил, раздался шепот армянина. – Нет – ему ответили, на удивление, на пару децибелов громче, обычным будничным голосом. Значит, Айртон пришел в себя окончательно. По крайней мере хотелось наедятся на это. – О чем-то думаешь? Ответ последовал не совсем сразу. Прост уже успел подумать, что, наверное, зря спросил. – О тебе. – коротко, но это вызывает яркую эмоцию смущения на лице армянина. Бразильца, кстати, тоже. Девушкам ему всё-таки было как-то проще такое говорить. – Обо мне? Зачем думать обо мне, если ты можешь поговорить со мной? – Я не знаю, что говорить. – немного пожевав губы, Айртон перевернулся на спину и замер. Опять мысли исчезли. Зеленые океаны были такими нежными и тоскливыми. В них хотелось смотреть вечность. Наслаждаться компанией их обладателя еще сильнее. – Почему ты всегда помогаешь мне? Не помню, чтобы ты хоть когда-то говорил: «désolé, Ayrton, je n'ai pas le temps.». – эти слова значили «извини, Айртон, мне некогда, давай потом?» Сенна еле как вообще перевел это с английского на французский. Выделывается. – Особенно если я звонил тебе в слезах. Почему, Ален? – Потому что ты звонил мне. Я же не могу оставить друга в беде. Айртон снова, как и в начале, открыл рот, желая что-то произнести, но опять не пикнул, только шире улыбнулся, закрывая глаза. Солнце ударило тонким лучом в окно и отразилось на лице и волосах бразильца. Оно гладило его кожу своим светом, пока тонкие армянские руки снова стали поглаживать кудрявую голову. – Ты звонил мне всегда, когда начинались истерики, так ведь? – Да. – А почему… – Алена чуть-чуть перебили, потому что ожидали что такой вопрос будет следующим. – Не знаю. Но почему, то, если я думал о тебе, а потом слышал и твой голос, то мне становилось почти сразу легче. – голова чуть-чуть шевельнулась, прижимаясь немного плотнее к руке. – Я хочу, чтобы ты знал, насколько мои мысли заняты тобой! – только сказав это, Сенна подскочил и сел на колени перед Простом. Кроме спокойного смешка, тот ничего больше не издал. Солнце потихоньку поднималось, освещая комнату и ее обитателей всё больше. Уже несколько лучей игриво переливали каштановые большие кудри, а затем и смольные мелкие. В комнате снова повисла тишина, но ее создавало не отсутствие мыслей, а то, что губы как магнитом притянуло друг к другу и те слились в танце. Таком нежном и даже робким по началу. Им обоим было проще и привычнее целоваться с девушками, но друг с другом гораздо приятнее. Стоит ли вообще говорить о том, какое облегчение они почувствовали, наконец-то перестав прятаться от запретной любви? Мозолистая крепкая рука в веснушках медленно легла на щуплое плечо напротив, плавно переместилась к шее и так же аккуратно, с тонной нежности в движениях, забралась меж мелких кудрей. Подсознательно, Айртон, с каким-то детским любопытством, всегда мечтал это сделать, запустить туда пятерню и может даже растрепать волосы, играясь. Потому что Ален со своей прической напоминал барашка, а это забавляло. Постепенно они отстранились друг от друга, тут же возвращая зрительный контакт. Он был для них гораздо важнее и значимее простых трех слов, которые обычно все говорят друг другу после такого. Ален произнес их у себя в сердце еще на подиуме в Австралии прошлого года, а потом отдал Айртону всё что можно было уже в Берси. – Зеленый – мой любимый цвет. Ты знал? – Разве не желтый? – Зеленый. – Сенна качнул головой и ему, от чего-то вновь захотелось плакать, уже от радости. Но он замер, когда увидел тонкие ручейки слез на лице напротив. – А-Ален?