Ландыш под снегом

«Петербург, дом Арсения на Мойке. День — вечер.» --- Карета остановилась у особняка на Мойке, когда короткий зимний день уже клонился к вечеру. Небо над Петербургом было серым, низким, тяжёлым, и снег падал редкими, ленивыми хлопьями, кружась в свете уличных фонарей. Арсений вышел первым — подал ему руку, помогая Антону спуститься. Антон развернулся к особняку — и замер, глядя на дом. Особняк не был похож на Зимний дворец. Не было ослепляющей роскоши, кричащего золота, бесконечных анфилад. Но в нём чувствовалась порода — та самая, что не нуждается в украшательствах. Строгие, чистые линии фасада, высокие окна с частыми переплётами, колонны без лишней лепнины, но идеальных пропорций. Камень — светло-серый, благородный, без единой трещины, без единого скола. Краска на дверях и рамах — свежая, но не яркая, глубокого тёмно-зелёного оттенка, того самого, что так любил Арсений и что так шёл к глазам Антона. Дом смотрел на набережную спокойно, уверенно, как и его хозяин. В окнах горел тёплый, жёлтый свет, и от этого казалось, что дом ждал их. Ждал давно. Антон стоял, задрав голову, и чувствовал, как внутри снова поднимается та самая дрожь — смесь страха и благоговения. Здесь ему предстояло жить. Стать частью этого дома, этого мира, этой жизни. Арсений подошёл, встал рядом, взял его за руку. Его пальцы были тёплыми даже через перчатку. — Это твой дом, Антон. Наш дом. Пойдём. Он повёл его к двери — массивной, дубовой, с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Дверь отворилась бесшумно, без единого скрипа, и они вошли. В прихожей их уже ждали. Слуги выстроились в ряд — человек десять, не меньше. Дворецкий, высокий, с безупречными бакенбардами и спокойным, приветливым взглядом — не льстивым, но и не ледяным. Экономка, полная, румяная, в накрахмаленном чепце, державшаяся с достоинством, но без чопорности. Лакеи в тёмно-синих ливреях из хорошей ткани, горничные в строгих серых платьях, повар в белом колпаке и накрахмаленном фартуке. Все стояли ровно, но без напряжения — как люди, которые знают своё дело и делают его хорошо. На лицах — сдержанное любопытство, но без наглости. Они смотрели на Антона с интересом — не оценивающим, а скорее доброжелательным. Новый хозяин дома. Тот, кого ждал их господин. Антон невольно выпрямился, но страха не почувствовал. Скорее — неловкость. Он не привык, чтобы ему прислуживали. В «Отрадном» Агафья была почти бабушкой, Петька — младшим братом. А здесь... здесь всё было иначе. Но не враждебно. Арсений чуть сжал его локоть — легко, незаметно для посторонних. — Это твои слуги теперь, мой хороший. Они хорошие люди. Преданные. Ты привыкнешь к ним, а они — к тебе. Дворецкий шагнул вперёд, поклонился — с достоинством, но без подобострастия. Его голос был спокойным, приятным. — Ваше Сиятельство, добро пожаловать домой. Антон Андреевич, для нас радость принять вас. Комнаты готовы, ужин будет подан через час. Желаете осмотреть дом? Арсений кивнул. — Позже. Сначала — чай в малую гостиную. И пусть нас не беспокоят. Дворецкий поклонился и удалился, уводя за собой слуг. Они ушли не бесшумно — слышны были шаги, шорох одежды, — но без суеты. В прихожей стало тихо. Только массивные напольные часы — старинная работа, красное дерево, бронзовый маятник — мерно отсчитывали секунды. Арсений повернулся к Антону, взял его за плечи, заглянул в глаза. Его голубые глаза сияли теплом. — Всё хорошо, мой цветочек. Ты дома. Правда дома. Антон слабо улыбнулся. — У тебя красиво. И слуги... они приятные. — Я старался, — Арсений усмехнулся. — Чтобы тебе здесь было хорошо. Идём, покажу остальное. --- Арсений взял Антона за руку и повёл вверх по лестнице — широкой, с коваными перилами тонкой работы и тёмно-красной ковровой дорожкой, приглушавшей шаги. Ступени не скрипели — ни одна. Всё в этом доме было добротным, качественным, сделанным