На чьей могиле распустились лилии

      Эльведонский приют для душевнобольных располагался в живописном месте недалеко от деревеньки Хэдли. Всего сорок минут от столицы империи, место считалось респектабельным и стоило неприлично много. Зато и уход больным обеспечивался соответствующий.       Впрочем, здесь никто не называл их больными. Постояльцами.       После привычных процедур у ворот и размашистой подписи в книге посетителей в сторожке смотрителя, кованые створки отворились, пропуская экипаж по гравийной дорожке к массивному зданию. Когда-то оно принадлежало герцогу Эльведонскому, но после того как последний носитель титула погиб на магической дуэли, его земли отошли короне. И здесь был устроен приют для душевнобольных.       Чтобы было уютное место для всех сыновей и дочерей благородных лордов, которых следовало из-за их слабого ума оставить подальше от общества.       По крайней мере, именно так сообщалось.       Эллиот не сомневался, что в этих рассказах много чуши. Приют для душевнобольных оставался приютом для душевнобольных, даже если расположился в красивом здании.       Окна всё равно украшали решётки, о процедурах лечения ходили легенды, а расположение вне города было обусловлено вовсе не заботой о душевном равновесии больных среди цветочков и деревьев. Просто никто не хотел видеть их в городе.       То есть постояльцев, конечно же!       Эллиот ненавидел это место всем своим существом. Он бы спалил его, если бы от этого был хоть какой-то толк. И если бы альтернатива не выглядела ещё ужаснее.       С болезненно извращённым чувством Эллиот заставлял себя смотреть в окно экипажа. Руки стискивали цилиндр, но взгляд не отрывался от развесистых деревьев и пышных кустов, от клумб с цветами и аккуратных дорожек.       От прогуливающихся постояльцев в белых одеждах. От истёртых следов от пут на их запястьях, когда они поднимали руки, небрежно обнажая кожу. От их хихиканья, в котором не слышалось веселья, только безумие. От неусыпно следящих за ними сиделок.       На лавочке под дубом сидела старушка и безмятежно провожала взглядом проезжающий экипаж Эллиота. Её руки крепкими верёвками были привязаны к лавке, а на шее виднелась пять ран, уходящих вниз — наверняка от собственных ногтей.       Если бы он мог, то молился сейчас. Но Эллиот не верил, что Безликий или какие бы то ни было боги ему помогут.       Когда экипаж остановился перед парадным входом, Эллиот не позволял себе медлить. Надев цилиндр, он прошёл в холл к мисс Солсбери, неизменной смотрительнице. Заполнил ещё одну книгу, и только тогда она мягко кивнула:       — Он в Саду скульптур.       Говорят, когда-то в этом уютном месте между клумб и дорожек действительно стояли прекрасные гипсовые статуи — до того момента, пока кто-то из постояльцев с разбегу не размозжил об одну такую голову. Их убрали, заменив изящно подстриженными кустами в виде скульптур.       Эллиот знал, где искать. Около большого куста в виде льва. Такие водились в далёком Бархариаме. Перед ним стоял изящный кованый столик с двумя стульями.       Калеб сидел за одним из них. Сложив руки вместе, он смотрел на льва, прищурив глаза. Его волосы отросли чуть длиннее обычного и почти закрывали шею, так что Эллиот рассеянно отметил, что надо бы подстричь. И тут же одёрнул себя: теперь за этим следят сиделки Эльведона. Мысль застряла в горле обречённой горечью.       Он исхудал. Черты лица Калеба заострились, стали похожими на то, каким он был пятнадцать лет назад, нескладный худой подросток в Обсидиановом лицее, на нём даже форма болталась. Таким его увидел Эллиот в первый раз, когда знакомился с соседом по комнате. Таким он казался и сейчас.       Но когда Калеб повернулся, пелена исчезла, обнажая колкие скалы правды: усталого человека, которого слишком вымотали собственные призраки.       — Эллиот!       Его лицо расцвело в улыбке. Когда он радовался, то буквально светился изнутри. Тем пламенем, которым был готов освещать всех вокруг — и сжигать самого себя.       — Эллиот! Ты пришёл.       Мягко улыбаясь, Эллиот уселся напротив него.       — Конечно, Калеб. Я всегда буду приходить.              В первое знакомство Эллиот подумал, что Калеб Каннингем — престранный тип.       Впоследствии он убедился, что это так.       Когда Эллиот пришёл в жилую комнату на втором этаже Обсидианового лицея, он предвкушал следующие шесть лет учёбы. Его не особо волновало, с кем предстоит жить, он всю жизнь делил комнату с братьями.       Пройдя гостиную, он остановился в спальне и тут был вынужден признать, что это не то, что он ожидал. Хотя он не то чтобы в принципе чего-то ждал.       Тощий парень старательно двигал одну из кроватей. Сил у него было немного, а массивная кровать с четырьмя столбиками — явно добротная и тяжёлая. Незнакомец пыхтел, сдувал падавшую на лоб прядь каштановых волос, но не сдавался.       — Хочешь выбросить её в окно? — миролюбиво поинтересовался Эллиот.       Парень глянул на него так, будто хотел испепелить на месте, и Эллиот начал всерьёз опасаться, что сейчас получит удар дикой магии. Но ничего такого не последовало, а незнакомец продолжил пыхтеть за своей работой.       — Мне нравится спать у окна, — наконец, выдал он.       Эллиот оценил расстояние: одна кровать стояла в углу, вторая в середине комнаты. И вот её-то парень двигал к окну. Ну, пытался. Вздохнув, Эллиот скинул пиджак, закатал рукава рубашки и начал помогать с другого края кровати. Вдвоём они всё равно взмокли, но хотя бы управились с задачей, так что новое положение спального места полностью удовлетворило незнакомца.       — Спасибо! — широко улыбнулся он. И прямо над постелью протянул руку. — Калеб Каннингем.       — Эллиот Раттер-Кристи.       Он потянулся, пожимая протянутую руку.              Первым разочарованием Эллиота стал тот факт, что Калеб ничего не понимал в поэзии.       А он-то рассчитывал! Например, на долгие разговоры о ранних работах Уильяма Картера. Но Калеб понятия не имел, кто это такой, и на все имена любимых авторов Эллиота неизменно с улыбкой качал головой.       — Я же вырос в провинции, чего ты от меня хочешь!       Эллиот неизменно закатывал глаза: он тоже родился и вырос в провинции, далеко от столицы, но это не мешало ему читать! Впрочем, как он быстро опечалился, так же быстро и воспрял духом. Потому что буквально через пару дней оказалось, что Калеб пусть и полный неуч в литературе, но на мир смотрит в том же ключе, что и Эллиот.       Тогда разразилась ужасная гроза. Сразу после занятий ученики едва успели вернуться в комнаты, чтобы кинуть вещи перед обедом, когда прогрохотало прямо над Академией, а потом разразился ливень, да такой сильный, что не было видно даже сада за окнами.       Калеб пришёл в восторг. Он залез на кровать и распахнул окно, радостно высунулся наружу, так что хохочущий Эллиот пытался затащить его внутрь, пока тот не свалился со второго этажа. Но Калеб радостно высовывал руки, позволяя дождю хлестать по ним.       Когда они оба оказались мокрыми и сидящими на полу в комнате, Эллиот пихнул Калеба в плечо:       — Ты чего?       — Дождь же!       — И что? В твоей провинции такого не было?       — Были, я их люблю очень. Дядя говорит, что дождь — это благословение богов, ему надо радоваться.       — И ты веришь?       — Нет, но мне нравится дождь!       Калеб жил с дядей и его женой, его собственные родители умерли, но Эллиот ничего об этом не знал, а спрашивать постеснялся. Его собственная семья была большой и дружной, а со стороны так вообще казалась идеальной.       А на следующий день Калеб нарисовал дождь. Он достал самые дешёвые масляные краски и заляпанную палитру, на которой быстро что-то смешал, и вот уже на холсте появилась сизая дымка дождя, за которой угадывалась садовая беседка.       — Ух ты! — искренне восхитился Эллиот.       Тогда, наблюдая за полётом над холстом длинных пальцев, видя задумчивую полуулыбку Калеба, Эллиот подумал, что не так уж они и отличаются. Просто одному привычнее слова, а второй предпочитал картины. Но мир они видят одинаково. Описывают разными способами.              Теперь пальцы Калеба на белом кованом столике казались ещё длиннее, чем раньше за счёт худобы. А вот улыбка оставалась той же, неуловимой, слегка нездешней. Раньше Эллиот думал, она такая из-за творчества. Но теперь полагал, сквозь неё всегда проглядывало безумие.       Хотя у Калеба Каннингема эти понятия сплелись так тесно, как близнецы в утробе матери.       Он смотрел на Эллиота и улыбался, ему было спокойно в тишине. А вот Эллиот поёжился. Помял в руках шляпу.       — Как твои дела?       — Хорошо, — искренне ответил Калеб. — Очень хорошо.       Со стороны здания приюта раздался женский вопль, и Эллиот вздрогнул, вспоминая старушку, привязанную к лавке под деревом. И глубокие борозды от ногтей на её шее.       — Тебя здесь не… не обижают?       Эллиот считал, что он виртуозно управляется со словами. Он написал множество поэм, издал несколько томов стихов, но сейчас здесь, во дворе Эльведонского приюта для душевнобольных чувствовал себя беспомощным, способным выдавить только крупицы бессмысленных, грубых, как булыганы с гор, слов, которые ничего не значили.       Но Калеб его понимал, снова понимал.       — Нет, — он безмятежно покачал головой под вопль старухи. — Кто здесь может обидеть? Всё хорошо, Эллиот.       Первому воплю вторил другой, и вот уже безумцы голосили под стенами приюта. А потом всё стихло так же быстро, как и началось, видимо, сиделки успокоили подопечных.       От тишины Эллиот вздрогнул, и по телу прошла предательская дрожь. Он прекрасно знал, где находится, и от осознания того, что он уедет, а Калеб останется здесь, внутри всё сжималось.       Калеб безмятежно улыбался:       — Всё хорошо, Эллиот.              