… – Не стартуй сегодня, прошу тебя. – Нет... ты ведь знаешь, что я должен. И Прост знал это. Знал прекрасно и от этого становилось только больнее. Теперь он тоже начал чувствовать приближение чего-то страшного. Страх поселился и в нем, сжирая изнутри. Они оба прижались друг к другу, падая на мягкие простыни, как в последний раз, еще не зная, что это и правда их первый и последний раз. Их блаженную тишину, пропитанную смесью любви, умиротворения и чего-то еще недостижимого, понятного только им самим, разрушает будильник. Противный звук символизирует о том, что им придется отпустить друг друга, расстаться. Но до какого времени? Айртон вот вообще не хотел подниматься и только сильнее сжал хрупкое тело французского гонщика, как будто тот упорхнёт словно бабочка, если его выпустить из рук. Но Ален приподнялся сам. Зеленые океаны смотрели в карии болота и призывали всё-таки встать с кровати и начать новый день. Надо было двигаться дальше, не останавливаться в той среде тоскливой любви, что они сами себе создали. Всё равно вернулись бы туда вечером, потому что вдвоем им было куда лучше не только на трассе и подиуме, но и в обычной жизни. С трудом кровать была покинута. Ален ушел первее, быстро и как бы извиняясь, целуя Сенну в губы перед выходом. Прост не увидел той воодушевленной и ребяческой улыбки, с которой на него смотрели в след, но прекрасно чувствовал весьма радостный взгляд и этого было достаточно чтобы лишить себя остатков волнения. Теперь у них разный вид деятельности, но в одном месте. Айртон прибывал во всё еще в привычной среде гонок. Он приводил себя в порядок, делал то, что и обычно, но окружающая гнетущая атмосфера после вчерашнего, возвращала его в пучину тревожных мыслей, которые начинали мешать. Нужен Ален. Он нужен сейчас как воздух, как глоток воды, которым можно запить успокоительные. Нужен здесь и сейчас. А еще лучше, если он будет рядом всегда. Сенне как раз пришла в голову весьма своеобразная идея как сделать так, чтобы не только он желал встречи в паддоке перед гонкой, но и его стали искать в ответ. Комментируя для ТF1 круг в Имоле во время WarmUp, Айртон сквозь рев мотора произносит в эфир: – Pour Alain... Hello to my dear friend Alain. I miss you, Alain... – «Для Алена...– он начал на французском – Особый привет моему дорогому Другу Алену. Мне тебя не хватает, Ален...» В программе Auto-Motor на ТF1 эти слова вместе с целым миром слышит Прост. Как на зло к нему вернулось то чувство, с каким он смотрел на Айртона, после их поцелуя. Это ощущение приближения чего-то очень страшного, того, что перевернет мир Алена, только нарастало, пускало корни глубже. Надо найти Айртона. Армянин спускается к боксам, едва ли не бежит по паддоку, весь прибывая в тревожности. Он оглядывается, надеется, что Сенна сейчас где-нибудь поблизости и, желательно не занят. Но нет, Ален находит его за беседой с инженером Дэвидом Брауном. Нельзя беспокоить гонщика в такой момент – и Ален вынужден уйти, правда, поймав полный симпатии взгляд Айртона. Мягкая улыбка в ответ тронула тонкие губы французского гонщика в отставке. Айртон освободился спустя буквально несколько минут, но как на зло на этот раз был занят уже Ален. Говорил с президентом Рено Луисом Швейцером. Нельзя тревожить босса и подчиненного в такой момент... Да что ж такое-то? Ничего не остается кроме как уйти в мотор-хоум, дабы перекусить и постараться успокоить свои мысли самостоятельно. А ведь подожди он еще чуть-чуть, то успел бы перехватить Проста, прежде чем он ушел бы в автобус Рено, что находился ну вот буквально напротив. Их разделял от силы метр! Зато вышли они одновременно, сразу цепляясь друг за друга глазами. Правда, пока они были внутри, их время на важный и такой нужный диалог вышло. Гонка совеем близко и всё что они успевают, это сказать парочку слов, улыбнуться друг другу, при этом не разрывая взгляда, как обычно. Нужно напомнить, что был для них важнее всего? – Зайдешь ведь после гонки? – первым спрашивает Айртон. – Обязательно. Надеюсь, мы будем отмечать твою первую победу в сезоне. – у Проста вырвался легкий смешок. – Выиграешь ведь гонку? – Обязательно. – пришлось соврать. Айртон понимал, что ничего он не выиграет и скорее всего, даже подиум ему не светит. Очередной сход? Они сказали друг другу все, не обменявшись и десятком слов. Они разделили это мгновение друг с другом... Спустя час произошел этот самый сход, о котором и думал Сенна. Сход фатальный, последний. Айртон погиб в 14:17, врезавшись в бетонную стену поворота Тамбурелло на скорости 211-218км/ч, что было выяснено в ходе следствия. Спустя