Ландыш под снегом

«Поместье «Отрадное», сельская церковь, затем дом, затем карета, тракт. Утро — день — вечер.» --- Утро отъезда выдалось хмурым. Солнце не показывалось из-за туч, и небо, низкое, серое, тяжёлое, обещало снегопад. Воздух был влажным, промозглым, и мороз уже не колол щёки, а мягко обнимал, забираясь под одежду липкой сыростью. Снег на ветвях деревьев потяжелел, набух влагой, и кое-где срывался вниз мягкими, бесшумными комьями. В «Отрадном» с самого рассвета царила суета — слуги бегали по коридорам, укладывали последние вещи, проверяли, не забыли ли чего. Агафья командовала, и её голос, обычно ворчливый, сегодня звучал сдавленно — она то и дело утирала глаза краем передника, но продолжала отдавать распоряжения, потому что не могла иначе. Антон стоял у окна в своей спальне и смотрел на сад. Голые ветви яблонь, укутанные снегом, казались чёрными кружевами на белом фоне. Качели, заметённые по самые сиденья, сиротливо висели между двумя старыми липами. Беседка, где он любил читать летом, укрывшись пледом и слушая жужжание пчёл, теперь стояла засыпанная снегом, с покосившейся крышей. Всё это останется здесь. Без него. Он провёл ладонью по стеклу, стирая изморозь, и вздохнул — глубоко, прерывисто. «Я вырос здесь. Здесь умерли папа и мама. Здесь я ждал его двадцать лет. Здесь я почти умер сам — и здесь воскрес. Здесь я впервые увидел его — умирающего, истекающего кровью. Здесь я спас его. Здесь он впервые поцеловал меня в лоб. Здесь я понял, что люблю.» «И теперь я уезжаю. Навсегда? Нет. Он сказал — мы будем возвращаться. Но это уже будет не то. Я уже не буду здесь жить. Этот дом перестанет быть моим убежищем. Моим домом станет другое место. Там, где он.» В дверь тихо постучали — два удара, пауза, ещё один. Арсений. — Войди. Он вошёл — уже в дорожном пальто из тёмного сукна с меховым воротником, в высоких сапогах, начищенных до блеска, с перчатками в одной руке и тростью в другой, хотя давно не нуждался в ней. Выглядел собранным, решительным, готовым к долгой дороге и ко всему, что ждало впереди. Но в глазах, когда он посмотрел на Антона, мелькнуло что-то мягкое, понимающее. Он видел его грусть. Чувствовал её. — Пора? — Почти, — Арсений подошёл, встал рядом, тоже глядя в окно, на заснеженный сад, на качели, на беседку. Он молчал некоторое время, просто стоял рядом, и их плечи почти соприкасались. Потом заговорил — тихо, осторожно. — Я хотел спросить... Ты не хочешь сходить на могилу родителей? Попрощаться. Я пойду с тобой. Если позволишь. Антон обернулся, и в его зелёных глазах блеснули слёзы — крупные, дрожащие, но не проливающиеся. Он смотрел на Арсения и не мог поверить, что тот сам предложил это. Не по обязанности, не потому что так принято. А потому что понимал: Антону это нужно. Потому что хотел быть рядом даже там, у могилы. — Ты... ты правда хочешь пойти? — Правда, мой цветочек. Я должен. Перед ними. За всё. За эти двадцать лет. За то, что не приезжал. За то, что ты ждал. Я хочу, чтобы они знали: теперь я здесь. И я не уйду. Антон кивнул, не в силах говорить. В горле стоял ком, и он только сжал руку Арсения — крепко, благодарно. --- Они вышли из дома через чёрный ход, чтобы не привлекать внимания слуг. Снег под ногами был рыхлым, влажным — начиналась оттепель, и мороз отступал, оставляя после себя тяжёлый, липкий воздух. Они шли через сад, мимо голых яблонь, с которых иногда срывались комья снега и падали вниз с мягким, глухим звуком. Мимо заметённых качелей, чьи верёвки обледенели и стали толстыми, неуклюжими. Мимо беседки, где Антон провёл столько летних дней