Впервые тьму друга Эллиот увидел на первом курсе Академии. Впрочем, тогда они оба были не в лучшей форме.       Калеб бегал по девчонкам, возвращаясь поздно ночью раскрасневшимся и делящимся подробностями о поцелуях. Их восхищала его неловкая робость, а он хоть и стеснялся, но делал комплименты и умел понравиться. Хоть никогда и не старался этого сделать.       Эллиот тогда страдал по прекрасной Ванессе Редгрейв, посвящал ей стихи, но гордая красавица не интересовалась сыном провинциального лорда. Тем более третьим сыном.       Когда Калеб однажды вечером остался в комнате, Эллиот был мрачен и пытался писать очередные стихи.       — Что ты такой кислый? — удивился Калеб. — Не получается писать?       Он всегда знал, что невозможность писать раздражает Эллиота куда больше, чем любая девчонка. Будь она даже Ванессой Редгрейв.       Со вздохом Эллиот потёр переносицы, отталкивая исчерканный лист бумаги:       — Не могу сосредоточиться.       — Думаешь о другом?       С удивлением Эллиот посмотрел на друга, а Калеб смотрел прямо и открыто. Он не умел в подтексты или намёки, поэтому девушки и находили его комплименты очаровательно неловкими. Калеб всегда оставался искренним и искренне участливым. И каким-то образом тонко чувствовал чужие настроения.       Как сейчас.       — Да, — тихо признал Эллиот.       И прежде чем он успел остановить себя, прежде чем привычно закрыл рот, он выдохнул:       — Я думаю о сестре.       К тому моменту Калеб не только слышал рассказы о родителях Эллиота, о двух его старших братьях, но летом даже побывал в поместье Раттер–Кристи. Он прекрасно знал, что никакой сестры нет. Поэтому не стал задавать дурацких вопросов, которые, возможно, вызвали бы раздражение Эллиота. Он негромко попросил:       — Расскажи.       И Эллиот рассказал. То, о чём знали только его родственники: о хрупкой маленькой Эмилии, которая прожила на свете всего шесть лет, пока не утонула в пруду около поместья. И о том, о чём не знал никто: это девятилетний Эллиот не уследил за сестрой.       — По моей вине она погибла. Я увлёкся подаренной отцом саблей, вовсю тренировался… я не заметил, как она ушла из дома и оказалась у пруда. А когда она начала кричать, я позвал взрослых, но было уже слишком поздно.       — Вот почему ты ненавидишь фехтование, — сказал Калеб.       Скривившись, Эллиот кивнул. С того дня он брал в руки саблю только по необходимости, иначе в Обсидиановой академии нельзя, без фехтования-то. Но ненавидел его всей душой.       — Ты не виноват, — просто сказал Калеб. — Но я знаю, что ты мне не поверишь. Никому не поверишь и не простишь того маленького мальчика. Пусть он ничего не мог сделать.       — В этом году Эмилия поступила бы в Обсидиановый лицей.       А потом Эллиот прищурился и посмотрел на друга. В словах о вине было утверждение, он знал, о чём говорил.       — А чего ты не можешь простить маленькому Калебу? — спросил Эллиот.       — Того, что он выжил. Родители не пожелали забрать меня с собой.       В тот день Калеб не стал объяснять, а по загривку Эллиота впервые пробежали мурашки. Слова звучали просто, но за ними таился мрак. Не такой, как в омуте пруда, где утонула Эмилия. Что-то гуще, намного мрачнее. В самом сердце.       — И как ты справляешься?       — Рисую, — ответил Калеб.       Он наклонился за упавшим на пол листом Эллиота, взглядом спросил разрешения, а потом поднял и прочитал его. Он шевелил губами, пока взгляд скользил по строкам. Посмотрел на Эллиота:       — Ты пишешь о Ванессе, но это ведь не о ней.       — Что значит, не о ней? Я пишу стихи о Ванессе Редгрейв.       — Ты пишешь о своей сестре. Твоя боль просачивается на бумагу. Почему ты не позволяешь ей вытечь полностью?       И он указал на заглавную строку, которая повторялась из раза в раз, тянула за собой другие, но как-то нелепо. Эллиот менял её, а потом снова к ней возвращался.       «Моя холодная Ванесса».       Тогда Эллиот понял. Он думал вовсе не о холодной мисс Редгрейв. Он вспоминал холодное тело ребёнка, который не повзрослел из-за него.       В ту ночь он работал до рассвета. А когда Калеб проснулся, Эллиот с гордостью продемонстрировал ему исписанные листы.       Конечно, понадобилось много правок, шлифовок и дописывания. Но когда Эллиот показал поэму учителю словесности, тот настолько заинтересовался, что предложил отправить её знакомым литератором в столицу.       Тогда Эллиот не знал, что поэму «Ванесса» издадут ещё до окончания им Академии, она станет ужасно популярной в Кин-Кардине и откроет ему двери столичных салонов. Калеб проиллюстрирует издание.        Ванесса Редгрейв так и осталась убеждена, что стихи именно о ней. Хотя она недоумевала, почему Эллиот выбрал такую мрачную тему и представил её маленькой девочкой, которая никак не может обрести покой после утопления.       Несколько раз Ванесса Редгрейв даже одарила Эллиота своим вниманием, они даже уединялись в одной из запертых комнат. Но к тому моменту её красота уже поблёкла для него, а мысли занимали новые строки.       Тогда же он впервые увидел и тьму Калеба.              — Чувствуешь?       Подняв голову, Калеб повёл носом. Его рука поднялась с кованого столика, как будто он хотел указать на что-то. А потом ладонь беспомощно упала обратно на столешницу.       — Чувствуешь, Эллиот? Запах крови.       — Нет, — мягко ответил Эллиот. — Здесь сад, Калеб. Здесь пахнет только розами.       Он принюхался, и на миг между его бровей показалась складка. Быстро разгладилась.       — Ты прав, Эллиот. Рядом с тобой всегда пахнет только розами. Но кровь…       Он не закончил, Эллиот и так понял.       Но кровь была всегда.              Это тоже было на первом курсе.       Когда работа Эллиота над «Ванессой» вовсю шла.       Иногда у Калеба случались… ну, Эллиот называл их плохими днями. Когда друг замыкался, а ночами ему снились кошмары.       После второго этажа лицея в Академии они поселились в новой комнате на третьем, и снова двигали кровать Калеба под окно. Он никогда не объяснял этого. В лунные ночи оставлял окно не занавешенным, так что когда ему снова приснился кошмар, Эллиоту легко было встать и тряхнуть друга за плечо.       — Калеб, эй.       Раньше Эллиот считал, что такие кошмары бывают только в книгах. В жизни, да, они тоже снятся, после них погано, но не настолько, чтобы ночью вопить. Как вообще сны могут быть такими, что от них вопишь?       Калеб тоже не кричал, но его стоны звучали хоть и глухо, но так отчаянно, будто его загнали в угол, и он — раненое животное, которое не может ни убежать, ни защищаться.       Разбуженный Эллиотом, Калеб не сразу понял, где он находится. Его глаза бешено вращались, пока Эллиот бормотал что-то успокаивающее.       Вздохнув, Калеб расслабился. Устало потёр глаза.       — Извини, что разбудил, — пробормотал он.       Эллиот решил, что всё в порядке, проворчал что-то, потому что спать-то он действительно хотел. Застыл, когда Калеб пробормотал:       — Почему здесь пахнет кровью?       — Эээ… о чём ты? Какой кровью?       Молчал Калеб долго, потом поднялся с постели:       — Не усну сейчас, пойду порисую.       Он ушёл в гостиную, включил там приглушённый свет, и Эллиот не стал мешать другу. В очередной раз подумал, как здорово, что студентам выделяют две комнаты. Он по началу не понимал, лучше бы каждому по комнате! Но правила были строгими: общая спальня, общая гостиная.       Зато когда Эллиот улёгся спать, ему ничуть не мешал свет, пробивавшийся из-под закрытой двери.       А вот спустя несколько часов он пробудился от неясного мерзкого ощущения, скребущего изнутри. Эллиот поморгал, чтобы понять, что именно его разбудило. По-прежнему стояла глубокая ночь, судя по темноте и большим напольным часам.По–прежнему пробивался свет из-под двери.       Всё было в порядке… но что-то скреблось внутри. Сворачивалось неприятным комком, мешало дышать. Что-то было неправильно.       Много лет спустя Эллиот будет испытывать похожее ощущение, приезжая в Эльведонский приют. Много лет спустя Эллиот узнает, что это боль. Но в тот момент он ещё не понимал, что уловил.       Они колдовали в связке. Не слишком часто, связка не была идеальной, а обоих искусство интересовало куда больше, чем магия, достаточно, чтобы сдавать всё, что требовал Саттон, но не более того.       Днём тоже было зачарование. Возможно, поэтому Эллиот и проснулся ночью от кошмара Калеба. Возможно, поэтому ощутил отголоски чужой боли.       Выбравшись из постели, Эллиот босиком пошёл в соседнюю комнату. Он отчаянно тёр глаза, но даже сообразить ничего не успел, его гнали ощущения.       Калеб сидел перед мольбертом и отчаянно на нём рисовал. Именно отчаянно: его движения были рваными, неорганизованными. Он кривовато держал палитру, перепачканную в краске, как и сам Калеб. Его белые льняные одежды для сна все были перепачканы в красным — моргнув, Эллиот аж проснулся, пытаясь сообразить, краска это или кровь. Очень уж точный цвет.       Калеб всегда отлично умел работать с цветом.       Негромко позвав его, Эллиот не получил не то что ответа, но даже взгляда. Закусив губу, Калеб продолжал рисовать. Не отрывая взгляда от холста. Аккуратно обойдя друга, Эллиот заглянул ему за плечо и увидел картину.       Неровные густые мазки, типичные для Калеба, даже в своём нынешнем состоянии он не растерял мастерства. Его сюжеты часто бывали мрачноватыми, но этот не шёл с ними ни в какое сравнение. Там был изображён мужчина, залитый кровью, и мёртвая женщина у его ног. Её грудная клетка раскрывалась навстречу зрителю, но сердца в ней уже не было. Его держал испуганный маленький мальчик, которому протянул его мужчина.       Густые тени, тёмные тона — и оттенки красного. Всюду кровь.       Эллиот осторожно коснулся плеча друга:       — Калеб.       