минуту прибыли медики, а спустя еще две, гонщика, извлекли из машины, предварительно сняв шлем. Однако, в момент удара, переднее правое колесо, оторвавшееся вместе с рычагами подвески, нанесло ему смертельные травмы. Фрагмент подвески проткнул визор шлема и нанёс тяжёлую проникающую на 3-4см травму черепа над правым глазом, одновременно разорвав височную артерию. Сенна потерял много крови. Вместе с этим, удар отбросил его голову на противоположный подголовник, вызвав не менее тяжёлые травмы – множественные переломы в основании черепа. Под руководством Сида Уоткинса медики выполняют операцию по очистке дыхательных путей, проводят трахеотомию, останавливают кровотечение и фиксируют шею. У Сенны появился слабый пульс. Врачи сделали свою работу, но понимали – мозг гонщика не подаёт признаков жизни. 14:32: Айртона загружают в медицинский вертолёт, который направляется в госпиталь «Мaggiore» в Болонье. 14:38: В полёте у Сенны останавливается сердце. Но усилиями сопровождающих врачей его удаётся запустить. Разбитую машину Сенны доставляют в закрытый парк. Сотрудники «Williams», вопреки правилам FIA, забирают из машины «черные ящики», при содействии Чарли Уайтинга, приказавшего техническому комиссару Снять и передать их механикам. 15:00: Айртон Сенна доставлен в госпиталь. Сканирование подтвердило серьёзность повреждения головного мозга. Нейрохирург, осмотревший Сенну, опроверг необходимость операции. 15:10: Сердце Айртона вновь остановилось. Врачи снова запускают его и подключают тело гонщика к системе искусственного жизнеобеспечения. 16:30: Главный врач госпиталя Мария Тереза Фиандри зачитала клинический бюллетень, в котором сообщалось о серьёзной травме мозга, геморрагическом шоке и глубокой коме Айртона Сенны. 18:05: Фиандри зачитала следующий бюллетень, сообщив, что Сенна клинически мертв, а работу сердца поддерживает лишь аппарат жизнеобеспечения. 18:37: Сердце Айртона остановилось, и врачи больше не стали его запускать. 18:40 Мария Тереза Фиандри объявила, что Сенна мертв, а официальным временем смерти следует считать 14:17, когда мозг гонщика погиб, в результате удара.

(Оригинальный текст: «Чёрный уикенд» Формулы 1 | Гран-При Сан-Марино 1994 с канала Дневник Шумахера)

Зеленые океаны широко распахнулись и в ужасе впились в страшную картину на экранах. Прост мгновенно подскочил, не обращая внимания на обеспокоенные и некоторые раздраженные взгляды рядом. Кто-то не понял такой яркой реакции Алена. Тело окаменело от боли, ужаса и бессилия, пока взгляд метался по повтору и показывал, как сине-белый болид с двойкой на носу, сорвавшись с макушки Тамбурелло уходит в стену. Еще пару раз FOCA повторила эти кадры и Прост не выдержал. Дрожащим голосом тот извинился и покинул кабинет, прикладывая руку ко рту. На ватных ногах, периодически хватаясь за стены и поручни, еле дыша, он кое-как убрался подальше от людей, хотя по пути его уже пытались схватить журналисты. Не до них, вообще не до них, когда горло рвет от кома, когда на грудь давит неимоверная боль. Он знал, что произойдет, они оба знали это. И осознание этого кололо сердце только сильнее. «В Имолу, в тот уик-энд, когда он исчез, я приехал в субботу вечером. Утром в воскресенье, услышав его привет, встревожился. Мы виделись несколько раз, разговаривали днем, потом в самый канун гонки, на стартовом поле. Он был не таким, как обычно. И так странно обернулся ко мне, когда я уходил...» – вот что Ален скажет, но гораздо позже. Дверь фургона хлопнула и по ней тут же скатилось хрупкое, дрожащее тело. Крик застрял в горле, Прост не смог издать ни звука, он рыдал безмолвно, хватаясь за волосы и сжимая их. Он чудесно помнил, как утром туда вплетались мозолистые руки, как они гладили и по-детски изучали кудри. Айртон в целом часто напоминал ребенка. Капризного, эгоистичного, из-за этого его часто не понимали, но это делало Сенну – Сенной. Он особенный, он так себя позиционировал и за ним и правда закрепился такой статус. «Ничто не помешает Богу любить меня» Бразилец так часто говорил о своей религиозности, что