с книгой в руках. К церкви, чьи голубые купола сияли даже в этом сером, пасмурном свете. Арсений держал Антона за руку — молча, крепко, и от этого прикосновения, тёплого даже через перчатки, Антону было легче дышать. Он не плакал — пока. Просто шёл, глядя под ноги, на следы, которые они оставляли на рыхлом снегу. Церковь стояла на пригорке — старая, деревянная, потемневшая от времени, но всё ещё крепкая. Её голубые купола с золотыми крестами сияли даже в пасмурном свете, и снег на них искрился влажным блеском. Вокруг церкви — старые могилы, заметённые снегом, с покосившимися крестами и тёмными плитами. Там, у восточной стены, под старой берёзой, чьи голые ветви сплетались над ними, словно защищая, лежали родители Антона. Две плиты рядом, под одним большим крестом. Андрей Шастун и Елена Шастун. Отец и мать. Антон остановился перед могилой, снял перчатку, коснулся холодного камня. Снег на плите был нетронутым, чистым, и он осторожно смёл его ладонью, открывая выбитые буквы. «Андрей Шастун. 1780-1826. Любящий муж и отец». «Елена Шастун. 1785-1826. Любящая жена и мать». Они умерли в один год. С разницей в месяц. Сначала она — от лихорадки. Потом он — заразился, ухаживая за ней. Антону было десять. — Здравствуй, папа. Здравствуй, мама. Я пришёл попрощаться. Голос дрогнул, но он продолжил, сжимая холодный камень пальцами, чувствуя, как мороз кусает кожу: — Я уезжаю. В Петербург. С ним. С моим альфой. С Арсением. Вы хотели этого — вы заключили эту помолвку, вы верили, что мы будем вместе. И мы будем. Я... я счастлив. По-настоящему. Так, как никогда не был. Даже когда вы были живы — я был ребёнком, я не понимал. А теперь понимаю. Он — моя весна. Моя жизнь. Мой... мой альфа. Он замолчал, не в силах говорить. Слёзы текли по щекам, падали на снег, оставляя маленькие тёмные ямки. Арсений стоял рядом, чуть позади, давая ему время, не торопя. Он смотрел на плиты, на имена, на даты, и в его груди что-то сжималось — боль за Антона, за его потерю, за его одиночество. И вина. Глухая, тяжёлая вина за то, что его не было рядом все эти годы. Потом он шагнул вперёд, опустился на одно колено прямо в снег, не заботясь о том, что промочит брюки, что холодно, что князю не пристало стоять на коленях. Положил руку на холодный камень — туда, где было выбито имя Андрея. Снег под ладонью начал таять от тепла. — Андрей. Елена. Я не знал вас. Не успел. Мой отец, Сергей, был вашим другом — ближе, чем брат. Он писал вам письма, он доверял вам наше будущее. И я... я не знал об этом. Жил своей жизнью, пустой и бессмысленной, пока ваш сын ждал меня. Верил. Умирал медленно, год за годом, но не отпускал надежду. Он перевёл дыхание, и его голос стал глуше, твёрже, словно он давал клятву: — Я не подведу его больше. Никогда. Клянусь вам. Клянусь памятью моего отца. Я буду беречь Антона, как вы берегли. Любить его, как вы любили друг друга. Он — моя весна. Моя жизнь. Мой цветочек. И я благодарю вас. За то, что вырастили его. За то, что заключили эту помолвку. За то, что верили в нас. За то, что дали ему жизнь и научили ждать и верить. Он поднял глаза к небу — серому, низкому, тяжёлому, с которого вот-вот должен был посыпаться снег. Где-то там, за тучами, пряталось солнце. Где-то там, может быть, были они. — И я надеюсь... я верю, что мой отец сейчас с вами. Что вы вместе. Что вы видите нас. И что вы... рады. Что ваши дети наконец нашли друг друга. Что ваша жертва была не напрасной. Я не знаю, что случилось с вами на самом деле. Но я узнаю. Обещаю. И те, кто виновен, ответят. Антон всхлипнул, закрыл лицо рукой. Его плечи вздрагивали, и он не мог остановить слёзы — они текли и текли, горячие, солёные, оставляя дорожки на щеках. Арсений поднялся, притянул его к себе — осторожно, нежно, словно он был сделан из тончайшего фарфора. Антон уткнулся лицом в его плечо, в тёплый мех воротника, вдыхая родной запах — морозный табак, горячее железо, амбру. Плакал — тихо, беззвучно, вздрагивая всем телом, и Арсений гладил его по спине, по волосам, шептал что-то успокаивающее, бессвязное. Они стояли так долго. Очень долго. У могилы, под серым небом, в тишине, нарушаемой только ветром и редким карканьем ворон. Снег наконец начал падать — редкие, лёгкие хлопья, кружившиеся в воздухе и ложившиеся на плечи, на волосы, на камень. Потом Антон отстранился, вытер слёзы ладонью — сердито, почти зло, словно стыдясь их. Улыбнулся — светло, благодарно, и от этой улыбки у Арсения перехватило дыхание. — Спасибо. Что пошёл со мной. Что сказал это. Что... что ты есть. — Это правда, мой цветочек. Всё, что я сказал, — правда. И я всегда буду с тобой. И здесь, и в Петербурге, и где угодно. Всегда. Они постояли ещё немного, и Антон коснулся камня в последний раз — провёл пальцами по выбитым буквам, стирая налипший снег. — Я вернусь. Обещаю. Весной. Когда зацветут ландыши. Я привезу его снова. И, может быть... может быть, привезу наших детей. Когда они появятся. Я хочу, чтобы они знали вас. Хотя бы так. Он выпрямился, взял Арсения за руку, и они пошли обратно — к дому, где их ждали последние сборы. --- В доме их уже ждали. Агафья стояла в прихожей, комкая в руках передник, и по её морщинистым щекам текли слёзы — она даже не пыталась их скрыть. Петька мялся у двери, не зная, куда деть руки, и шмыгал носом. Даже старый садовник Игнат пришёл — стоял в углу, мял шапку в руках и молчал, глядя в пол. Антон подошёл к Агафье, взял её за руки — натруженные, с загрубевшей кожей, тёплые, пахнущие пирогами и травами. Она вырастила его после смерти родителей. Она была рядом все эти годы — ворчливая, строгая, но любящая. Как бабушка, которой у него никогда не было. — Спасибо тебе, Агафья. За всё. За эти годы. За заботу. За то, что не дала мне умереть, когда я сам этого хотел. За пироги с яблоками. За то, что всегда была рядом. Ты была мне как... как семья. Агафья всхлипнула, притянула его к себе, обняла — крепко, по-матерински, прижала к груди. От неё пахло кухней, дымом, сушёными травами — запах дома, запах детства. — Береги себя, барин. Антоша. Ты всегда был мне как сын. Я молилась за тебя каждую ночь. И буду молиться. Пиши. Не забывай старуху. И его береги. Он хороший. Я вижу. Он любит тебя. — Буду, — Антон улыбнулся сквозь слёзы, отстранился, поцеловал её в щёку — морщинистую, тёплую. — Обещаю. И писать буду. И приезжать. Мы будем приезжать. Петька подошёл, шмыгнул носом, вытянулся по стойке смирно, как солдат перед генералом. — Барин, я... я тоже буду скучать. Вы только возвращайтесь. Ладно? И его привозите. Он хороший. Строгий, но справедливый. Мне нравится. — Вернёмся, — Антон потрепал его по плечу, улыбнулся. — Обязательно. И ты тут смотри за домом. За Агафьей. За садом. Чтобы всё было в порядке. Петька закивал, вытирая нос рукавом. Игнат молча шагнул вперёд, пожал руку Антону — крепко, по-мужски, своей широкой, мозолистой ладонью. И отвернулся, пряча лицо. Он никогда не был многословным, но Антон знал: старый садовник любил его. По-своему, молчаливо, но любил. Последним подошёл Позов. Он стоял у двери, в своём старом, вытертом на локтях сюртуке, с очками в одной руке, и смотрел на Антона долгим, внимательным взглядом. Его глаза за