Тот вздрогнул, как будто снова просыпался от кошмара. Безвольно опустил руку, заморгал, а потом посмотрел на Эллиота:       — Не выходит…       — Что не выходит, Калеб?       — Отпустить это всё. Оно по-прежнему сидит… тут.       Испачканными в красной краске пальцами он коснулся груди, где билось его сердце, и Эллиот вспомнил, как сам пытался писать «Ванессу», и Калеб говорил о том, что справляется с болью, рисуя. Похоже, на этот раз верное средство не сработало.       На лице Калеба тоже отражалась боль — тогда Эллиот и понял, что именно её ощутил по колеблющимся остаткам магической связи. Он растерялся, не зная, что сделать и как помочь. Тихо спросил:       — Ты видел это?       — Да, — просто ответил Калеб.       Тогда Эллиот обнял его, успокаивая. И шептал строки, которые сами собой складывались в его голове. Стихи о крови и боли и о том, что он не один, а ароматы крови сменяются ароматами роз из сада.       Записать эти строки Эллиот решился только много лет спустя, когда они жили в Кин-Кардине, а тьма внутри сгущалась всё больше.              Калеб рассказал в ту же ночь, как был маленьким мальчиком, когда отец совсем обезумел. Лорд Каннингем не был плохим человеком, наоборот, он любил жену и сына, любил искусство и собирал картины. Они жили далеко от столицы, но вполне комфортно. Небольшое поместье, обширные земли, которые приносили неплохой доход. От их дома были видны Дерданские горы, маленьким Калеб часто там гулял с отцом.       Лорд Каннингем не был безумцем, не потрошил куриц и не наводил ужас ни на семью, ни на своих людей. Но он был внушаемым мягким человеком, для которого всего лишь надо было сбросить один камень, чтобы сорвалась лавина. И тем, кто это сделал, оказался жрец Безликого.       Калеб не знал, как его знали. Тот стал часто приходить к ним домой, и отец Калеба внезапно отвёл целую комнату на первом этаже поместья под алтарь Безликого. Мать этого не одобряла. Жрец утверждал, что надо чтить Безликого при жизни, тогда он одарит своей благодатью после смерти. И смерть — это вовсе не страшно. Это следующий важный этап в путешествии.       Отец проникся. Настолько, что в одну жуткую ночь решил приблизить семью к просветлению.       Маленький Калеб тогда проснулся от шума внизу. Спустился и увидел слуг, которые уселись за обеденным столом, где обычно сидела только семья. Вокруг горели свечи Безликого, а с люстры свисали его молельные алые ленты.       Все слуги были мертвы. Отец отравил их, выколол каждому глаза, распорол животы, и их кишки стали молельными лентами, чтобы донести до Безликого их желания.       Под ногами маленького мальчика хлюпала кровь, когда он пошёл к алтарной комнате, откуда слышалось пение отца. Он думал тогда, а куда делись глаза всех слуг?       Он нашёл их перед статуей Безликого. Заботливо сложенные в тарелку для супа. Мать Калеба тоже была там, она умоляла мужа остановиться. А когда увидела вошедшего сына, пришла в ужас, закричала, чтобы он скорее бежал.       — А я не мог сдвинуться с места, — делился потом Калеб. — Стоял там, как дурак, смотрел на всё, и в моей голове была пустота. Наверное, тогда её и заполнили эти образы. И я не могу от них избавиться.       От изломанной тенями картинки человека, который убивает его мать, шепчет о благословения, а потом убивает и себя самого.       И маленький мальчик остаётся в доме, полном трупов.       — Утром меня нашёл кто-то из слуг, кто на ночь уходил в деревню. Они пришли на работу и застали… вот это всё.       Калеб после этого почти год не разговаривал, и лекари опасались, что разум мальчика безвозвратно утерян, но его дядя всё равно пожелал забрать племянника. У него не было собственных детей, хотя он давно жил со своей леди.       Вопреки многочисленным ужасным историям из литературы, которые читал Эллиот, здесь приёмная семья искренне любила мальчика. Мачеха относилась к нему как могла бы к собственному сыну, дядя не умел общаться с детьми, но очень старался.       Они ни на чём не настаивали, но давали ему всё, что могли. Калеб всегда рассказывал о них с теплом, а когда Эллиот познакомился с ними, то понимал, почему Калеб привязан к ним как к настоящим родителям. Они вырастили его.       — Когда год спустя я попросил за обедом передать мне булочку, леди Мадерика расплакалась. Я очень смутился, думал, это из-за моего голоса. Я год молчал, так что говорил хрипло и невнятно.       Калеб вырос умным ребёнком с нормальными магическими способностями. Поэтому поступил в Обсидиановый лицей, одно из самых престижных учебных заведений в империй. Его дядя и мачеха хотели дать ему лучшее. Тем более, он формально был наследником титула лорда Каннингема, хотя давно передал земли отца в распоряжение дяди. Возвращаться туда Калеб не собирался, так что на семейном совете было решено продать их, а финансы пошли как раз на обучение.       Так маленький лорд из провинции оказался в Академии. Где смущённо улыбался девушкам, рисовал прекрасные картины и собирался вместе с другом после учёбы отправиться покорять столицу.       Но иногда случались плохие дни. Которые наполняли кошмары и запах крови. Видения, которые настолько отпечатались в голове Калеба, что иногда захватывали его целиком.       Тогда Эллиот понял, откуда тяга друга к мрачным вещам, откуда странные образы, которые отражались в его картинах. Эллиот понимал их, он и сам ими живо интересовался, писал о них стихи. В творчестве обоих друзей расцветали одинаковые кровавые цветы, а у любви были холодные трупные объятия.       Эллиот полагал, что таким образом они приручили собственных монстров. Посадили их на крепкие цепи и заставили служить себе.       Это было верным. До определённого момента.       Тогда Эллиот ещё не знал, что существует такая тьма, которая поглощает тебя с головой. В которой тонешь, как в холодном пруду.              У стен приюта Эллиот смотрел на Калеба, уже взрослого мужчину, но мог видеть и того перепуганного мальчика, который сидел в поместье. В мире, который из привычного и домашнего превратился в кровавое месиво отчаяния.       Этот мальчик видел слишком много. Это сломало бы и взрослого мужчину, а он выжил — и винил себя за это. Не понимал, почему отец не убил его.       Та ночь навсегда отпечаталась в его памяти кровавым слепком.       — Всё хорошо, Эллиот, — повторил Калеб, и на его губах мерцала улыбка, призрачная, как и покой в приюте для душевнобольных. — Всё хорошо. Просто иногда я… скучаю по прошлому.       — Как мы были студентами в Академии?       — И это тоже. Но больше года в Кин-Кардине. Особенно самые первые.              Первое время после выпуска из Академии было водоворотом бурных страстей.       Они были молоды, благородного происхождения и с отличным образованием. И у обоих была одна и та же любовница — искусство. Поэтому они могли рассчитывать на неплохую жизнь, если сумеют на неё заработать.       Калеб наследство потратил на учёбу, у Эллиота тоже ничего не было: как третий сын он вряд ли мог на что-то рассчитывать. Хорошо хоть, на учёбу отправили в Обсидиановую академию.       «Ванесса» за авторством Эллиота и с иллюстрациями Калеба неплохо расходилась и привлекала внимание богемной части имперского высшего общества. По крайней мере, гонорара хватило, чтобы снять мансарду в аккуратном доме с меблированными комнатами. Комната была небольшой, зато в ней отлично помещались две кровати и мольберт точно под огромным окном, так что Калеб мог рисовать с утра до вечера. Позже на барахолке купили потёртый письменный стол и втиснули его рядом с кроватью Эллиота.       То было дикое время!       У них имелось мало денег, много энтузиазма, и они окунулись в богемную жизнь столицы. Эллиот много писал, продавал свои стихи, и они пользовались успехом. Его звали на литературные салоны благородных леди, где он знакомился как со скучающими аристократами, так и с литераторами, драматургами, художниками.       Калеба тоже звали на эти встречи, но он посещал их редко и неохотно. Зато картины писал много, и они тоже набирали популярность. Его мрачные образы будто исходили из тёмных глубин, которым люди не могли или боялись подобрать название. Он воплощал страсти, томления, самые жуткие сны и не боялся ничего.       В Академии оба друга успели побыть членами тайного Общества привратников. Они обсуждали древние манускрипты и обряды, оккультизм и запретную магию. Сами собирались в круги и пытались вызвать сущностей с других планов бытия. Некоторые даже верили, что у них получалось. Большинство считали это отличным поводом напиться запрещённым в стенах Академии алкоголем и ощутить себя частью чего-то тайного.       Калеб всегда посмеивался, что эти люди будут бесполезны дальше, но Эллиот верил, что в столице связи всегда помогут. В итоге оказалось, что в салоны его звали благодаря стихам, а вот из-за связей он оказывался то в абсентарии, куда его тянули выпить, но в новомодной опиумной курильне. Калеб от таких развлечений неизменно отказывался, а Эллиот не видел ничего страшного.       До одного дня.       Тогда его таскал с собой Гэвин Дрейк, с которым ещё в Академии учились. Гэвину нужен был собутыльник, который мог вовремя ввернуть стихотворную строфу, чтобы придать попойке вид богемных посиделок.       Абсент был привычным, а вот опиум из Мильской империи стал новым будоражащим развлечением. Гэвин потащил Эллиота в только открытое заведение: сплошь шелка и диваны, курильницы с экзотическими ароматами, а тебе, возлежащему среди подушек, красивые девушки с миндалевидными глазами заправляют длинную тонкую трубку и подают, показывая жестами — языка они не знают — как поднести её к горящей лампе, чтобы заставить шарик опиума пузыриться. Как его вдыхать и плыть на волнах ядовитого тумана, Эллиот и Гэвин поняли сами.       