было весьма странно если вспоминать о его поступках, но именно сейчас Алену не хотелось вспоминать. Он помнил только то, что эти странности создавал не просто сложный характер или какое-то не правильное воспитание, а то, что происходило у 3-х кратного в голове. Помнил те нарушения, которые кто-то оправдывал, говоря: «Он послан Богом!», «Он гений!» Да, гений, никто не спорит, но у гениев тоже есть куча отклонений. Это было видно по Айртону, если вы знаете его, если вы заглянете глубже в его личность, туда, под маску идеального гонщика, сына, идеального мужчины, вы поймете, что он не тот кем являлся, кем выставлял себя в прессе. Подумайте о нем не как о пилоте, а как о человеке в конце концов! Ален думал о нем, о их истории. Вспоминал всё что подкидывало страдающее сознание. Их все самые лучшие моменты, которые теперь отдавали болезненное тепло в груди. Прост понимал, что Сенна важен для него, важно их соперничество, их стычки на трассе и вне. Это создало их, без этого всего они бы не стали теми, кем являются сейчас. Ну… Айртон уже, являлся. Айртон… такой Айртон. И в этом всем, в своих странностях, в своем непостоянстве, в слезах, в приступах истерики и психозах он был по-своему прекрасен. Для Алена так тем более. Они ведь только-только смогли отпустить предрассудки и признать любовь друг к другу не просто внутри себя, а еще и показать ее, сказать о ней в поцелуе. Сенна хотел, что бы Прост был всегда рядом, столько думал о нем, жить не мог без него. Он был буквально зависим от армянина как от наркотика, о чем сам говорил. Но теперь это все переходит к Просту. Теперь он еще сильнее осознает, насколько же бразилец был важен для него. Так же важен как… Фургон всё-таки наполнился волной рыданий. Ален вспомнил еще одного человека, с которым сравнивал Айртона. Теперь в его жизни нет их обоих. 5 мая 1994 года. Сан-Паулу. Мемориальный центр Морумби. – Мы примирились с тем, что мы – разные. И перестали переделывать друг друга. Мы были необходимы друг другу, друг без друга мы никогда не стали бы тем, чем стали, наши карьеры были бы совсем иными. Мы любили быть соперниками, спорить, обожали наши пикировки, потому что всегда оставались друг для друга тем, кого непременно нужно превзойти. А однажды сделали открытие: мы – одно целое, и один не может жить без другого. Мы были противниками, но всегда оставались очень близкими друг другу людьми. Я горд, что нам довелось соперничать. Десять лет это было: Сенна – Прост, Прост – Сенна. Айртон – единственный, кого я бесконечно уважал на трассе. Я уверен, мы были бы вместе и в будущем. А теперь... Все, что в моей жизни было связано с ним, зачеркнуто. И в память о нем, в знак нашей взаимной верности я никогда больше не сяду за руль Формулы-1. Айртон был моим единственным соперником. И другого не будет – это были слова Проста. Они сразили всех присутствующих наповал. Слишком уж тяжело было слышать это. А потом, в декабре, снова был предрождественский Париж. Снова – картинг в Берси. Только – без Айртона. Когда в шумном и суетливом паддоке, дрожавшем от смеха и возни пилотов, появился Ален, на мгновение повисло молчание. Прост был одет, как и год назад – тот же синий комбинезон с черной полосой через грудь, только без единой рекламной наклейки. На нем было лишь три надписи: «Рено» – на левом плече, «Прост» – где-то возле пояса. И – на правом рукаве – алый росчерк в форме латинской буквы «S» на белом фоне с именем внизу: Сенна... За несколько минут до начала соревнований зал Берси утонул во тьме. Под потолком вдруг зажглись сотни алых дымных факелов – как свечи в храме. Зазвучала размеренная тихая музыка – и высокие женские голоса. А потом – другой голос. Прост говорил очень тихо, так, как говорит всегда, но его было слышно во всех уголках громадного зала. Он говорил простые слова, но люди вокруг меня плакали. «От имени тех, кто предан скорости, я посвящаю этот вечер Айртону Сенне. Год назад он был здесь, с нами. Был потому, что, как и мы, до конца отдавал себя страсти, которая заставляет продолжать, даже когда