В кромешной темноте

Это была ничем не примечательная пасмурная среда. Самый незаметный и быстропроходящий день недели, словно его вовсе и не существовало.  Я довольно рано вышел из квартиры, дабы немного прогуляться и подышать. Ах да, ещё я планировал зайти к Глебу. Натянув капюшон почти до самого носа, чтобы ни одна фанатка не смогла узнать в моём угрюмом виде Вадима Самойлова.  Я стремительным шагом направился по московской пыльной улице, стараясь прикинуть какой путь лучше выбрать, чтобы не попасть в человеческую толпу. Такая она - популярность.  Две недели назад, пока у группы был тур, Глебу пришло известие, что от него ушла жена, забрав с собой сына. Для брата это было ударом.  Ну а кому было легко? Мы с ним на пару уже несколько лет не слезаем с наркотиков и алкоголя. Какая нормальная жена это выдержит? Я могу понять Таню: брат был далеко не идеалом, а его скверный характер и постоянная надпись выжженная на лбу «мне хуёво, не трогайте меня» подливали масла в огонь.  Как я успел выразиться: для Глеба это было ударом. Если до этого он держал относительно стабильные отношения с алкоголем и наркотиками, то после таких известий — сорвался. С горем пополам, отыграв последние концерты в нескольких дальневосточных городах, я вызвал брата на разговор.  **** — Глеб, послушай, это не дело  — И ты туда же.. — Не ёрничай, просто послушай. На этом жизнь не заканчивается. Надо двигаться дальше, а не закапывать себя ещё сильнее! Ты давно в зеркало-то смотрелся?  — Какая разница? Вадик, ты понимаешь, что мне хуёво. В чём проблема? Я пишу песни, играю концерты, что ещё от меня требуется? Почему бы тебе просто не оставить меня в покое.. — Хватит! Ты себя вообще видел? Неделю ходишь обдолбанный, с иглы не слезая, аж смотреть тошно.  — Ну так не смотри! — Прекрати! Ты не понимаешь, что я беспокоюсь о тебе?  — Да отвалите вы со своим беспокойством! Я ужасен, Вадик.. От нормальных жёны с детьми не убегают.. — Глеб.. — Да что Глеб? Я двадцать семь лет уже Глеб! — Перестань вести себя, как ребёнок! Если один раз оступился - вставай и иди дальше.  — Ой, как ты заговорил. Сам со своей Настюхой в запое месячном, а меня ещё учит. Ты на таком же дне, как и я.  — Замолчи! Тебя это не должно касаться! Ясно тебе?  — Да пошёл ты, Вадик! **** Ссора была не значительная. Таких между нами были сотни, но что-то после этого переломилось. Я чувствовал себя уродом. Ведь брат нуждался в моей поддержке, а я, как последний мудак, стал упрекать его о наркотиках, хотя сам же и принёс их в свою и брата жизнь. Такие наши тяжёлые девяностые.  А теперь Глеб не отвечал на мои звонки. Такое в нашем с ним опыте уже было. Он дулся на меня. Долго дулся, пока я сам не приходил мириться. Наши примирения заканчивались двумя исходами: первый - когда я с ним разговариваю, и он соглашается, почти не ёрничая, и второй - когда я тоже с ним разговариваю, но он старательно игнорирует мои слова, только усмехаясь. Тогда уже нервы сдают у меня. Нет, я не сторонник насилия. Не в коем случае. Просто мой младшенький, за частую, бывает таким невыносимым, что хочется хорошенько вдарить ему по кучерявой головушке. Конечно же я нашёл альтернативу. Брата я никогда не бил, но вот практику с полосканием его в ванной применял. Это было обычным циклом: он выводит меня из себя, когда все слова заканчиваются и начинаются стремительные действия, я хватаю его за шкирку, тащу в ванную, открываю кран и наклоняю его голову под сильные струи воды. Глеб ругается, бьётся, сопротивляется, но через какое-то время обмякает в моих руках, принимая поражение. Мне становится его жалко и я отступаю. Он весь такой мокрый и дрожащий, больше похожий на продрогшего кота, чем на моего нахального младшего брата. После всего этого я сам обнимаю его, крепко прижимая к себе. И он жмётся, прям как в детстве, когда перебирался ко мне в кровать, дабы спастись от тёмных теней, вселяющих страх в маленького мальчика.     