Прости

Перепалка в пьяном бреду с итальянцем была явно лишней. Но понял Николас это слишком поздно — именно в тот момент, когда грудь пронзила острая шпага. Он почувствовал адскую боль — такую, что перед глазами потемнело. И дело было не только в физической ране: эмоции били через край, смешиваясь с мучительной болью. Он помнил, как в детстве сломал руку. Казалось бы, всего лишь перелом, но боль была такой сильной, будто конечность оторвали или отрезали. Отец тогда пришёл в ярость. Ему явно не нравилось, что старший сын покалечил себя по глупости. «Пытался достать книгу? Бред!» — бросил он тогда. Сколько себя помнил Америка, он никогда не чувствовал отцовской любви и поддержки. Это больше походило на дрессировку: за провал — игнорирование, за успех — скупое одобрение. Ему часто казалось, что отец любит Канаду — Хьюстона — больше: потому что тот преуспевал в учёбе, потому что был симпатичнее, потому что держался спокойнее? Эти вопросы мучили Ника в детстве. Но сейчас он понимал: всё было проще. Отец просто спокойно относился к спокойному ребёнку и грубо — к проблемному. А сейчас Ник лежал на кровати в больничном крыле дворца Королевства Италии с ранением в груди. Вспоминая момент, когда шпага вонзилась в него, он удивился: отец отреагировал иначе, чем обычно. На его лице читался… страх? Он испугался? Неужели он всё‑таки любил Америку? То, как Великобритания пытался помочь — зажимал рукой рану, чтобы остановить кровотечение, — и как ласково называл его: «Мой хороший», «Мой родной», «Сынок»… Неужели, чтобы получить от отца ласку, нужно было всего лишь сильнее покалечить себя? — Америка, — раздался голос. Молодой страна снова поднял взгляд на русскую. Та стояла в своём прекрасном одеянии: белоснежная рубашка с длинными рукавами, брюки, заправленные в туго натянутый корсет. На белых перчатках ещё виднелись следы крови раненого. Волосы были собраны в уже растрёпанный пучок. Постучав пару раз каблуком чёрных сапог по полу, она присела на край кровати и сняла перчатку с правой руки. — И в кого же ты такой защитник? — с иронией спросила империя. Она повернулась к юноше и нежно прикоснулась пальцами к его бледной щеке. — Мой дорогой мальчик… Прости, что дала тебе эту шпагу. Это была моя ошибка. — Нет, конечно! Я сам виноват. Напился, хотя знал, что не стоит, — и вот, натворил делов, — Америка прикрыл глаза, наслаждаясь лаской «матери». Ему так нравилось ощущать себя важным, любимым… Российская империя — Анастасия — стала для него настоящей матерью. Да, глупо, но с первой встречи Америка почувствовал ту самую защиту, которую должен ощущать ребёнок рядом с родителем. Они проводили столько времени вместе! Частенько РИ забирала его к себе и учила чему‑то новому: фехтованию, игре на пианино, шахматам, да даже банальному шантажу и психологической манипуляции. Они стали зависимы друг от друга. Ради того, чтобы показать «матери» свою силу, Америка решился пойти против отца. Потребовал независимости. Воевал с ним. И благодаря упорству, которое заложила в него Империя, он добился своего — стал независимым. Но именно в этот момент, когда Америка получил полноправное правление, у РИ появился её «родной» ребёнок — будущий преемник. Это так ранило молодого американца, и скрывать свою ревность он не стал. Ник доверял матери, знал, что она не осудит его. И она не осудила. Приняла и даже поблагодарила — за то, что Николас доверяет ей настолько, что не стал скрывать такие важные чувства. Для неё это было очень важно. А сейчас идёт гражданская война. И страх подступал не только к Америке — он охватывал и Великобританию. Ведь он любил русскую всем сердцем, скрытым ото всех подальше, под ледяной оболочкой. — Ники, мне нужно, чтобы ты кое‑что мне пообещал, — сказала Анастасия. Блондин слегка удивился — он никогда ещё не давал обещаний самой Империи. — Никогда не иди против моего