В тот вечер опиума было слишком много. Гэвин постоянно хихикал, а потом договорился то ли с сухоньким мильцем, который руководил курильней, то ли с самой девушкой, но в итоге скрылся с ней за звенящими занавесями в покоях, где собирался остаться до утра.       Поднявшись, Эллиот с ужасом понял, что ноги его не держат, перед глазами всё плывёт, а внутри настолько погано, что хочется поскорее оказаться дома, в маленькой мансардной комнате, желательно под одеялом. И чтобы рядом успокаивающе шуршала по листу кисточка Калеба.       За это воспоминание Эллиот уцепился. Потому что помнил, что Калеб занимался заказом: расписывал один из залов в императорском дворце. Важное дело, за которое не только хорошо платили, но и карьера его как художника должна была резко взлететь.       Эллиот отправил с мальчишкой-посыльным короткую записку во дворец. Он понятия не имел, отыщут ли там Калеба, сможет ли он сейчас оставить работу. Но сам Эллиот до дома точно не доберётся. Он даже не мог вспомнить точный адрес!       Поэтому свернулся среди шёлковых подушек и только кивал, когда мильская девушка предлагала новые порции опиума, забирая его последние купюры. Эллиот даже курить уже не мог.       Пока его лба не коснулись прохладные пальцы Калеба, от которых привычно пахло краской. Пока он не поднял Эллиота на ноги и буквально потащил на себе на выход, а потом в экипаж. И по длинной лестнице наверх, в мансарду.       Правда, поваляться под одеялом Эллиот не смог. Ему стало настолько плохо, что всю ночь выворачивало.              — Ты был ужасен, — улыбнулся Калеб, — когда обкурился опиума. Я боялся, надо звать лекаря.       — Почему не позвал?       — У нас денег на него не осталось.       Сейчас они оба посмеивались над этим, но Эллиоту до сих пор было стыдно. Он застонал, пряча лицо в руках:       — Ужасно! Я спустил в той курильне вообще всё. А твой аванс мы тогда уже потратили. Нам нужно было вносить деньги за аренду!       Так стыдно, как тогда, Эллиоту не было ни разу в жизни. Он корил себя на чём свет стоит, а вот Калеб оставался спокоен. Он сказал, что они могут заработать ещё денег, но лучше бы Эллиоту не гробить своё здоровье       Что ж, тогда Эллиот действительно почти перестал ходить по подобным местам и засел за новую поэму, чтобы вместе с последними стихами продать её издателю и получить гонорар. Эллиот нарисовал гравюры и как можно быстрее закончил императорский заказ. После этого их имена стали греметь на всю столицу.       Эллиот усмехнулся. Никому и в голову не приходило, что их «шедевр», сборник «Тьма в глубине глаз» родился из банального желания не остаться без крыши над головой.       Уперевшись локтями на столик, Эллиот положил на руки подбородок и улыбнулся, смотря на куст в виде льва.       — Хорошее было время.       — Да, — согласился Калеб.       Они сидели так некоторое время, не слыша воплей безумцев и чувствуя приятный аромат роз. Потом Эллиот достал листок бумаги и уголёк, чтобы Калеб мог порисовать. Его лицо тут же осветилось, и он радостно начал что-то черкать уверенными короткими штрихами.       Наблюдать за работой друга Эллиоту нравилось. И в одной комнате Академии, и в их мансарде, и позже, когда Эллиот уже переехал, а Калеб по-прежнему оставался в той комнате, и Эллиот заходил к нему в гости.       Из пустоты чистого листа рождались линии, а вслед за ними образы и картины. Магия даже лучше совместных связок зачарования. Магия сродни поэзии, когда строки ложатся на бумагу и рождают образы.       Под пальцами Калеба расцветали лилии. Изящные чашечки, тянувшиеся по стороне листа. Эллиот тут же помрачнел, потому что помнил, когда они впервые появились.       С «Тьмой в глубине глаз» они обратились к собственным сторонам, до этого скрывавшимся во мраке и показывающими нос только в кошмарах. Но они просачивались в их искусство, и однажды должны были хлынуть потоком. Эллиот просто не осознал, что двери они открыли именно тем сборником.       А когда отворили, запереть обратно оказалось невозможным.              — Это удивительно! — восторгалась леди Августа Уэлтер.       Её салон искусств считался самым престижным, её мнение — непреложной истиной, а те, кому она благоволила, получали её покровительство, деньги и высокое положение. Поэтому Эллиот слушал похвалу с должным смирением.       Красота леди уже поугасла, но наряды по-прежнему были усыпаны драгоценностями. В тот вечер она сидела на оттоманке и закованными в тонкие перчатки пальцами перелистывала страницы «Тьмы в глубине глаз», пока в стороне литераторы, музыканты, художники, актёры и скульпторы наберепой обсуждали искусство.       Она походила на скучающую аристократку, которая всего лишь ищет новую забавную зверушку для своего салона. Но леди Августа обладала весом в обществе, поэтому Эллиот смиренно сидел, хотя и считал всё это ненужной суетой.       — Как любопытно, — обронила леди Августа. — Гравюры не дополняют стихи. Образы из строк перетекают в образы картин и наоборот.       С удивлением Эллиот глянул на леди уже другим взглядом. «Тьма» обрела ошеломительный успех, множество критиков написали на неё отзывы, но ни один из них не подметил детали, которую так легко распознала леди Августа.       «Тьма» не была иллюстрированным сборником стихов. Это книга состояла из поэзии и картин в равной степени.       — Очень жаль, что лорд Каннингем не смог сегодня присутствовать.       Титул Калеба всегда удивлял Эллиота. За каждодневным общением как-то забывалось, что отец друга мёртв и именно он как старший сын унаследовал титул. Жаль, что не деньги. Хотя после публикации «Тьмы» и успеха недостаток в них они не испытывали.       — К сожалению, Калеб неважно себя чувствует.       — Он написал чудесное письмо, чтобы объяснить это и выразить сожаления.       Конечно, это ведь Эллиот написал эти строки. Калеб наотрез отказался идти. Пусть другие художники готовы отдать душу Безликому, лишь бы попасть в поле зрения леди Августы и побывать на её салоне, Калеб этого не желал.       Он отмахнулся и заявил, что Эллиот может сам написать объяснения, если ему так хочется угодить «этой леди».       Впрочем, не то чтобы Эллиот сильно лукавил. В последнее время Калеб действительно чувствовал себя неважно, хотя больше это касалось того, что творилось у него в голове, а не физических недугов. Он был здоров. И всё-таки сильно поломан.       — Мне нравится ваша работа, — сказала леди Августа, закрывая книгу. — Ваша и вашего друга.       Её взгляд был прямым, а зрачки расширенными из-за беладонны, так что леди Августа походила на змею с блестящими чёрными глазами.       Эллиот пробормотал приличествующие слова благодарности, но леди Августе они были не нужны, и она прервала их вопросом:       — Вы колдуете в связке с лордом Каннингемом?       — Редко, — растерялся Эллиот. — Ни я, ни он не особо увлекаемся магией.       — Вам проще купить зачарованную вещь?       — Нам проще её не использовать.       Хотя однажды лампа чуть не вызвала пожар, когда упала, и от искр занялись холсты Калеба. Тогда Эллиот решительно заявил, что лампа им нужна всё-таки зачарованная, и со следующего гонорара они такую приобрели. А вот с остальными вещами и правда не заморачивались.       — Как интересно, — удивилась леди Августа. — Я думала, подобное взаимопонимание возможно только в идеальной связке.       — Мы знаем друг друга с Академии.       На самом деле, это Калеб всегда был против магии и связок. Как будто не хотел, чтобы Эллиот проникал дальше, узнавал его потаённые мысли. Скрывал их даже от друга. Эллиот принимал это желание и не настаивал, тем более, зачарование и его не слишком волновало. Точно не так, как слова.       — Вы сейчас работаете над чем-то?       Об этом Эллиот никому не рассказывал, даже своему издателю. Но он много писал, Калеб продолжал рисовать, так что новый сборник мог выйти быстрее, чем кто–либо предполагал.       Но сейчас в уютной гостиной, наедине с леди Августой, которая видела его насквозь, Эллиоту захотелось рассказать правду. Потому что леди не пыталась казаться покровительницей искусства — она была ею.       — Это будет ещё один сборник. Похожий на этот и в то же время другой. Более мрачный, но и более жизненный. В «Тьме» было много монстров вокруг, красивые образы. А в нынешнем будет много монстров внутри.       — Вы уже придумали название?       — Пока нет.       — Я бы хотела его узнать, когда придумаете. Возможно, вам понадобится другой издатель.       Что значило, она заинтересована и хочет покровительствовать новой работе. Это было примерно то же самое для Эллиота, что для Калеба заказ из императорского дворца, который и без богемных вечеров ввёл его в высшее общество искусства.       — Благодарю, леди Августа, это большая честь…       — Не стоит, — она отмахнулась. — Давайте без этих церемоний. Думаете, почему я так долго остаюсь главной покровительницей искусства? Потому что я могу разглядеть бриллианты.       Что звучало особенно иронично при всеобще известной любви леди Августы к драгоценным камням. Она первой улыбнулась и подала Эллиоту руку, чтобы он отвёл её от уголка с оттоманкой к остальным гостям, которые под чью-то рваную музыку и в сладковатом дыму обсуждали последнюю постановку в Императорском театре.       — Вам надо её увидеть, мистер Раттер-Кристи, — сказала леди Августа. — Она тоже… о монстрах внутри.       — Тогда с удовольствием.       — Как насчёт моей ложи в эту пятницу?       — Почту за честь, леди Аавгуста.       — И я очень надеюсь, что лорд Каннингем присоединится к нам.       Эллиот тоже на это надеялся, но обещать ничего не мог. Он увлёкся обсуждением со знакомым литератором новомодного философского течения из Фельдвиса, которое объясняло проблемы в жизни тем, что произошло в детстве. Конечно же, Эллиот не мог вспомнить и свою мёртвую сестру, и то, что довелось видеть маленькому Калебу.       