Наконец я добрался до нужного дома. Поднявшись на, ничем не примечательный, этаж, я постучал в обшарпанную дверь. Никто не отозвался. Возможно ушёл, но стоило удостовериться. Я достал из кармана связку ключей, чтобы найти нужный. Противный щелчок замка эхом разнёсся по подъезду, и я смог войти внутрь. Обстановка в квартире мне сразу не понравилась. Нет, я кончено знаю, что Глеб не любитель уборок и тому подобного, но чтоб так.. Повсюду валялись разбросанные вещи, какие-то бутылки и пустые пачки сигарет. Жуть.  — Глеб? — позвал я брата, но никто мне не ответил. Я напрягся. Почему-то было не по себе находиться здесь. Я не мог объяснить такое состояние.   Я медленно стал добираться до комнаты брата. Первое, что я увидел было множество исписанных и исчирканных синей ручкой листов. По всей видимости это были стихи. Полностью зайдя в комнату, я замер. На полу сидел Глеб. Голова его была закинута на диван, а сама поза была неестественна. Я стоял по ощущениям минуты две, просто смотря на брата. Только потом мой взгляд упал на лежащие рядом шприцы и я сразу всё понял.  — Глебка! Я подбежал к брату, падая перед ним на колени.  — Глебка, слышишь меня?!  Я взял в свои руки голову брата, которая, как мяч, упала в них. Его веки были закрыты, а кожа лица была бледная, как у мертвеца. Я трясущимися пальцами касаюсь сонной артерии, стараясь унять дрожь. Выдох. Пульс был, но очень слабый.  Я в панике вытаскиваю телефон из кармана и набираю номер. Моё тело трясло так, что руки не слушались, но я смог найти нужный номер.  — Да? — Сань.. Сань тут Глеб он.. он.. у него пульса нет почти! Я..я пришёл.. а он лежит и не двигается!.. — я слышу, что мой голос почти кричит, но я не мог сейчас его снизить.  — У него губы синие? — голос Козлова дрогнул, но не растерял нужного медицинского самообладания.  Я метнулся к брату.  — Да.. да синие.. Саш, он же.. он.. — Спокойно! Дыши ровно. Я вызову скорую, а ты попробуй искусственное дыхание. Жди, я сейчас приеду. — С этими словами он отключился.  Отбросив телефон на диван, я вернулся к Глебу. Он всё также лежал, не подавая признаков жизни. Я зажмурился, пытаясь прийти в себя. Мысль о том, что вот сейчас я могу его потерять, заставила сердце замереть.  Я глубоко вздохнул, пару раз ударив себя по щекам, чтобы взять себя в руки. Аккуратно переложив Глеба на ковёр, я навис над ним, не решаясь сделать то, что говорил Саша.  Было страшно, но я не мог объяснить почему. Почему сейчас я не могу прикоснуться к губам брата, когда делал это уйму раз? Что же сейчас со мной? Адреналин бил в моих висках и я наконец смог пересилить себя. Я лёг рядом с Глебом, придерживаясь на локтях. Одной рукой раскрыв рот, другой зажав ему нос, я принялся вдыхать в него кислород.  Я смотрел в закрытые веки, еле сдерживая слёзы понимая, что если остановлюсь, то это будет наш конец… — Пожалуйста, — шепчу я, переводя дух, — ты не можешь.. Я снова дышу в него, надеясь, что это поможет. Снова прикасаться к пульсу было страшно. Я дышал и дышал в рот младшего брата. Самому уже не хватало кислорода, но в этот момент я был готов отдать весь воздух, что был у меня.  Это длилось сорок пять минут. Строк пять блядских минут я пытался спасти брата от клинической смерти.  Я не услышал, как в квартиру зашла скорая. Понять, что помощь прибыла я смог только тогда, когда меня схватили за плечи и оттащили от Глеба. Вслед за скорой зашёл Саша. Он хлопнул меня по плечу, ничего не сказав. Врачи что-то делали, вкалывали и смотрели, но я этого почти не видел. Голова жутко болела, перед глазами все плыло, а руки до сих пор дрожали от страха за единственного родного брата.  — Мы сделали что могли, — словно ножом вырезанные слова прозвучали совсем рядом, но будто через меня. — Передозировка слишком высокая.  — Мне очень жаль, Вадик, — Саша положил руку на моё плечо.  Я не ответил ни на слова друга, ни на слова врачей, которые заворачивали бездыханное тело моего Глеба в чёрный мешок. Меня будто парализовало. Я стоял, даже не дыша, будто робот, смотрел, как два санитара выносят тело из квартиры.  Саша повёл меня следом, но тело отказывалось меня слушать.  И тут в моей голове что-то щёлкнуло.  Я только сейчас осознал, что произошло, будто последний час здесь находился не я. Точнее я, но только моё тело, а душа летала где-то неподалёку. Невероятной тяжести груз боли свалился на меня, и я почувствовал, как защемило в моей груди.  — Как? Вы же, чёртовы врачи, должны спасать людей из любых состояний! — заорал я на весь подъезд, когда все почти вышли на улицу.  — Почему вы не можете ему помочь?! Почему…. — Вадик, сердце.. сердце, оно просто не выдержало, — голос Саши звучал совсем рядом. — Мне очень жаль.. Я зажмурился, а перед глазами, словно плёнка, переключались картинки прошлого, в котором был Глеб, живой Глеб… Я сорвался.  — Вы не можете! Нет! Ещё можно что-то сделать! — Я рванул за санитарами, которые несли тело в машину скорой помощи, но меня за руки схватили врачи, оттаскивая к лавочке возле подъезда.  — Он не мог… Не мог!  Голос был обречённый, сломанный. Я закрыл лицо руками, пытаясь успокоиться, но ничего не выходило. Как я мог успокоиться, когда на моих глаза умер самый важный, родной и любимый для меня человек?  Я последний раз поднял взгляд на мешок и мои глаза расширились. Мне показалось. Нет. Он шевелится.  — Стойте! Он шевелится! Живой!  Мужчины остановились. И действительно, мешок зашевелился.  — Блять, да он живой! — воскликнул один из санитаров.  — Опустите, опустите его! — закричал я, подбегая к ним.  Они опустили носилки на землю, а я рухнул рядом, не заботясь, что рассёк в кровь колени.  — Глебка! Живой! — счастью моему не было предела, когда, открыв мешок, на меня посмотрело два мутных голубых глаза.  — Слава богу.. — выдохнул я, поднимаясь, и тут же почувствовал, как земля уходит из под моих ног, и если бы не врачи, то рухнул бы рядом с Глебом.  Дальнейшие события я помню смутно. Глеба увезли на скорой в неотложку с передозом, а меня напичкали успокоительными и дали нашатырь.  Более менее придя в себя, я, ни секунды не думая, поймал такси до больницы. Саша, несмотря на протесты, поехал со мной.  В палату меня не пустили.  — Молодой человек, ещё нельзя, — молоденькая медсестра остановила меня возле самого входа.  — Я могу подождать здесь? — с надеждой в голосе спросил я.  Она, оглядев меня с ног до головы, перевела взгляд на, стоящего сзади меня, Сашу и кивнула.  Саня немного посидел со мной и ушёл по своим делам. Я не настаивал ему оставаться. Мне нужно было остаться одному и подумать.  Спустя несколько часов долгого ожидания меня наконец пустили в палату. Прямо у самого входа меня остановил врач. Усатый дяденька лет пятидесяти.  — Ну что, Вадим Рудольфович, я вас поздравляю. Удивительно, как ваш брат, после такой дозировки и клинической смерти смог выкарабкаться. Чудо какой-то. — Я наигранно улыбнулся.  — Берегите его, — он похлопал меня по плечу и удалился, оставляя нас наедине.  Я вошёл в палату. Глеб лежал на белой кровати, укрытый таким же белым одеялом. Его глаза были закрыты, а лицо выдавало спокойствие. Я облегченно выдохнул, улыбнувшись, присел на, рядом стоящий, стул. Дыхание Глеба было ровным. Я положил свою ладонь поверх ладони брата, немного сжимая её. Тот, словно почувствовал моё прикосновение, немного приоткрыл глаза.  — Знаешь, как ты меня напугал, — шепчу я одними губами, глядя прямо на него.  Он долго смотрит на меня, ничего не говоря. Глеб пытается встать, но я останавливаю его, бережно кладя ладонь ему на грудь.  — Зачем Глеб? — спрашиваю я его, не разрывая зрительного контакта.  Брат растерянно посмотрел на меня.  — Вадь, прости.. Я просто.. мне  было так плохо и я.. — он замолкает, переводя взгляд на свою руку. — Я на дне, Вадик, и не знаю, как из него выкарабкаться. Понимаешь? Не знаю!  Глеб обхватывает руками свою голову, откидываясь на подушку.  Я вздыхаю, прекрасно понимая о чём он.  — Глеб, мы выкарабкаемся, слышишь, выкарабкаемся! — я подсаживаюсь ещё ближе, чувствуя на себе родное дыхание. — Мы победим их всех.  Глеб кивает, одаривая такой искренней и долгожданной улыбкой, которую я не видел несколько месяцев.  Он наклоняется к моему лицу так, чтобы я мог услышать его шёпот.  Его сухие покусанные губы соприкасаются с моими.  — Я люблю тебя, — выдыхает он, отстраняясь.  Я взъерошиваю ему волосы, как когда-то давно делал это в детстве, и целую его в щёку со словами: — И я тебя люблю, братишка.