сына. — Что? О чём ты? — это обещание напрягало его. Если просят о таком, значит, что‑то серьёзное должно произойти. — Ты должен понять. Война красных и белых приближается к финалу, а значит, приближается и мой финал, — она говорила об этом так спокойно, будто от этой войны не зависела её собственная жизнь. — Я хочу лишь уберечь Владислава от твоего вспыльчивого характера. Я знаю, ты пытался его принять, и, возможно, возненавидишь. Но прошу, не стоит. Ему придётся это сделать — хочет он этого или нет, не важно. — Нет! — перебил её американец. Глаза его начали наполняться слезами. — Как ты можешь просить меня обещать такое?! Я не хочу! — боль в груди смешалась с болью в сердце. Он не мог это принять. — Пожалуйста, давай найдём другой способ, прошу. Мы можем найти его. Давай ты будешь жить у отца или у меня… Анастасия продолжала смотреть на бедного ребёнка с такой нежностью, будто и впрямь любящая мать. — Полно. Я уже много правила. Хватит, — прошептала она, целуя Ника в лоб. — Нет! Я не позволю! — он схватил мать за руку. — Я не позволю им сделать тебе больно! Я не позволю ему сделать тебе больно. Неужели он готов убить тебя?! Ты его буквально спасла от смерти, а он так оплачивает тебе? — Аме… — Не позволю! — слёзы уже скатывались по щекам. Он не был готов отпускать её. Не готов проститься. — Аме! — повысила голос девушка, заставляя американца замолчать. — Скажи: я для тебя важна? — Что за глупый вопрос? Конечно! — Тогда пообещай. Обещай, что не навредишь ему. Обещай, что будешь помогать. И никогда не пойдёшь против него. Америка не мог. Ему было страшно — страшно потерять родного человека, который готов променять свою жизнь на революцию. «Она любит его сильнее? Она любит этого… этого коммуниста больше меня? Он ведь предаёт её, а она даже не пытается его остановить. Почему? Почему она бросает меня? Почему требует от меня такого обещания? Не могу…» — Прости. Я не могу такого пообещать. Империя дрогнула. Она понимала, что США будет сложно такое пообещать, но всё же… Неужели он не хочет даже попытаться? «Ники, я думала, что ты примешь мой выбор, как и твой отец. Но ты и впрямь другой. Ты не он, ты ещё слаб. Я понимаю…» — Ладно, — она снова поцеловала парня в лоб и погладила его по руке. — Я буду надеяться, что ты когда‑нибудь осознаешь мой выбор. Я не настаиваю, лишь надеюсь. Поправляйся.

***

— Ты уже здесь? Ох… Я и не сомневалась в твоих способностях, Союз, — произнесла Анастасия. Высокий, ещё такой молодой парень стоял в паре метров за спиной своей матери, сжимая в руке пистолет. Чувства были глубоко закопаны — сейчас им руководил холодный рассудок. Он делал это ради людей, ради будущего. Никогда ничего не обходится без жертв. Сначала, годами ранее, у него разрывалось сердце при мысли о том, что ему придётся сделать — убить мать. Ту, что поставила его на ноги и любила всем сердцем. Но сейчас он просто принял это. «Монстр ли я за то, что сделаю?» — Давай не будем медлить и оттягивать момент неизбежного, — снова послышался голос Империи. Она повернулась к сыну, смотря на него своими разными глазами: правый был цвета чистого голубого неба, а левый — золотистым с тёмной склерой. Медленно подойдя к сыну, она остановилась в паре шагов от него, глядя в его золотистые, как солнце, глаза. Пшеничные волосы были собраны сзади в небольшой хвост. Ей так нравилось, что у сына длинные волосы — они добавляли ему привлекательности. — Ты стал таким взрослым… Как же мне хочется, чтобы ты побыл ещё чуть‑чуть ребёнком, — рука, держащая пистолет, начала дрожать. Анастасия заметила это и, взяв нежно его руку, приставила дуло оружия к месту, где билось сердце. — Владислав, стреляй, — увидев, как зрачки в глазах Союза уменьшились, она тихо хихикнула. — Ты справишься. Я верю. Ты ведь мой сын. Мой любимый Владислав. Она медленно отпустила его руку, продолжая смотреть на него. — Прости меня… — Полно. Ты делаешь то, что нужно. Ну же. Одно движение — и ты исполнишь свой долг, — парень пытался нажать на курок, но что‑то ему мешало. Совесть? Страх? Почувствовав сомнения сына, Империя крикнула: — Стреляй! Палец дёрнулся на инстинкте — раздался выстрел. Сердце Союза забилось так быстро, что ему показалось, оно остановится через пару секунд. — Мам! — не успел Владислав обернуться, как к Империи подбежал Америка. Запыхавшийся, уставший и напуганный, он поймал мать и опустился на колени, бережно держа её за спину. — Мам… Мама! — но Анастасия уже не дышала. Пуля от преемника в сердце становилась смертельной для стран — Ник это знал, но не мог вот так её бросить. Он прижимал безжизненное тело к себе, будто надеялся, что тепло его объятий вернёт её обратно. Как бы ни было больно Союзу, он собирался уйти, чтобы не видеть этого. — Ты монстр! — кричал на него Америка, прижимая тело матери к себе. — Как ты посмел?! Неблагодарный ублюдок! Она тебя от смерти спасла, а ты так «благодаришь»?! — Я сделал то, что нужно было, — холодно ответил Владислав. — Ты мог её не убивать! — голос Америки дрожал от ярости и боли. — Ты избавился от неё так, словно она для тебя ничего не значит! — его разрывало от желания наброситься на коммуниста, но оставить даже на секунду мать он не мог. Повернувшись обратно к ней, он погладил её по шелковистым русым волосам, прижимая сильнее, и прошептал: — Прости меня, мамочка… Я не смог тебя защитить… — Почему ты вообще за ней увязался? — бросил Союз. — Ты для неё никто. — Я её сын! — выкрикнул Америка, и в его голосе прозвучала такая боль, что даже Владислав на мгновение замер. — А она моя мать! Союз недовольно фыркнул: — Она тебя всего лишь пожалела. Эти слова ударили, как пощёчина. Америка почувствовал, как внутри всё закипает от ярости. Аккуратно положив тело матери на пол, он встал на ноги и вытащил пистолет из кармана брюк. Он не собирался стрелять — по крайней мере, пока, — но понимал, что Союз может начать первым. — Я покажу тебе, кого она пожалела! — прошипел Америка и, не раздумывая, бросился на «брата». На полу завязалась ожесточённая драка. Оба боролись врукопашную — стрелять никто не решался, понимая, что это может привести к непоправимым последствиям. Кулаки стучали, дыхание сбивалось, а ненависть бурлила в венах. В итоге Союз повалил Америку на живот и крепко сжал его руки за спиной — до хруста костей. — Я убью тебя! Слышишь?! Убью! — кричал американец, извиваясь в железной хватке. — Не оставлю от тебя и пепла! «Я не давал такого обещания и никогда не дам» — Ну попробуй! — выдохнул Владислав и, не сдержавшись, ударил Ника пистолетом по затылку. Почувствовав, что тот ослабевает, он отпустил его. Он не мог его убить. Во‑первых, это привело бы к катастрофическим последствиям. А во‑вторых… никаких «во‑вторых» не было. Встав на ноги, Союз молча вышел из помещения, не желая больше находиться рядом с «братом». Дверь захлопнулась с глухим стуком. Америка сел на колени. В сердце бушевала ненависть — ненависть к Владиславу, ненависть за убийство матери. Тошнота подступала к горлу, а слёзы, которые он так долго сдерживал, покатились по щекам. Он снова подошёл к телу матери, опустился рядом и сел. Осторожно провёл пальцами по её лицу, коснулся холодных рук. Так хотелось, чтобы она открыла глаза, улыбнулась, обняла его и сказала, что всё будет хорошо… Он винил не только Союза в её смерти. Винил себя — за то, что не смог защитить. Винил отца — Великобритания ведь мог уговорить её не рисковать! Мог ведь… Так почему не уговорил? — Прости, мам, — прошептал он, и голос его дрожал. — Я не смогу исполнить твоего обещания. Я просто не могу. Прости меня. Прости… Яркие глаза цвета фуксии горели под разбитыми тёмными очками. Они горели от злости, ненависти и невыносимой боли — такой, что, казалось, разорвёт его на части.