Незаметно дискуссия перетекла в иное русло, кто-то обсуждал новый музыкальный шедевр, который готовил известный композитор, другие восхваляли актрису из Императорского театра.       На диван рядом с Эллиотом уселся высокий молодой человек с рваными движениями, и его губы под пышными усами расплылись в улыбке:       — Эллиот! Наконец-то мы пересеклись. Я уж и перестал надеяться, что ты окажешься на салоне леди Августы.       По словам Эллиот его наконец-то узнал. Со времён Академии Филип Беннет отрастил уродские усы, а вот самомнение его ничуть не уменьшилось. Его отец приходился каким-то дальним родственником императрице, чем очень гордился, как и своим титулом и корнями, которые, как он утверждал, мог проследить до времён Кальтонской империи. Только к Древним семействам с их особой магией почему-то не принадлежал.       Сам Филип за время учёбы не показывал никаких особых талантов, кроме любви к алкоголю — он и сейчас уже порядком набрался.       — Очень рад встрече, — сухо проговорил Эллиот.       Намёков Филип не понимал, поэтому панибратски хлопнул Эллиота по плечу и заявил:       — Ты знаешь, я тоже в некотором роде покровитель искусства. Люблю раскрывать таланты. Может, и тебе помогу.       — Думаю, в этом нет необходимости.       — А твой друг, Каннингем? Почему он сегодня не здесь? Я думал, он любит общество дам.       В заявлении не было ничего особенного, во времена учёбы Калеб действительно легко очаровывал девушек, много с ними гулял. Он не прослыл ловеласом, скорее, истинным джентльменом, который готов чинно гулять, делать комплименты и провожать до комнаты. Девушки были от него в восторге.       Но в Кин-Кардине… на самом деле, Эллиот не мог вспомнить ни единого вечера, когда бы Калеб уходил именно на свидания. По началу ещё бывало, но потом совсем никогда. Это Эллиот теперь ходил по салонам, выставкам и театрам то с одной поэтессой, то с другой художницей.       — Ему нездоровится, — ещё суше сказал Эллиот.       Он слышал, что Филипа Беннета терпят в салоне леди Августы, потому что его отец сейчас приближён ко двору. Но сам Филип больше мешал и слонялся без дела, хотя мнил себя знатоком искусства.       Поговаривали, что на самом деле как он общался с аристократами, так легко спускался и в более злачные районы, а возвращался неизменно с одним и тем же: мрачными колдунами, ощущением запретной магии и тёмных оккультных знаний.       Его последней находкой стала старая женщина из кочевого народа каэ-ли-мар. Она носила пышные цветастые платья и высыпала из мешочка кости, предсказывая по ним будущее. Большим успехом пользовались её сеансы связи с призраками, хотя это вроде как противоречило вере в объятия Безликого, но каэ-ли-мар её и не придерживались, так что женщина рассказывала о знаниях, которые не были приняты в империи, и в салонах её принимали с восторгом.       Прошло не так много времени прежде чем Филип перешёл именно к этим рассказам, распинаясь о том, какие горизонты открывает эта гадалка. Слушал Эллиот вполуха, прикидывая, когда будет вежливо откланяться или хотя бы постараться перевести внимание Филипа на кого-то другого.       Пока тот не спросил:       — А что Каннингем, такой же странный?       — О чём ты? — холодно спросил Эллиот.       — Ну как же, он и в Академии был немного не от мира сего, а теперь, я слышал, даже не появляется в обществе.       — Зато его картины прекрасно продаются, — ещё холоднее ответил Эллиот.       Филип радостно закивал, не считая своё поведение бестактным:       — Да он один из самых модных и популярных художников в империи! Слышал. Император хотел, чтобы Каннингем изобразил принцев Конрада и Роуэна, жаль, принц Айден в храме Безликого. Но Каннингем отказал!       — Ему нездоровится.       На самом деле, Эллиот тоже говорил Калебу, что это чудесная возможность. Но тот улыбался и качал головой. Он не хотел никуда выходить. Не желал идти во дворец. Даже мысль о том, что он перечит императору, его не волновала — как ни странно, настаивать Его величество не стал, даже приказывать. Спокойно принял отказ и вроде бы даже корона спонсировала выставку Калеба.       «Всё хорошо», повторял Калеб, и его голос звучал отстранённо, как будто он давно уже не здесь, а где-то там, внутри своих картин, внутри тьмы, которую выплёскивал на холст. Ведь его сюжеты, атмосфера, даже цвета становились всё мрачнее. Они забирали из Калеба весь свет, но именно его тьма продавалась и завоёвывала славу. Сам Калеб едва ли это замечал.       Вскоре молодого поэта попросили почитать новые стихи, так что разговоры стихли и началась более приятная часть вечера. Эллиот и собственное почитал, потом ещё художники показывали свои наброски, а один музыкант даже сыграл короткое произведение на пианино. Всё это отвлекло Филипа.       Но когда экипаж ехал по улицам Кин-Кардина, Эллиот погрузился в мрачные мысли. Потому что в последнее время Калеб стал мрачнее и замкнутее. Он сам объяснял это погружением в работу. Эллиот тоже вовсю занимался сборником, салон леди Августы стал первым за несколько недель, который он посетил.       И всё равно это напоминало о том, что тьма внутри Калеба может поглотить его. Эллиот мог понять, что это такое.       К его удивлению, мансарда оказалась пуста. Мольберт стоял на обычном месте, чуть боком к стене, так что изображение не видно, зато последние закатные лучи через окна падали на холст.       В темноте Калеб либо разбирал вещи, либо продолжал рисовать при свете зачарованной лампы, так происходило в последнее время. Но сейчас света не было — как и Калеба.       Зато в голове сами собой стали возникать стихотворные строки о человеке, тьма которого стала такой огромной, что превратилась в монстра, который сожрал его. Если немного подкрутить и воспользоваться образами, то можно обратить строки так, что будет непонятно, идёт ли речь о настоящем чудовище или это всего лишь описание человека, который сломался и предпочёл прыгнуть с моста.       Обдумывая стихи, Эллиот рассеянно ходил из угла в угол. Он часто так делал, ему требовалось движение, чтобы начать работать. Потом уже он садился за стол и быстро записывал. Снова вставал и ходил. И так постоянно.       Взгляд Эллиота уцепился за валявшиеся поверх его черновиков письма. Похоже, свежие, днём принесли. По крайней мере, утром Эллиот их не видел.       Одно привлекло внимание императорским гербом с воронами. Взяв его, Эллиот увидел, что оно адресовано Калебу. Судя по виду, наверняка ещё одно официальное приглашение заняться очередной свободной стеной дворца. Неслыханная честь! К удивлению Эллиота, письмо осталось запечатанным.       А вот под ним валялся раскрытый конверт и бумага рядом с ним. Конверт тоже был адресован Калебу, но обратный адрес Эллиот узнал. Писала мачеха.       Конечно же, читать чужое письмо Эллиот не собирался. Но его беспокоило отсутствие Калеба и то, что конверт от императора он даже не распечатал. Да и взгляд невольно зацепился за отдельные слова… Эллиот взял бумагу и прочитал её.       Мачеха писала, что дядя Калеба умер. Это была скоропостижная болезнь, которая быстро уложила его сначала в постель, а потом в могилу. Мачеха просила Калеба приехать на похороны.       Ошарашенный Эллиот уселся на стул. Ему нравился дядя Калеба, он видел его несколько раз. Энергичный мужчина маленького роста, когда он обнимал Калеба, то едва доставал ему до плеча. Он вырастил Калеба, был ему как отец.       В следующий миг Эллиот вскочил. Ему нужно отыскать Калеба! Куда он мог пойти? В городе не было ни единого места, которое приходило в голову. Но если он брёл куда глаза глядят, его вообще не найти… нет, наверняка у него должна была быть какая-то цель! Эллиот любил просто бродить, но Калеб терпеть этого не мог.       Снова заметавшись по комнате, Эллиот повернул мольберт. Он уже видел краем глаза, что там какой-то чёрно-белый набросок. Теперь же он смотрел на портрет дяди Калеба, пока смутный, но угадываемый. Что было прорисовано чётче, так это могильный крест за его спиной. И лилии. Они увивали крест, они вились рамкой по холсту. Похоронные лилии.       Идея была безумной, но Эллиот решил попробовать. Накинув пиджак, он заметил пиджак Калеба, захватил и его.       Кладбище Эвехарн было недалеок от окраины города, где располагалась мансарда, поэтому Эллиот направился туда. Он даже не стал тратить время на поиски экипажа, буквально бежал, пока впереди не показалась кованая ограда.       В воротах Эллиот остановился, переведя дыхание, но тут же устремился вперёд.       Внутри царили тишина и покой. Узкие аккуратные дорожки вились между группками надгробий и старинных склепов. Понятия не имея, где искать, Эллиот решил методично пройти по всему кладбищу.       Повезло почти в конце: Калеб в одной рубашке, заляпанной чёрными пятнами от угля, сидел на каменной лавке и невидящего смотрел на чей-то потрескавшийся мавзолей.       Он не обратил внимания, когда Эллиот тихонько его позвал. Тогда Эллиот накинул ему на плечи пиджак и присел рядом. Вздрогнув, Калеб поправил ткань на плечах и прошептал:       — Ты когда-нибудь слышал призраков, Эллиот?       — Нет. Не думаю.       — Они не кричат. Не шепчут. Они поют. Не уверен, что это правда призраки. Надеюсь, что не они. Мне бы хотелось верить, что мертвецы уходят в объятия к Безликому.       Эллиоту стоило сказать что-то обнадёживающее. Что-то жизнеутвреждающее. Согласиться, в конце концов. Но вместо этого он тихо спросил:       — Почему ты не любишь колдовство в связке?       Всё другое время Калеб отшучивался. Уходил от ответа. Но сейчас, по–прежнему смотря на склеп, он ответил:       — Не хочу, чтобы ты узнал о гнили внутри меня.       — У меня есть своя собственная. И я хочу помочь тебе. Позволь сейчас.       