на века. Ни одной трещины, ни одного потёртого места. Идеально. На стенах висели картины — не кричащие парадные портреты, а спокойные пейзажи: море в серых тонах, заснеженный лес, горы в тумане. Несколько гравюр с батальными сценами — лошади, сабли, развёрнутые знамёна. Всё в строгих рамах из тёмного дерева, без позолоты. Сдержанно, мужественно, со вкусом. Антон скользил по ним взглядом, но не останавливался. Он смотрел на Арсения — на его прямую спину, на чёрные волосы, на то, как уверенно он шагает по этому дому. По своему дому. По их дому. Коридор второго этажа был широким, светлым — даже сейчас, в сумерках, здесь было не темно благодаря большим окнам и умело расставленным зеркалам. Стены обиты тканью глубокого синего цвета — мягкой, приглушавшей звуки. На полу — тот же ковёр, что и на лестнице. Двери — массивные, из тёмного дерева, с бронзовыми ручками. Ни одной царапины. Ни одного потёртого места. Идеальный порядок. Они остановились у двери в конце коридора. Арсений толкнул её и пропустил Антона вперёд. — Это твоя спальня. Пока. Комната была не огромной, но безупречно пропорциональной. Высокий потолок с лепниной — сдержанной, геометрической, без излишеств. Окно, выходящее на Мойку, с частым переплётом и тяжёлыми шторами из тёмно-синего бархата, сейчас распахнутыми. Камин из серого мрамора, в котором уже горел огонь, отбрасывая на стены тёплые, живые отсветы. Кровать под балдахином, застеленная свежим бельём — белоснежным, хрустящим, пахнущим лавандой. Письменный стол красного дерева с бронзовым чернильным прибором. Книжный шкаф с инкрустацией, заполненный томами в кожаных переплётах с золотым тиснением. Глубокое кресло у камина, обитое тёмно-зелёным бархатом — под цвет глаз Антона, и он это заметил. Всё просто, сдержанно, но каждая вещь — лучшего качества. Тихая роскошь, которая не кричит о себе, а просто есть. Как и сам Арсений. Но было в этой комнате что-то ещё. Что-то, что делало её не просто красивой, а... продуманной. Словно кто-то знал его вкусы. Знал, что он любит. Антон прошёл внутрь, коснулся резной спинки кровати — дерево было гладким, тёплым на ощупь. Провёл пальцами по корешкам книг на полке — кожаные переплёты пахли стариной и воском. Огляделся. На подоконнике стоял маленький горшочек с розмарином — его любимая трава, пахнущая смолой и морем. На кровати, поверх шёлкового покрывала, лежал вязаный плед — мягкий, пушистый, точно такой, в какой он любил кутаться в «Отрадном» долгими зимними вечерами. На прикроватном столике — стопка книг: французские романы, томик стихов Пушкина (он как-то обмолвился, что любит его), атлас лекарственных растений. Рядом — серебряный подсвечник с новой, ещё не горевшей свечой. В углу, у камина, стояло глубокое кресло с высокой спинкой и маленькая скамеечка для ног, обитая тем же зелёным бархатом, что и портьеры. Антон обернулся к Арсению, и в его глазах блестели слёзы. — Это... это всё для меня? Откуда ты знал? Арсений стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него с тёплой, чуть смущённой улыбкой. — Я написал экономке из «Отрадного». Ещё до того, как мы выехали. Описал, что ты любишь. Розмарин — потому что ты говорил, что он пахнет домом. Мягкий плед — я видел, как ты кутался в него по вечерам. Пушкина — ты читал его вслух, и у тебя светлели глаза. Атлас трав — чтобы ты мог заниматься тем, что любишь, даже здесь, в Петербурге. Он помолчал, потом добавил, и в его голосе появилась та особая, интимная нота, которую Антон слышал только наедине: — Я не умею создавать уют, Антон. Не знаю, какие пледы мягкие, какие книги ставят на прикроватный столик, какие цветы выращивают на подоконнике. Но я наблюдал за тобой. Запоминал. Всё, что ты любишь, всё, что делает тебя счастливым. И я хотел, чтобы здесь, в твоей новой комнате, было всё это. Чтобы ты почувствовал: это