стёклами были влажными, но он не отводил взгляда. Потом шагнул вперёд, обнял Антона — крепко, по-отечески, прижал к груди. От него пахло спиртом, сушёными травами и чем-то ещё — может быть, это был запах самого дома, впитавшийся в одежду за годы. — Я горжусь тобой, Тоша. Ты вырос. Ты стал сильным. Я всегда знал, что так будет. С того самого дня, как взял тебя на руки — испуганного, заплаканного мальчика, потерявшего родителей. Я знал: ты справишься. Ты выживешь. Ты найдёшь своё счастье. Антон уткнулся лицом в его плечо, вдохнул родной, знакомый с детства запах. Вспомнил, как Дима учил его различать травы, как показывал микроскоп, как пытался рассказывать про анатомию, а Антон убегал, краснея. Как он был рядом, когда Антон болел, когда тосковал, когда почти перестал есть. Как он не сдавался, даже когда Антон сам сдался. — Спасибо, Дима. За всё. За то, что вырастил меня. За то, что не дал умереть. За то, что верил в меня, когда я сам не верил. За травы. За музыку. За... за всё. — Это ты сам, — Позов отстранился, взял его за плечи, заглянул в глаза. — Ты сам выжил. Ты сам ждал. Ты сам выбрал любовь. Я только был рядом. И я счастлив, что дожил до этого дня. Что увидел тебя счастливым. Он перевёл взгляд на Арсения, стоявшего поодаль и наблюдавшего за прощанием с уважением и тихой грустью. — Берегите его, Ваше Сиятельство. Я уже говорил. И повторю. Он — лучшее, что есть в этом мире. Я отдаю его вам. Не подведите. — Берегу, — Арсений кивнул, и в его голосе звучала сталь. — И буду беречь. Всегда. Клянусь. Позов ещё раз обнял Антона — быстро, крепко, — и отошёл, надевая очки, чтобы скрыть повлажневшие глаза. Отвернулся к окну, делая вид, что смотрит на снег. --- Карета ждала у крыльца. Лошади — пара гнедых, сильных, выносливых — фыркали, переступали с ноги на ногу, из их ноздрей вырывался пар. Сергей уже сидел на козлах, закутанный в тулуп, и курил трубку, пуская дым в серое небо. Увидев Антона и Арсения, он кивнул, спрыгнул вниз, чтобы помочь с вещами. Слуги выносили последние саквояжи, укладывали их в багажное отделение. Агафья суетилась, проверяя, не забыли ли чего, совала в руки Антону узелок с пирогами и варёными яйцами — «на дорогу, барин, проголодаетесь». Петька держал лошадей под уздцы, успокаивая их. Игнат стоял в стороне и молча смотрел. Антон остановился на крыльце, оглянулся на дом. Старый, с облупившейся краской, с покосившимся крыльцом, с окнами, в которых уже не горел свет. Но до боли родной. Каждая трещина на стене, каждая скрипучая половица, каждый вытертый половик хранили память. Вот здесь, на этом самом месте, он стоял десятилетним мальчиком, когда за отцом и матерью закрылась дверь — навсегда. Вот здесь он встречал каждый новый год своего ожидания, вглядываясь в дорогу. Вот здесь его руки были ледяными, а сердце — пустым. А вот здесь, у этого порога, его жизнь перевернулась — когда внесли умирающего незнакомца, оказавшегося его судьбой. Он провёл ладонью по дверному косяку — шершавому, холодному, знакомому до последней зазубрины. «Прощай. Я вернусь. Но уже другим. С ним.» Арсений подошёл, встал рядом, взял его за руку. Он чувствовал, как Антон дрожит — не от холода, от эмоций. И хотел сказать что-то, что утешит, что даст надежду. — Ты можешь приезжать сюда, когда захочешь. Это твой дом. Навсегда. Я не отниму его у тебя. Он останется твоим — местом, куда ты всегда можешь вернуться. Антон поднял на него глаза — зелёные, влажные, но светящиеся. — Правда? — Правда, мой цветочек. Мы будем приезжать сюда летом. Здесь, наверное, очень красиво, когда всё цветёт. Ты покажешь