Он и не надеялся на ответ, но вместо этого Калеб поднял свою магию. Сухую, будто зола в остывшем очаге, и Эллиот осторожно вплёл в неё собственное влажное ощущение весеннего дождя.       Тогда он ощутил глубину скорби Калеба. Снова кто-то умер и оставил его. Снова он кого-то потерял. И больше никогда не увидит. Никогда.       На этот раз Калеб открыл больше, и Эллиоту показалось, он и сам услышал эхо бесчисленных голосов призраков.       — О чём они поют? — тихо спросил Эллиот.       — О любви. О смерти. О том, что нет ничего бесконечного.       Калеб помолчал. Потом вздохнул, закрыл глаза, его плечи расслабились, он натянул принесённый Эллиотом пиджак:       — Ты поедешь со мной на похороны?       — Конечно.       — Мы возьмём лилии. Это похоронный цветок. Мне кажется, они растут внутри меня, и все, кого я касаюсь, тоже ими заражаются. Они прорастают в их костях и убивают. Или заставляют убивать.       В тот момент Эллиот не понял. Только много позже он сообразил, что Калеб говорил об отце. О настоящем отце: что это Калеб был виноват, «заразил» его своей тьмой, отчего тот всех убил. Абсурдность идеи никак не помогала с чувством вины.       Но в тот вечер на кладбище Эллиот этого ещё не понимал. А Калеб печально улыбнулся:       — Я знаю, как назвать наш новый сборник. «На чьей могиле распустятся лилии».              Тот сборник стал началом конца. Пророс из глазниц самого Калеба, устлал лилейными лепестками дорогу в Эльведонский приют. Видя, как сейчас Калеб снова рисовал лилии на белом листе, Эллиот отвернулся.       Сад здесь держали в образцовом порядке.       Хотя Эллиот всё равно считал, что это не то место, где стоит быть Калебу или кому-то другому. Хоть кому-то. Но в то же время понимал, почему друг оказался здесь. И каждый раз, когда возникало желание забрать его отсюда, Эллиот вспоминал всё произошедшее. И начинал обычно с того вечера, когда пришло известие о смерти дяди Калеба.              Похороны прошли спокойно и по-домашнему. Калеб молчал почти всю дорогу в экипаже, Эллиот посматривал на него время от времени. Но в родном доме Калеб оставался спокоен, поддерживал плачущую мачеху, но не хотел задерживаться.       — Мой дом в Кин-Кардине, — пояснил он Эллиоту. — А здесь слишком… пусто.       Он сам помог всё организовать, и на местном кладбище похоронили лорда в красивой усыпальнице под молитвы жрецов Безликого. Как и говорил, Калеб принёс букет лилий, чей аромат дурманил голову. Вообще-то для них был не сезон, но в оранжереях выращивали. Отыскать их в этой глуши точно было нелегко.       Когда вернулись в столицу, Эллиот почти уверился, что всё в порядке. Да, похороны не были приятным событием, но жизнь продолжалась. В экипаже по дороге обратно даже обсудили несколько стихотворений из сборника и иллюстраций к ним. Эллиот не очень хотел называть книгу в честь лилий, но Калеб был непреклонен.       Пятничный поход в театр пропустили, но спустя несколько недель леди Августа прислала письмо, где повторила своё предложение, а на этот раз Эллиот даже смог уговорить Калеба присоединиться к ним.       После возвращения тот заперся в мансарде и рисовал, прерываясь только на короткий сон урывками. И на еду, если Эллиот о ней напоминал.       Вообще-то он планировал снять отдельное жильё, теперь они могли себе позволить покинуть тесную мансарду. Но Калеб уезжать не планировал, и Эллиот смотрел квартиры в том же районе. Он объяснял это тесной работой над сборником, но на самом деле опасался оставлять Калеба одного.       Отчасти из-за его безразличия к еде или к сну. Это беспокоило. Но ещё больше опасений вызывали отдельные реплики, которые он иногда бросал. Он не рассказывал об этом и наотрез отказывался колдовать в связке, но то и дело упоминал о шёпотах, которые мешают ему сосредоточиться или рассказывал о тёмных мрачных образах, от которых даже Эллиоту становилось не по себе.       Тем не менее, на пятничное представление в театре Калеб пришёл при полном параде, как и положено. Был вежлив и обходителен с леди Августой, с лёгкостью обсуждал последние тенденции в живописи и привёл её в полный восторг. Они оба тихонько переговаривались в тени личной ложи леди, и оба не особо интересовались происходящим на сцене. Калеб театр не понимал, а леди Августа постановку уже видела.       Эллиот же оказался очарован спектаклем.       Точнее, к антракту он признал сам себе, что очарован главной актрисой: Сара Ман была изящной, с уверенными движениями и прекрасной игрой. Решив воспользоваться положением, в антракте Эллиот извинился перед леди Августой и Калебом и сбежал вниз, к гримёркам. Пускать его не хотели, но он увязался за одним знакомым литератором, который писал пьесы для театра и был вхож во внутренний круг театра.       Вблизи Сара Ман произвела на Эллиота ещё большее впечатление. Изящная, с копной густых тёмных волос, яркими серо-голубыми глазами и острая на язык.       — Вы что-то хотели, милорд? — осведомилась она, увидев Эллиота.       — Выразить восторг вашей игрой…       — Да бросьте все эти изъяснения. Давайте сразу определимся, я актриса и ничего больше. За остальным в бордель.       Эллиот искренне оскорбился:       — Я и не думал ничего подобного! Я искренне вами восхищаюсь. Как… предметом искусства.       — Предметом? — фыркнула Сара. — Даже не знаю, мне сейчас оскорбиться или это был комплимент?       Они проговорили некоторое время, и Сара сильно отличалась от аристократок. Она говорила, что думала, и не восторгалась, даже когда узнала, что перед ней Раттер-Кристи, тот поэт, от которого сейчас без ума высшее общество.       — Правда? — искренне удивился Эллиот, когда услышал подобную характеристику. — Ну, мои стихи некоторым нравятся.       — Ты сидишь в ложе леди Августы. Благодаря её деньгам вообще состоялась эта постановка. Ты можешь выпустить следующую книгу какой угодно, но всё равно будешь срать золотом, если тебя поддерживает леди Августа.       — Надеюсь, мои стихи будут хороши сами по себе. Поддержка приходит и уходит, а поэзия остаётся.       Склонив голову, Сара внимательно посмотрела на него, а потом заявила:       — Ты мне нравишься. Если хочешь, можешь принести как-нибудь цветы, и я их приму.       Когда Эллиот вернулся в ложу к концу антракта, то с удивлением не нашёл там Калеба. Леди Августа сказала, что он стал рассеянным, потом сказал, что плохо себя чувствует и сказал, что поедет домой.       Это удивило Эллиота, но он мог понять. В последнее время Калеб был одержим работой, это могло начать сказываться на здоровье. Да и сколько он спал в последнее время?       Досмотрев вторую половину спектакля, Эллиот искренне поблагодарил леди Августу, но задерживаться не стал даже ради Сары. Он бы не удивился, найдя Калеба прямо в экипаже: забыв сказать, куда его везти, он бы так уснул.       Хотя Калеб действительно спал, но в мансарде, свернувшись на кровати и размеренно дыша.       И всё-таки что-то было не так, Эллиот понял сразу. По странному запаху в комнате, который будил древнее ощущение опасности. Холст с картиной был развёрнут к комнате, рядом горела зачарованная лампа, так что Эллиот мог увидеть рисунок.       Когда он подошёл ближе, то понял, что это за запах — кровь.       Она украшала нижнюю часть холста, где должна была быть земля. Присмотревшись, Эллиот понял, что это десятки копошащихся крысиных тел и каждое из них небрежно раскрашено настоящей кровью, которая осталась на кончиках пальцев Эллиота, когда он коснулся, чтобы убедиться.       Из крысиных тел росли лилии, пока что намеченные редкими штрихами.       — Бездна, — пробормотал Эллиот.       Он кинулся к Калебу, бесцеремонно расталкивая и поднимая. Спросонья тот не мог ничего понять. Его рубашка была перепачкана тёмной запёкшейся кровью, но никаких ран не видно.       — Чья это кровь, Калеб? — голос Эллиота дрожал. — Чья?       Зевнув, Калеб махнул рукой в сторону кровати Эллиота, где топорщилось одеяло, как будто там кто-то лежал.       — Я потом уберу, — пробормотал Калеб. — Извини, я думал, ты позже приедешь. И уснул.       Не дослушав, Эллиот в два шага преодолел расстояние, отделявшее его от кровати, и отбросил одеяло, страшась того, что может увидеть. А когда ему открылась вся картина, которую он осознавал несколько долгих мгновений в скудном свете зачарованной лампы, Эллиот сдавленно пробормотал:       — Бездна.       Неаккуратной кучкой там лежал десяток крысиных трупиков, распотрошённых и воняющих кровью.       — Это красиво, — невозмутимо сказал Калеб.       Он поднялся с кровати и прошёл к картине. На нём всё ещё была рубашка, в которой он был в театре, теперь перепачканная крысиной кровью, а вот обувь он уже скинул, шагал босиком. Он подошёл к картине и любовно огладил нарисованную землю.       — Я так захотел спать в театре… но по пути подумал, что леди Августа права, искусство должно быть искренним. Я заехал к крысолову и выкупил свежие тушки. Я хотел придать этому образу жизнь. Смотри! Как красиво! Кровь и лилии, кровь и лилии…              Сейчас Калеб рисовал только цветы. Краски ему не давали, да и в приюте он рисовал под строгим присмотром персонала. По правде говоря, он здесь всё делал под чьим-то присмотром.       Он поэтому и оказался именно здесь. Чтобы не повторять того, что уже делал. Чтобы не зайти слишком далеко.       Потому что его внутренняя тьма, которая вышла из берегов, перестала быть мрачными образами, которые очаровывали аристократов. Она обратилась кровью и болью. Она проросла лилиями, несущими смерть.       Подняв голову, Калеб посмотрел на Эллиота со светлой улыбкой:       — Когда кровь отделяется от тела, она танцует собственный танец вокруг костей.              Сара Ман стала главной женщиной в жизни Эллиота.       Книгу «На чьей могиле распустятся лилии» ждал ошеломительный успех. Калеб не пожелал появляться в свете, хотя выполнил ещё несколько заказов для императорского дворца и, в целом, стал одним из самых высокооплачиваемых художников Кин-Кардина. Он много работал, и леди Августа готовила его персональную выставку. Больше он не рисовал кровью, но его тьма расползлась и давно вышла за пределы, очерченные холстом. Это беспокоило, иногда вселяло лютое отчаяние, но сделать Эллиот ничего не мог.       — Всё хорошо, — мягко уверял Калеб, и его голос звучал чуточку нездешне.       Эллиот Раттер-Кристи написал поэму «Рябиновый дом», о которой говорили во всех салонах, снял уютную собственную квартиру недалеко от мансарды, где упрямо оставался Калеб.       А после Эллиот стал жить вместе с Сарой, что опять вызвало разговоры по всему Кин-Кардину. Они поженились — тайно, в маленьком храме в пригороде, где жрец Безликого скрепил их союз. Присутствовало лишь несколько подруг Сары да Калеб, подаривший Эллиоту потрёпанный блокнот с эскизами к их первому сборнику «Тьма в глубине глаз». А потом отвёл Сару в сторону и долго с ней шептался.       — О чём вы говорили? — спросил Эллиот с любопытством, когда он и Сара оказались дома, в их собственном доме, небольшом по меркам аристократов, но огромном с точки зрения Эллиота.       Сара усмехнулась, устроившись в объятиях Эллиота:       — Сказал, что мне надо беречь тебя       — Меня-то? — фыркнул Эллиот. — Это тебя я должен беречь.       Их союз, разумеется, не одобрили в обществе. Эллиот был поэтом, но благородного происхождения, такому не пристало якшаться с обычной актрисой, приехавшей из провинции. Подумать только, дочка пекаря!       А вот родители и старшие братья Эллиота отреагировали удивительно спокойно и звали молодожёнов в гости. Титул Эллиот не наследовал, у его старшего брата уже был сын, поэтому Эллиот считал, что может делать что угодно, и его семья даже соглашалась. А может, посчитала: что взять с поэта?       Леди Августа только усмехалась и продолжала звать Эллиота на свои салоны, так что и остальной столичной публике приходилось его терпеть.       — На самом деле, они от тебя в восторге, — сказала леди Августа однажды. — Такой чудесный повод для сплетен! А многие тобой восхищаются. Ах, какой бунтарь.       Эллиот поморщился:       — Я женился не для публики. Мы с Сарой любим друг друга.       — И это добавляет истории шарма.       Они сидели вдвоём в гостиной леди Августы и пили чай из миниатюрных и ужасно дорогих чашек. В последнее время леди порой звала его вне салонов, чтобы побеседовать наедине, обсуждая последние новости искусства.       Иногда она спрашивала о Калебе, которого видела очень редко, как и другие. Это не было праздным любопытством. Если Эллиот нравился леди Августе как собеседник, то о Калебе она волновалась почти по матерински.       Неизменно Эллиот отвечал, повторяя слова друга:       — Всё хорошо.       Он не был в этом уверен. Но сомнениями не делился даже с Сарой, потому что впервые в жизни ему не хватало слов. Тот эпизод с крысами был единственным, больше ничего подобного не случалось, даже о голосах и призраках Калеб больше не рассказывал. Правда, после свадьбы он почти не выходил, да и стал меньше разговаривать, но несчастным при этом не выглядел. Эллиот не понимал, нормально ли это. И что делать ему?       После визита к леди Августе ещё оставалось время до возвращения Сары из театра. Раньше Эллиот смотрел каждое её выступление, но теперь знал их наизусть и ждал Сару уже дома. В их общем доме.       Поэтому решил зайти в мансарду Калеба.       Он поднимался по ступенькам, которые помнил едва ли не лучше, чем в собственном доме. Дверь Калеб не запирал, Эллиот всегда на это ругался, но у него в любом случае оставался собственный ключ. Хотя сегодня опять не понадобился: толкнув дверь, Эллиот убедился, что она открыта.       Калеб сидел под большим мансардным окном спиной к двери и с упоением рисовал при свете зачарованных ламп — он наконец-то приобрёл несколько. Он обернулся, узнал Эллиота и улыбнулся ему. А потом снова вернулся к рисованию.       Света теперь было достаточно, поэтому Эллиот ясно видел пейзаж, запачканный кровью, и располосованные руки Калеба: от запястий до локтей их покрывала кровь, равнодушно капая на пол.       — Калеб, Калеб! Проклятье, что ты делаешь?       В ужасе Эллиот замер, смотря на алые разводы на холсте. На перепачканные в крови руки Калеба. На его нездешнюю улыбку.       — Смотри, Эллиот, это так красиво. Я бы хотел достать кровь из самого сердца и нарисовать ею.              До сих пор тот вечер Эллиот хранил в дальнем чулане памяти и не желал доставать. Потому что тогда действительно испугался — впервые со дня смерти сестры. В мансарде не было ванной комнаты, только общая внизу, так что Эллиот набрал воды и принёс наверх, промыл руки Калеба, а тот как будто не чувствовал боли, не понимал, что не так. Хмурился на слова Эллиота и бормотал, что тот не понимает.       — Мне нужно закончить картину.       Порезы на руках оказались неглубокими. В аптечке нашёлся пузырёк с раствором для обеззараживания и бинт, которым Эллиот замотал руки Калеба. По крайней мере, вроде бы не требуется ничего зашивать.       — Всё хорошо, — повторял Калеб.       — Зачем тебе кровь? Чем тебя краска не устраивает?       — В ней нет жизни. А я хочу изобразить саму жизнь. Не плоскую картину, а нечто большее.       — Что — большее? — с отчаянием спросил Эллиот. — Твои картины продаются по баснословным ценам, каждый аристократ в столице стремится хоть одну повесить в своей гостиной. На открытие твоей персональной выставки билеты распродают за неделю до начала!       Калеб по-прежнему хмурился:       — Но это же всё не имеет значения.       — А что имеет?       — Искусство, конечно.       Эллиот не понимал, что ему делать. Перевязав руки Калеба, сел на свою старую постель и просто смотрел, как друг вернулся к рисованию. Кисточка немного дрожала в ослабевших руках, но мазки ложились чётко, теперь хотя бы обычной краской. Но между бровей Калеба залегла морщина, и Эллиот понимал, что того не устраивает результат.       Для Калеба не имели значения деньги. Он складывал их в банк и продолжал жить в маленькой мансарде. Он не ходил на собственные выставки. Для него важными оставались только его картины, и в его голове кровь преобразилась во что-то, что несло жизнь.       Возможно, когда он маленьким мальчиком сидел среди тел в собственном доме, он впитал в себя этот кровавый дурман, и теперь в его представлении именно такие картины казались правильными. Но если отец Калеба верил в Безликого и его объятия, то Калеб никогда не смог бы причинить вред другим людям, но он видел свои картины и хотел оживить их.       Он хотел зайти дальше и не понимал, что не так. Эллиот же не понимал, что ему делать. Позвать лекаря? Но Калеб не был болен. Единственное, что смогут сделать лекари — это упечь в приют для душевнобольбных.       А это последнее, чего хотел Эллиот для друга.              — Всё в порядке?       Вопрос леди Августы заставил Эллиота вздрогнуть. Он сидел на узкой кушетке в пышно обставленной гостиной леди за полчаса до начала литературного салона и первых гостей. Он выпрямился, расправил плечи и поморгал:       — Да. Всё хорошо.       Проницательный взгляд леди Августы не отрывался от него, но Эллиот слишком устал, чтобы пытаться скрыть эмоции или придумать какое-то объяснение.       — Мой мальчик, в последнее время вам нездоровится?       Леди Августа редко так его называла. Она была старше лет на двадцать, но по-прежнему красивая, умевшая подать себя с достоинством. Её сын Линард учился в Академии примерно в то же время, что Эллиот с Калебом, но был на пару лет младше, а самый младший Байрон как раз сейчас поступил в лицей.       Открыв рот, Эллиот хотел выдать обычное «всё хорошо», но решил всё-таки возразить:       — Нет, ничего такого. Всего лишь устал.       — У меня есть отличные знакомые лекари.       Вздрогнув, Эллиот подумал, что лекарь нужен не ему, но ни зелья, ни даже зачарованные артефакты тут не помогут. Лечить подобные вещи, которые пускали корни внутри головы, не умели, таких больных попросту запирали в приютах для душевнобольных. И там они рассказывали о голосах, которые слышат, и о своих неописуемых идеях.       — Спасибо, леди Августа, не нужно.       — Тебя беспокоит Калеб?       — С чего вы решили?       Отвечать вопросом на вопрос было невежливо, но Эллиот испугался, до леди дошли какие-то слухи. Она качнула головой:       — Я знаю, что у тебя и Сары всё хорошо. А вот Калеб Каннингем много рисует, ты регулярно приносишь его новые картины, но сам он не появляется в обществе. И ты давно о нём не рассказывал. Что-то не так?       Он хотел рассказать. Поделиться. В конце концов, у леди Августы действительно есть связи и больший жизненный опыт, она может что-то посоветовать… но в этот момент послышались голоса слуг и первых гостей, прибывших на литературный салон. Эллиот натянул улыбку:       — Нет, леди Августа. Всё хорошо.       С трудом досидев до конца, Эллиот отказался читать свои стихи и едва не уснул на диване в стороне от остальных. Он взял экипаж и добрался до дома, где под крышей устроилась мансарда Калеба.       Друг ещё спал, но услышал Эллиота и сел на кровати. Калеб выглядел взъерошенным и даже после сна пребывающим где-то глубоко в своих мыслях. Нерешительно остановившись на пороге, Эллиот потоптался, а потом уселся рядом.       — Привет, Калеб.       Ответом было молчание. Калеб сейчас почти не говорил — может, голоса в голове, собственные призраки заглушали всё остальное. Или он не до конца понимал, что ему говорят.       Но он всегда помнил, что кровь — это жизнь. На мольберте стояла новая картина, не предназначенная для продажи, как и стопка других, уже законченных, прислнонённых к дальней стене.       