твой дом. Наш дом. Антон слушал, и по его щекам текли слёзы — светлые, благодарные. Он подошёл к подоконнику, коснулся листочка розмарина — тёплого, живого. Потом взял в руки плед, прижал к щеке — мягкий, пахнущий лавандой, точно такой, как в «Отрадном». Открыл томик Пушкина — на первой странице экономка оставила закладку: засушенный цветок ландыша. И понял: Арсений продумал всё. До мелочей. До запаха. До цветка между страниц. — Спасибо, — прошептал он. — Это... это так много для меня значит. Ты даже не представляешь. Арсений оттолкнулся от косяка, подошёл, обнял его — крепко, но нежно. — Представляю, мой хороший. И я буду учиться. Создавать уют. Для тебя. Для нас. Обещаю. Они стояли так долго — посреди комнаты, которая теперь пахла не только лавандой, но и розмарином, и ландышем, и чем-то ещё. Домом. Их общим домом. Потом Антон отстранился, вытер слёзы ладонью и улыбнулся. — А где твоя спальня? Арсений кивнул на дверь в стене — неприметную, обитую теми же обоями, что и стены. — Там. Смежная. Если захочешь... ты всегда можешь прийти. Или я могу прийти к тебе. Но только если ты захочешь. Мы никуда не спешим. Антон покраснел, опустил глаза. Он понимал, о чём говорит Арсений. Понимал — и боялся, и хотел, и не знал, что с этим делать. Но сейчас, в этот первый вечер в новом доме, он был благодарен за эту дверь. За то, что она была. И за то, что Арсений не торопил. — Спасибо, — прошептал он снова. — За всё. За этот дом. За то, что ты... такой. Арсений взял его лицо в ладони, поцеловал в лоб — нежно, долго, задержавшись губами на тёплой коже. — Это тебе спасибо, мой цветочек. За то, что ты есть. За то, что ждал. За то, что пришёл в мою жизнь и сделал её... звучащей. Он отстранился, улыбнулся. — Идём дальше. Я покажу тебе оранжерею. --- Оранжерея оказалась пристроенной к дому с задней стороны, выходящей в маленький сад. Сейчас, зимой, сад был заметён снегом, но даже под снегом угадывались строгие линии — подстриженные кусты, ровные дорожки, каменные скамьи. Порядок. Везде порядок. Внутри оранжереи было светло от высоких окон — солнце уже село, но снег за стёклами отражал свет уличных фонарей, и в помещении стоял мягкий, серебристый полумрак. Высокие застеклённые стены в частых переплётах, пол из светлого камня, деревянные стеллажи вдоль стен — добротные, из тёмного дерева, явно сделанные на заказ. И ни одного растения. Только земля в больших керамических горшках — дорогих, итальянских, с глазурью глубокого зелёного цвета, — ждущая своего часа. Антон остановился на пороге, оглядывая пустое пространство. Холодное, стерильное, идеальное. Как и всё в этом доме. Но в нём чувствовался потенциал. Обещание жизни. Обещание весны. Он повернулся к Арсению, и в его глазах снова блестели слёзы — на этот раз светлые, благодарные. — Ты... ты правда это сделал? Всё так... красиво. Дорого. — Я же обещал, — Арсений пожал плечами, но в его голосе слышалась гордость. — К весне здесь будут твои травы. Розмарин, лаванда, мята, шалфей. Всё, что ты любишь. Я уже договорился с садовником — он привезёт лучшие саженцы из императорских оранжерей. И ландыши. Много ландышей. Они будут цвести для тебя. А пока... — он обвёл рукой пустое пространство, — это твоё. Делай с ним, что хочешь. Хоть грядки вскопай, хоть цветы посади, хоть просто сиди и читай. Это твоё место. Антон прошёл внутрь, коснулся пустого горшка, провёл пальцами по холодной земле. Представил, как весной здесь зазеленеют ростки, как запахнет мятой и розмарином, как он будет ухаживать за ними, поливать, разговаривать. И как Арсений будет стоять в дверях и смотреть на него — так же, как в «Отрадном». И от этой мысли внутри разлилось тепло — первое настоящее тепло в этом холодном, идеальном доме. — Я не знаю, что сказать, — прошептал он. — Ты... ты даришь мне так много. А я... я ничего не могу дать тебе взамен. