Разделенная нежность

Чимин был слишком уставшим, чтобы убирать устроенный беспорядок. Эфир только закончился, а его полный желудок и налитые тяжестью мышцы подавали только один сигнал: «сон». Тело кажется совершенно ватным и непослушным, он едва может открыть глаза, чтобы посмотреть на погруженную в полумрак комнату. Только слушает, как тихие, по-настоящему кошачьи шаги Юнги вплетаются в атмосферу комнаты. Тот убирает остатки еды, складывая контейнеры в холодильник, выбрасывая недоеденное Тэхеном и Хосоком. Он сползает по спинке дивана ниже, устраивается клубочком, подтягивая под голову кофту, оглушительно пахнущую таким родным и любимым парфюмом, и, совсем немного, кожей Юнги. Зарывшись в нее носом, положив руку под щеку, Чимин погружается в полудрему, убаюканный спокойствием и молчанием, которое не повисает напряженной нитью, а окутывает собой. Между ними слова всегда казались слишком громкими, слишком яркими и чужими, вместо них говорили глаза, жесты, действия. Они всегда выбирали друг друга. Молча и без лишних фанфар. Теплая рука касается тонкого плеча, мягко поглаживая, заставляя открыть глаза, встречаясь взглядом с чужим, таящим улыбку в уголках, где лучики света собираются в маленькие морщинки. Чимин так любит этот взгляд, бесконечно нежный и ласковый, касающийся его лица почти ощутимо. Тонкие музыкальные пальцы проводят по его лицу, убирая пряди наращенных волос за уши, ладонь остается на голове, поглаживая. Губы растягиваются в улыбке сами собой. – Нам нужно в душ, и сможем пойти спать, Чимин-а. Голос Юнги низкий, вибрирует в груди урчанием довольного жизнью кота, лишенный того напряжения, которое он приобретает в повседневном общении, становясь на несколько тонов выше. Этот голос отдается в каждой клеточке тела трепетом и светом, пробуждает самые потаенные уголочки души, заставляет их тянуться ближе. Чимин кивает, но не может заставить себя подняться и только возмущенно вякает, как делают дети, когда что-то у них не выходит. Юнги смеется, заполняя пространство свистяще ласковым звуком, глаза режет от улыбки, задевающей не только лицо, но словно все существо большого представителя семейства кошачьих. Мужчина наклоняется, чтобы оставить касание на лбу Чимина, и тянется руками к футболке, выправляя ткань из брюк, помогая стянуть ее через голову. Ремень исчезает следующим, за ним и джинсы медленно сползают по ногам, оставляя его в одном белье. Сухие губы касаются острого колена, пальцы обводят контуры татуировки на ребрах. Юнги поднимает его на руки, словно он ничего не весит, словно его плечу не противопоказаны такие нагрузки. Чимин не возмущается, только крепче цепляется пальцами за сильное тело. Он и сам не маленький и совсем не слабый, но сейчас рядом с любимым хочется не шевелиться, позволяя заботе себя окутать с головы до ног. Когда сильные руки опускают на пол, помогая поймать равновесие в ослабевших ногах, Чимин сам тянется к чужой одежде. Руки мажут касаниями по спине и животу, пальцы путаются в пуговице брюк и молнии, но он все же справляется с поставленной перед собой задачей. Белье летит в кучу следом за одеждой Юнги, и он делает шаг ближе, прижимаясь всем телом к родному, горячему и любимому. Голова удобно и привычно ложится на голое плечо, пальцы рисуют узоры на пояснице, а сердце медленно, но уверенно наполняется той самой тихой любовью, которую не купить ни за какие блага мира. Ее можно только заслужить, выгрызть у Судьбы зубами и когтями, подчинить себе время и пространство, саму Жизнь, чтобы право называть человека своим подарило именно это чувство абсолютного единения. – Давай, малыш, в душ и пойдем в кроватку. Чимин улыбается, оставляя влажный поцелуй на голой шее, почти присасывается к ней, прикрывая глаза. Не оставляет следов, которые пришлось бы скрывать, но помечает так, чтобы Юнги чувствовал, знал, насколько любим. – Хочу тебя сегодня. Он отстраняется, смотрит в темные кошачьи глаза, поднимая руку, чтобы провести большим пальцем по тонким губам, обнять ладонью острое лицо. Юнги прижимается щекой ближе, прикрывает глаза, пока его руки сжимают талию Чимина сильнее. – Ты устал, малыш, – он не спрашивает, только констатирует известный факт, который невозможно оспорить. – Я хочу тебя. Как-нибудь. Он дергает уголком губ, слегка наклоняет голову, смотря на любимого из-под пушистых ресниц – тем самым взглядом, за который миллионы людей во всем мире готовы отдать ему собственную мать. Юнги на него не ведется уже лет пять, но все равно делает вид, что поддается, потому что такому Чимину невозможно сказать «нет». Он вообще не умеет отказывать ангелу, который достался хмурому нелюдимому коту по какой-то неведомой причине. – Хорошо, детка. – Юнги запечатывает свои слова поцелуем, мягким и нежным, расплавляющим кости в магму, заставляя кровь закипать не от возбуждения, а от всепоглощающей любви. – Я буду с тобой сегодня. Руками или бедра? Чимин задумывается, не в силах решить, прикрывает глаза, представляя оба варианта, пока ответ не приходит сам собой, такой очевидный, что это даже смешно. – Бедра. – Юнги кивает, а Чимин подается вперед, снова целуя любимые губы, прижимаясь всем телом, сплавляя их вместе. – Хочу, чтобы ты трахнул мои бедра. Говорить законченными, точными предложениями – это как будто их маленькая традиция: так они оба знали, на что соглашаются и чего хотят. Чимину нравится эта определенность, не пугающая и не оставляющая шансов думать; Юнги любит отключать мозги, точно зная, чего от него ждут и какие у него рамки на сегодня. Это как еще один маленький кирпичик, из которого состоит их любовь – из возможности не думать, а существовать, оставаясь собой. Знать, что тебя принимают и любят именно таким, без правил и условий, без подводных камней и тайн. Они забираются в душ, не торопятся, позволяя себе просто касаться любимых изгибов, запоминать пальцами тепло кожи. Пена в руках воздушная и нежная, покрывает облаком разлет тонких ключиц Юнги и скрывает за собой чернила лунушек на спине Чимина. Блондин запрокидывает голову, прикрывает глаза, когда заботливые руки взбивают шампунь в волосах, путаются в длинных прядях. Юнги старается действовать аккуратно, чтобы не задевать капсулы, чтобы не выдрать перепаленные окислителем прядки. Наносит бальзам и заворачивает волосы в гульку на макушке, закрепляя крабиком, выключает воду и осторожно умывает пальцами лицо Чимина. Тот совершенно расслабляется, держится скользкими пальцами за стену и за плечо Юнги. Это близкий, интимный момент заботы, безграничного желания отдавать и необходимости получать, существовать в симбиозе, где за пределами уютного мира они совсем другие. Где Чимин отдает все, что есть, на сцене, сучит и язвит, шутит глупые шутки и строит забавные рожицы. Где Юнги в «энергосберегающем режиме» впитывает в себя атмосферу и чужие эмоции, перерабатывает их в собственный покой. Здесь и сейчас они двое влюбленных, для которых жизнь заканчивается за пределами родного дыхания. Чимин тянется руками вперед, мажет пальцами по тонкой шее, поднимается выше, вслепую находя губы. Придвигается, касаясь сначала поверх пальцев, а после полноценно целуя, влажно и скользко, почти вылизывает чужие губы и зубы. Юнги обнимает тонкое, но сильное тело, прижимает к себе ближе, позволяя коже, все еще не до конца отмытой от пены, скользить по коже. Через время он снимает крабик с волос Чимина, заставляет его запрокинуть голову и смывает бальзам, а после выдавливает на губку гель для душа, смывая и средства, и долгий, выматывающий день. В родных руках еще одна губка с тем же гелем, только на его коже, и пальцы, повторяющие ее путь до миллиметра. Пак медитирует, погружается в почти коматозное состояние, находясь мыслями и сознанием где-то очень далеко. Юнги только улыбается, стирая пену с его щеки, осторожно выводя из душа под локти, устраивая на стуле, что остался в ванной еще с утра. Быстро обтирается сам, заматывая ткань на бедрах небрежно: все равно позже снимать. Полотенце, белое и пушистое, скользит по плечам и спине, собирает влагу с тела, прежде чем темный халат, привезенный из дома, скроет кожу от холодного воздуха, укутает знакомым запахом. Юнги подключает фен к розетке, берет в руки расческу, просушивая сначала корни, а после и всю длину, пока Чимин прячет лицо в его животе, держит руками под коленками – там, куда дотягивается слабыми руками. Это их постоянный ритуал. Утром Юнги не функционирует, не может даже выбраться из постели, и тогда Чимин берет на себя роль сиделки и заботливого бойфренда. Делает кофе, включает душ, заталкивая его сонное тело под воду, после кормит с ложки и тоже сушит его волосы, расправляя пряди крошечными ладонями. Вечером разрядившаяся батарейка Чимина требует отдачи, и достаточно накопивший за день Юнги отдает. Идеальный баланс. Когда сушка окончена, а эпопея с миллионом баночек уходовой косметики разобрана и нанесена на идеальное милое личико почти спящего Чимина, они, наконец, перебираются в обещанную спальню. Пак не раздумывает ни секунды, сбрасывая халат и падая лицом в подушку совершенно обнаженным, выставляя аппетитную задницу напоказ. Юнги отбрасывает полотенце и смотрит на разомлевшего неподвижного бойфренда серьезным оценивающим взглядом. Во-первых, у него никогда не встанет на бревно. Во-вторых, не встанет и у самого Чимина, который одной ногой уже смотрит сладкие сны. – Спать, малыш? Чимин открывает глаз, смотрит на него и улыбается так светло, что слепит непривыкшие глаза. Юнги улыбается в ответ, щелкает выключателем и устраивается в кровати, прижимая любимого маленького утеночка поближе к себе. Тот целует его все тем же влажным и вылизывающим поцелуем, не горячим – ленивым до боли. Разорвав поцелуй, он устраивается на подушке рядом и поворачивается к рэперу спиной, устраиваясь удобнее. – Ты можешь, если хочешь. Я буду не против. – Чимин зевает, не стараясь скрыть этот звук. – Или просто сделаем это утром. Юнги кивает сам себе, соглашаясь на утро, потому что сейчас уже не чувствует в себе ни сил, ни желания на секс или какое-то взаимодействие. Он просто прижимается к обнаженному любимому телу, удобно устраивая мягкий член между их телами. Руки обвивают Чимина, который только глубоко вздыхает и удобнее перехватывает его руку, сплетая их ладони. Темнота поглощает их обоих, закрывая в ласковый и нежный кокон, где нет места для лишних слов и признаний, только для глубоких, настоящих чувств. Их нельзя описать, нельзя положить на музыку, нельзя просто найти. Их можно только пережить, ощутить на кончиках пальцев, в дыхании, что оседает на коже, в сердцебиении, что отдается волнами в грудной клетке.