Эллиот не знал, оживляла ли кровь картины для Калеба, но не сомневался, что оживляла самого друга.       — Пожалуйста, поговори со мной, Калеб.       Тот молчал. Вздохнув, Эллиот проверил на всякий случай его руки, хотя знал, что всё в порядке. Когда Калеб хотел рисовать собственной кровью, его ничто не останавливало, а раны вообще не волновали. Но Эллиота он слушал, когда тот просил этого не делать.       Но приходилось кое-что отдавать.       Вытащив тонкий скальпель, принесённый с собой, Эллиот закатал рукав над палитрой. Калеб уселся у мольберта, уверенно взял в руки кисточку. Когда лезвие коснулась израненной шрамами руки Эллиота, кисточка тут же подхватила краску.       Глянув на мольберт, Эллиот устало прикрыл глаза. Хотя перед мысленным взглядом ещё стоял собственный портрет, которому сейчас Эллиот придавал жизнь. Как и всем тем картинам, прислонённым к стене. Он соглашался использовать чужую кровь. Он оживлял искусство, но не говорил с живым Эллиотом.       Лилии на кровавой почве расцвели внутри Калеба и заслонили от него настоящий мир. Так не могло продолжаться долго, но Эллиот попросту не мог отыскать выход. Не мог понять, что ему делать и как помочь другу. Он что-нибудь придумает. Сегодня или завтра.              Это случилось неделю или две спустя.       Портрет давался Калебу сложно. Он закусывал губу, его пальцы то и дело касались собственных шрамов на руках, тёрли их, словно хотели раскрыть и дорисовать недостающее.       В глубине души Эллиот понимал, что Калеб считал, для портрета не хватало именно его крови, но слишком устал, чтобы об этом думать. Когда он поднимался в мансарду, то пришлось несколько раз останавливаться из-за головокружения.       Дверь была приоткрыта.       Калеб лежал на собственной кровати, и вся его рубашка была пропитана алым.       Я бы хотел достать кровь из самого сердца и нарисовать ею.       Эллиот плохо помнил тот день. Как он в ужасе теребил друга, как вроде бы заметил трепетание его век. Как выскочил на улицу и послал мальчишку на улице за лекарем. Как тот обрабатывал рану Калеба и хмурился.       Как оставив их, Эллиот понёсся к леди Августе. Встрёпанный, бледный, весь в крови друга, он предстал перед ней:       — Леди Августа, вы говорили, что знаете хороших лекарей?       Как он позже говорил, что это несчастный случай, и лекарь поджимал губы, но кивал. Леди Августа наверняка о многом догадалась, но Эллиот умолял её ничего не предпринимать.       Как он свалился в обморок прямо у неё в гостиной, и ему самому вызывали лекаря, а тот хмурился и говорил, что похоже на большую кровопотерю.       На какое-то время Эллиот остался в доме леди Августы, в её гостевой спальне. Сара сидела рядом с ним, поила настойками и зельями, которые прописал доктор, убирала волосы с его лба и строго говорила, что ему прописан постельный режим, чтобы восстановить силы.       — Я не могу тут оставаться, — возражал Эллиот. — А Калеб?       — С ним всё хорошо. Он быстро идёт на поправку. Леди Августа следит за этим.       — Но я должен…       — Ты должен отдохнуть, Эллиот.       Зеркально отображённые и вернувшиеся к нему слова «всё хорошо» выбивали Эллиота из колеи. Сара пыталась узнать, что же произошло, но она почти не знала Калеба и мало представляла ситуацию.       Эллиот думал о том, что Калеб там совсем один, смотрит в окно мансарды на потолке и… о чём он думает? Что может сделать?       Более-менее внятно Эллиот начал соображать, когда набрался сил. В тот день Саре пришлось уйти в театр, и Эллиот воспользовался этим, чтобы наконец-то подняться с постели. Он умылся, оделся, привёл себя в порядок и спустился в гостиную леди Августы.       Он слышал её голос и решил заглянуть. Это было вежливо и стоило поблагодарить за всё, что она сделала.       К своему удивлению, Эллиот увидел, что в соседнем с леди кресле сидит Калеб.       Заметив Эллиота, он улыбнулся и поднялся. Немного неловко, держался он неуверенно, бледный щёки впали, но в глазах не было отстранённости.       — Калеб! — обрадовался Эллиот. — Ты здесь. Ты… в порядке?       Рассеянно кивнув, Калеб осматривал самого Эллиота. Он так ничего и не сказал, и молчание нарушила леди Августа:       — Мистер Каннингем хотел тебя навестить, Эллиот. И спросить у меня совета… относительно своего будущего.       — Будущего? — переспросил Эллиот.       Калеб мягко улыбнулся и, возможно, из-за худобы, напомнил себя юного, когда они только познакомились в Академии.       — Я поеду в Эльведонский приют, Эллиот.       — Что? Ты…       — Я не хочу, чтобы ты пострадал от моего безумия.       Эллиот хотел яростно возразить. Он не позволит другу запереть себя в приюте для душевнобольных.       Но потом пришло воспоминание о сумеречной мансарде и Калебе в крови.       — Хорошо, — тихо сказал Эллиот, и это было самое сложное решение в его жизни. — Я не хочу, чтобы ты навредил сам себе.              Сидя за кованым столиком Эльведонского приюта, Калеб выглядел спокойным. Когда задиралась рубашка, были видны шрамы на руке, такие же, как остались у самого Эллиота. Красками теперь Калеб рисовал в строго отведённое время и под присмотром.       На самом деле, такое было не положено даже в подобном заведении, но леди Августа настояла, и никто не смел ей перечить. Она предложила оплатить пребывание Калеба в приюте, Эллиот хотел сам.       Но ещё в гостиной леди, слушая их спор, Эллиот встрял и тихим спокойным голосом заметил:       — У меня достаточно своих денег.       Самый высокооплачиваемый художник империи жил в тесной мансарде без личной ванной комнаты, поэтому у него скопилось приличное состояние, которого хватило бы провести в Эльведонском приюте всю оставшуюся жизнь.       Он рисовал. Не так много и свободно как раньше, зато углём, карандашами, красками — и ничем больше. Леди Августа забирала картины и продавала, выстраивались целые очереди и устраивались аукционы. А финансами занялась Сара, обнаружив отличную деловую хватку. Она вела многие дела и самого Эллиота, а теперь вот занялась и Калебом.       Она скрупулёзно вносила всё на счёт Калеба, говоря, что однажды он выйдет из Эльведонского приюта, и ему понадобятся деньги. Эллиот в такие моменты кивал, его грело, что Сара так уверена. Сам Эллиот знал, что, уходя в Эльведонский приют, Калеб уходил туда навсегда.       Обычно Эллиот советовался о тратах, когда приезжал. Калеб просил отдавать большую часть в подобные приюты или через леди Августу помогать молодым художникам, литераторам, драматургам. А часть, как и раньше, переводил мачехе, которая по-прежнему жила в доме дяди Калеба.       — Ты знаешь, я заехал в Академию на прошлой неделе.       Оторвавшись от рисунка, Калеб глянул с удивлением:       — Зачем?       — Директор Марсден просил лично уладить некоторые вопросы. Леди Августа хочет начать поддержку молодых людей, которые после Академии предпочтут искусство.       Калеб энергично кивнул и уставился с любопытством. Это были его деньги и его идея. На самом деле, он хотел пойти дальше и создать стипендию для тех студентов, которые не могли себе позволить оплатить обучение, но были достаточно талантливы в искусстве.       — И что Марсден? Он согласился?       — Он не против, но это потребует большой подготовки. Мы пока держим в тайне, леди Августа будет говорить с самим императором. Дело небыстрое, но я верю, однажды всё получится.       Калеб закивал, в последние визиты они много раз обсуждали это, хотя пока директор Марсден не сказал ничего конкретного, Эллиоту даже поделиться было нечем. Но он улыбнулся:       — Ты представляешь, в нашей комнате в этом году будет жить принц. И сын генерала Харгроува. Он уже заселился, я столкнулся с ним и пришлось сказать правду, что когда-то я жил в этой комнате. Там всё так же, только кровать не у стены.       — Это хорошо, — кивнул Калеб. — Не у стены, значит, они не боятся, не хотят сбежать.       Эллиот прекрасно понимал, что Калеб никогда не хотел сбежать от него или из Академии. Он хотел сбежать от себя, от всего, что его мучило.       — У Харгроува наш томик на столе, представляешь? — рассеянно сказал Эллиот. — «На чьей могиле распустятся лилии». Хорошо, он не знает меня в лицо, а я не сказал, как меня зовут. Он чуть взашей потом не выгнал, заявил, что это его комната, и раз я полюбовался, мне стоит уйти.       Усмехнувшись, Эллиот вспомнил, как замер на пороге и посмотрел на теперь пустое место, где когда-то стоял мольберт Калеба.       О картинах, нарисованных кровью, ходили легенды в Кин-Кардине. Многие осмеливались предлагать Эллиоту огромные деньги за них. Но он сложил их все в чулане собственного дома, не в силах уничтожить, но и не желая на них смотреть.       Когда Сара узнала, что изрядная часть исчезла, потому что горничная ими приторговывала, она устроила скандал и выгнала девушку. А Эллиот поймал себя на мысли, что отчасти рад, что картин больше нет. Хотя вздрагивал от того, что однажды наткнётся в чьей-то высокородной гостиной на пейзаж с собственной запёкшейся кровью.       Калеб вернулся к рисованию, скоро Эллиоту придётся ехать обратно в столицу. Каждый раз он садился в экипаж с тяжёлым сердцем, ему хотелось забрать друга с собой, увезти из приюта для душевнобольных… Эллиот думал переехать в дом побольше, может, нанять кого-то, кто будет присматривать за Калебом. Хотя Сара была не в восторге от перспективы, тем более, они ждали ребёнка.       Зато вышел новый том стихов Эллиота, он обещал быть очень успешным и прибыльным. Жаль, душевное равновесие, своё или друга, не купишь за деньги.       — Мне нравится, когда ты приезжаешь, — тихо сказал Калеб, не отвлекаясь от листа бумаги. — Рядом с тобой пахнет розами, никаких лилий. Но сейчас тебе лучше вернуться обратно, к себе домой.       Калеб выглядел спокойным. Но Эллиот хотел, что он был ещё и счастливым.