мне свои любимые места. Лес, реку, луга. Я хочу увидеть «Отрадное» таким, каким его знаешь ты. Он помолчал, и его голос стал мягче, интимнее. — И когда у нас появятся дети... они будут бегать по этому саду. Качаться на этих качелях. Слушать, как ты поёшь им колыбельные в той же музыкальной гостиной, где ты пел для меня. Они будут знать это место. И любить его, как любишь ты. Антон смотрел на него, и по его щекам снова текли слёзы — но это были другие слёзы. Светлые. Слёзы надежды. Он представил: лето, зелень, цветы, и маленькие фигурки детей, бегающих по саду. Их дети. Его и Арсения. И эта картина была такой живой, такой реальной, что у него перехватило дыхание. — Ты... ты правда этого хочешь? Детей? Со мной? — Больше всего на свете, родной мой. Когда ты будешь готов. Когда твоё тело проснётся окончательно. Я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Антон кивнул, не в силах говорить. Только сжал его руку крепче. И они пошли к карете. --- Внутри кареты было тепло и уютно. Мягкие сиденья, обитые тёмно-зелёным бархатом, меховые полости, грелки с углями под ногами. Пахло кожей, табаком — Сергей, сидевший на козлах, курил, и дым иногда залетал в приоткрытое окно, — и ландышем. Запахом Антона, который теперь всегда был с Арсением. Они устроились рядом, укрылись одним пледом. Антон прижался к плечу Арсения, чувствуя его тепло, его запах, его надёжность. За окнами проплывал заснеженный лес — ели, берёзы, редкие дубы. Снег падал густо, укрывая землю новым слоем. Скрип полозьев, мерный стук копыт, покачивание кареты — всё это убаюкивало, успокаивало. Но Антон не спал. Он смотрел в окно и думал. О том, что осталось позади. О могиле родителей. О доме. Об Агафье, Позове, Петьке, Игнате. О церкви, где он пел в последний раз. О том альфе, что смотрел на него с восхищением. Об Арсении, который ревновал. О его словах там, у церкви. О его обещании. «Он сказал — мы будем приезжать. Летом. С детьми. Он хочет детей. Со мной. Он правда видит наше будущее. Наше общее будущее. Не просто меня рядом — а нас. Семью.» «И я... я тоже этого хочу. Очень.» Арсений, чувствуя его напряжение, взял его руки в свои. Пальцы Антона были прохладными — не ледяными, как раньше, но всё ещё не такими тёплыми, как хотелось бы. Он начал греть их, растирая, поднося к губам и дыша на них тёплым воздухом. — Ты нервничаешь, мой хороший. Я чувствую. Антон вздохнул, не отрывая взгляда от окна. — Я вырос в деревне. Я не знаю ваших правил. Петербург — это другой мир. Свет, интриги, насмешки. Я боюсь опозорить тебя. Сделать что-то не так. Сказать что-то не то. Арсений повернул его лицо к себе — осторожно, взяв за подбородок. Заглянул в зелёные глаза, в которых плескалась тревога. — Послушай меня, мой цветочек. Там будут смотреть. И шептаться. Так всегда бывает при дворе. Они будут разглядывать тебя, оценивать, искать недостатки. Потому что ты — мой суженый. Потому что ты — тот, кого выбрал наследник престола. И они будут завидовать. Он провёл большим пальцем по его щеке, стирая невидимую слезинку. — Но ты — будущий князь Попов. Твоя родословная не хуже их. Ты — наследник Шастунов и Поповых. Ты — самый достойный человек из всех, кого я знаю. Твоя душа чище, чем у всех них, вместе взятых. И ты справишься. Я верю в тебя. Антон смотрел на него, и тревога в его глазах постепенно сменялась чем-то другим. Уверенностью? Нет, пока ещё нет. Но ростком уверенности. Обещанием, что когда-нибудь она появится. — А если я ошибусь? Если сделаю что-то не так? — Тогда я буду рядом. И исправлю. Или не исправлю — может, твоя «ошибка» окажется