теряешь друга. Вечер в память о дружбе». Я тогда услышала в его словах другое. Но даже представить себе не могла, что когда-нибудь получу подтверждение своей правоты. Но я его получила. В мае этого года на французском телевизионном канале Canal был показан фильм «Формула-1: великое десятилетие». Вот слова оттуда. – Мы виделись за пределами автодромов, хотя это бывало редко. Он умел быть таким притягательным... Когда мы, бывало, искали друг друга, звали, чтобы повидаться, поговорить, он совершенно открыто признавался, что скучает без меня, что хочет, чтобы я всегда оставался рядом. Я даже думать не смел, что такое можно произносить вслух! Как-то иначе дать понять, почувствовать, но вслух... А он не боялся. (...) Да, я сильно его люблю. Мы всегда уважали друг друга, иногда – ненавидели. И – любили... В этом особая утонченность наших отношений, которую мы оба признавали и, которая была так трудна, практически недопустима в том мире, в котором мы оба жили. Не считая беззастенчивого вмешательства прессы, она была тяжела и потому, что мы все-таки были очень разными и, несмотря ни на что, все же плохо ладили, не строя на сей счет никаких иллюзий, ни он, ни я. Это были фантастические годы, очень трудно переживаемые нами. Это была красивая война между двумя личностями, между двумя мужчинами, между двумя... Богами почти, если так можно выразиться! Но мы не могли жить этой войной, этой битвой только на трастах, только в некоторых, часто показных для прессы эпизодах. Мы жили ею ежедневно, ежечасно. Господи, как это было невыносимо тяжело! А сегодня это стало ... Почти поэтически прекрасно, я бы сказал. Что, не так? Это стало фантастикой. Никогда раньше мы не были так близки друг другу, как в самом конце. И сейчас становимся все ближе и ближе... Ален говорил с удивительным выражением какой-то виноватой нежности в глазах. И – в настоящем времени. А когда автор фильма Пьер Жуве мягко поправил его, замолк, а потом улыбнулся – Да... но я не могу говорить иначе, потому что для меня все живо. И все продолжается.

(Оригинальный текст:Сенна vsПрост. Испытание на разрыв часть III – Окончание. Очерки Ольги Линде)

Будильник звенел уже несколько минут. Надрывался, выполняя свою работу. Он так-то должен быть выключен, но был случайно уронен с тумбы исхудавшей рукой. Разбился. Однако того, кто это сделал это не волновало. Зачем он ставит их, если не спит всё равно? Достаточно повернуть голову, проверить что на часах уже 10 утра и понято что надо бы подниматься, заняться минимальной уборкой, которая планировалась месяцами, позавтракать, привести себя в порядок. Но на это всё не было никаких сил. Так Ален Прост пролежал еще час. Потолок не очень занимательная картина, но кроме него ни на что смотреть не хотелось, а вокруг так тем более. Там было то, чем зачем-то постоянно уничтожал себя Ален. Зачем он только повесил столько фотографий на стены? Зачем ему то, что убивало его морально каждый раз, стоит только обратить на сих свой взор. Но снять их не поднималась рука. Мужчина замирал каждый раз, смотря в карии глаза за стеклом. Каждый раз в зеленых океанах появлялась боль, тоска, их начинали заполнять слезы и, как только рука тянулась к изображению, вспоминая какими мягкими были веснушчатые щеки в жизни, Ален тут же уходил, сбегал от воспоминаний и вытирал дороги слез. Но не сегодня. Сегодня был особенный день. – Знаешь, я всё еще надеюсь, что это всё – сон. Ты выиграл гонку, мы встретились и провели вместе вечер. Прошел целый год Айртон, а я всё еще надеюсь. – океаны прикрылись веками, а тонкие губы коснулись холодного стекла. – если ты слышишь… я хочу, чтобы ты знал, насколько часто я думаю о тебе. Вернись ко мне. Я хочу бы ты был рядом всегда. Тишина. Тяжелая, постоянная. Ее не нарушало ничего, ни рыдания, ни всхлипы, ни громкое дыхание. И так бы она и стояла, если бы сзади сгорбленной страдающей фигуры не раздался удар чего-то тяжелого о пол. Прост ту же обернулся, испуганно раскрывая слезящиеся глаза. Каков же был его ужас, когда перед собой он увидел упавший желтый шлем.