Весна

      Кроули курил, лениво выпуская в воздух тонкие струйки дыма. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в оттенки расплавленного золота и нежной киновари. Первое по-настоящему весеннее, майское солнце — теплое, ласковое, обещающее. Весна — это ветер, предвещающий ворчливую грозу, это прозрачные дождевые капли, оседающие на карнизах поцелованных сонным солнцем домов. Когда ветви деревьев бросают тень на сухой асфальт, люди — снимают шапки и расстёгивают души. Когда луна выкатывается на фарфоровую гладь неба, лохматые собаки беспокойно носятся вдоль дорог, внюхиваясь в мокрую зелёную траву и мягкую землю. Весна — это сердце, что песню жизни поёт... то печальную, то весёлую, но всегда — настоящую.       — А знаешь, я люблю людей. Несмотря на все... это, — Кроули выразительно обвел рукой все окружающее. Я согласно киваю, смотрю на него. ных лучах, обрамляли его лицо. Несколько лет в Египте оставили на его коже легкий загар и тонкие белые следы от очков вокруг глаз — единственное напоминание о том, что он прятался от мира. Я уже собрался уходить, чувствуя, что момент ускользает, но он ловит мою руку и прижимает ее к губам, впечатываясь нежным поцелуем. — люди даже научились пользоваться электронной почтой. Вместо того чтобы бросать письма в старый ящик, который никто не проверяет. Ах да, почти никто.       Я замер, пораженный. ***       Привет, мой дорогой друг? Или враг? Пишу тебе это письмо, хотя знаю, что оно никогда не достигнет адресата. Возможно, так даже честнее, ведь если бы ты его прочитал, я бы снова испугался и спрятался за привычной маской вражды. Здесь же, в этой пустоте, я могу наконец быть откровенным. Знаешь, порой я думаю о том, сколько раз за эти годы ты протягивал мне руку, и сколько раз я делал вид, что не замечаю этого. Или, что еще хуже, отталкивал резко, грубо, будто мне все равно, а ты для меня ничего не значишь. Но правда в том, что ты значил слишком много.       Кроули, весь этот огромный, гудящий Лондон, с его тысячами площадей, шпилей и башен – он меньше тебя, все планеты Солнечной системы, вращающиеся в ледяной пустоте, – они меньше тебя, все звезды, которые мы когда-то наблюдали вместе, все галактики и туманности – все это и все остальное – меньше тебя. Я выражаюсь неверно, я знаю. Любые слова кажутся плоскими и жалкими, когда я пытаюсь описать то, что чувствую. По отношению к тебе все кажется мне неточным, недостаточным.       Наверное, самое правильное, что я мог бы сделать – это просто приехать. Найти тебя, где бы ты ни был. Войти, не говоря ни слова, просто подойти и долго, отчаянно целовать твои губы. Твои всегда ледяные губы. Может, поэтому ты и бываешь весной таким холодным, чтобы кто-то мог тебя согреть…       Но я не сделаю этого. Я слишком труслив.             Прощай. Пусть эта правда останется между мной и этим бесполезным листком бумаги.       Спасибо тебе за все. За шесть тысяч лет спасений, споров, вина и молчаливого понимания. Спасибо за то, что ты был. ***       Кроули усмехнулся, его глаза, цвета расплавленного золота в закатных лучах, блеснули. Он отпустил мою руку, но тепло его губ осталось на коже, легкое, как первый весенний ветерок. Я все еще стоял, замерший, пытаясь осмыслить его слова. Он рылся в моей почте? Или я случайно отослал то письмо? Как так получилось? Почему...?       — Да, — наконец выдавил я, голос мой звучал немного хрипло. — Это… прогресс.       Кроули кивнул, снова выпуская струйку дыма.       — Прогресс. И просто более эффективный способ для признаний. Но все же. Это что-то. Это значит, что они пытаются. Пытаются общаться, пытаются понять друг друга. Даже если это получается у них так… своеобразно. Ещё более странно, чем бумажные послания.       Он снова обвел рукой окрестности, но на этот раз в его жесте не было прежней иронии. Была какая-то тихая, почти незаметная нежность. Я смотрел на него, на его лицо, освещенное последними лучами солнца, на эти тонкие белые следы от очков, которые, казалось, стали частью его самого.       — Ты наблюдаешь за ними, — сказал я, скорее утверждая, чем спрашивая.       —Я наблюдаю, — подтвердил Кроули, его взгляд скользнул по моему лицу. - Иногда мне кажется, что я понимаю их лучше, чем они сами себя. Их страхи, их надежды, их… глупости. Но знаешь, в этих глупостях есть что-то такое… очаровательное.       Он замолчал.       — Ты тоже пытаешься, – сказал я, глядя ему в глаза. — Пытаешься понять. Пытаешься… быть частью этого.       Кроули медленно кивнул, его губы тронула легкая, едва заметная улыбка. Я задержал дыхание.       — Может быть.       Он снова посмотрел на небо, где последние отблески заката медленно угасали, уступая место бархатной темноте. Я почувствовал, как его рука снова нашла мою. Его руки были холодны, немного шершавы, но в этом прикосновении была такая уверенность, что сомнений не осталось. Письмо нашло адресата.       — Иногда, – его голос стал тише, – иногда мне кажется, что я начинаю понимать, почему ты так любишь их. Людей.       Я сжал его руку в ответ.       Я наклонился ближе, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим. В его глазах, теперь уже почти полностью погруженных в сумерки, я увидел отражение той же тоски и надежды, что было и во мне. И тогда, не в силах больше сдерживаться, я притянул его к себе. Наши губы встретились – сначала робко, потом все более уверенно. Это был не тот отчаянный поцелуй, о котором я писал и думал, но он был не менее значимым. Это был поцелуй начала. Он обещал, что весна, наконец, пришла и для нас.