тем, что растопит чьё-то сердце. Ты не представляешь, мой хороший, как обаятельна твоя искренность. Там, при дворе, все носят маски. Все играют роли. А ты — настоящий. И это твоя сила. Не слабость. Антон слабо улыбнулся. — Ты правда так думаешь? — Я знаю это. Ты покорил моё ледяное сердце. А оно было самым неприступным в империи. Уж поверь. Антон тихо рассмеялся — впервые за это долгое, полное прощаний утро. И от этого смеха у Арсения потеплело в груди. — Спи, мой хороший. Дорога долгая. Я разбужу тебя, когда будем подъезжать. Антон кивнул, прижался к его плечу, закрыл глаза. Усталость, накопившаяся за день, навалилась тяжёлой волной. Веки отяжелели, дыхание выровнялось. Он засыпал — под мерный стук копыт, под скрип полозьев, под тепло руки Арсения, гладившей его по волосам. Арсений долго смотрел на него. На русые кудри, разметавшиеся по плечу. На родинку на кончике носа. На ресницы, чуть подрагивающие во сне. На губы, приоткрытые, розовые, мягкие. Он наклонился и поцеловал его в лоб — нежно, благоговейно, едва касаясь губами тёплой кожи. — Спи, мой цветочек. Я рядом. Я всегда буду рядом. Антон не проснулся, но во сне улыбнулся — светло, безмятежно. И от этой улыбки у Арсения сжалось сердце. «Я не подведу тебя. Никогда. Ты — моя весна. И я буду беречь тебя, как самое драгоценное сокровище. Всегда.» --- Антон проснулся, когда за окнами уже темнело. Снегопад прекратился, и небо очистилось — тёмно-синее, с первыми робкими звёздами. Он приподнялся, потёр глаза, выглянул в окно. Лес сменился полями, полями — редкими деревнями с огоньками в окнах. Где-то вдалеке, на горизонте, угадывалось зарево — огни большого города. — Петербург? — Почти, — Арсений улыбнулся. — Пригороды. Через час будем на месте. Антон смотрел на далёкие огни, и его сердце билось чаще. Страх? Да. Но и что-то ещё. Предвкушение. Любопытство. Надежда. — Расскажи мне о доме на Мойке. Какой он? Арсений откинулся на спинку сиденья, взял его руку в свою, начал рассказывать: — Особняк старый, но уютный. Не такой помпезный, как дворец, но изысканный. Высокие потолки, камины в каждой комнате, большая библиотека — отец собирал книги всю жизнь. Я покажу тебе его кабинет. Там много карт, писем. Может быть, найдём что-то ещё о наших отцах. Он помолчал, поглаживая пальцы Антона. — В музыкальной гостиной уже стоит новый рояль. Лучший мастер в Петербурге делал. Я заказал его, как только... как только понял, что не хочу тебя отпускать. Он ждёт тебя. Антон покраснел, но улыбнулся. — А оранжерея? — Будет. К весне. Я уже договорился с садовником. Там будут все твои любимые травы — розмарин, лаванда, мята, шалфей. И ландыши. Много ландышей. Они будут цвести для тебя. Антон смотрел на него, и в его глазах блестели слёзы — счастливые, светлые. — А церковь? Ты говорил, там есть церковь, где я смогу петь. — Есть. Недалеко от дома, на набережной. Старая, красивая. Я уже говорил с настоятелем. Он будет рад принять тебя в хор. Если ты захочешь. — Захочу, — Антон кивнул. — Я не могу не петь. Это... это часть меня. — Я знаю, мой цветочек. И я никогда не буду тебя этого лишать. Они замолчали, глядя в окно на проплывающие мимо дома, деревья, редких прохожих. Петербург приближался — огромный, чужой, пугающий. Но Антон больше не чувствовал того леденящего страха, что был утром. Только волнение. И надежду. — Арсений? — Да, мой хороший. — Я... я хочу детей. Когда-нибудь. Когда буду готов. Когда моё тело... проснётся. Я хочу большую семью. Как у моих родителей. Чтобы в доме был смех, и музыка, и голоса. Чтобы не было тихо. Арсений сжал его руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы. — Будет, родной мой. Всё будет. И смех, и музыка, и голоса. И дети. Много детей. Когда ты будешь готов. Я обещаю. Антон улыбнулся, и его улыбка была как солнце, пробившееся сквозь тучи. — Я верю тебе. Мой альфа. Он замолчал, глядя в окно на проплывающие мимо дома. Потом повернулся к Арсению, и в его зелёных глазах мелькнула тень — не страха, но глубокой, сосредоточенной задумчивости. — Арсений... я только сейчас понял. По-настоящему понял. Ты ведь не просто князь. Не просто наследник богатого рода. Ты — наследник престола. Императрица Елизавета Фёдоровна подписала указ. Когда-нибудь... когда-нибудь ты станешь императором. Он произнёс это слово — «императором» — тихо, почти благоговейно, словно пробуя его на вкус. И оно показалось ему огромным, тяжёлым, чужим. — А я... я стану твоим супругом. Императорским консортом. Я даже не знаю, как это правильно называется. Я вырос в деревне, среди трав и рояля. Я не умею править. Я не знаю этикета. Я боюсь сказать что-то не так, поклониться не тому, сесть не туда. Как я могу быть... этим? Арсений слушал его, не перебивая. Он видел, как пальцы Антона теребят край пледа, как его губы чуть дрожат, как в глазах плещется тревога — не та, что была утром, перед отъездом, а новая, глубокая, связанная с осознанием своего будущего места в мире. Он взял его руки в свои, поднёс к губам, поцеловал пальцы — медленно, нежно, давая время успокоиться. — Послушай меня, мой цветочек. Внимательно. Я скажу это один раз, но ты запомни. Он заглянул в зелёные глаза, и его голос стал тихим, но твёрдым, как клятва. — Я не хотел этого. Никогда. Трон, корона, власть — всё это навязано мне рождением. Я не выбирал быть наследником. И если бы мог — отказался бы, не задумываясь. Но я не могу. Императрица стара, у неё нет других наследников. Империя нуждается в том, кто удержит её от распада. Я делаю это не из жажды власти. Из долга. Из любви к тётушке. Из памяти об отце. Он провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Антона, успокаивая. — Но ты... ты — мой выбор. Единственное, что я выбрал сам. Не по долгу. Не по принуждению. По любви. И если мне суждено носить корону, я хочу, чтобы ты был рядом. Не как украшение трона. Не как тот, кто кланяется и знает этикет. Как ты. Просто ты. Со своими травами, роялем, церковным хором и родинкой на кончике носа. Он улыбнулся — тепло, чуть грустно. — Я научу тебя всему, что нужно знать. Этикету, политике, истории. Тётушка поможет — она уже любит тебя, я видел. Ты не будешь один. И ты не обязан становиться тем, кем не являешься. Ты — Антон. Мой Антон. Мой цветочек. И этого достаточно. Для меня. Для тётушки. Для империи. Антон смотрел на него, и в его глазах слёзы смешивались с чем-то другим. С надеждой. С верой. — Ты правда так думаешь? Что я смогу? Что я не опозорю тебя? — Ты уже не опозорил, — Арсений усмехнулся. — Ты спас мою жизнь. Ты растопил моё ледяное сердце. Ты заставил меня поверить, что я могу быть не только князем, но и человеком. Всё остальное — мелочи. Мы справимся. Вместе. Антон кивнул, вытер слёзы ладонью, улыбнулся — робко, но искренне. — Вместе. Я запомню. Мой альфа. Карета въехала в город. За окнами замелькали дома — каменные, высокие, с освещёнными окнами. Улицы, мостовые, фонари. Люди, спешащие по своим делам. Экипажи, кареты, всадники. Шум, гул, жизнь. Петербург. Антон смотрел на всё это широко распахнутыми глазами, и его рука лежала в руке Арсения — тёплая, живая, уверенная. Он больше не был один. Он был дома. Там, где был его альфа. --- Конец главы 18.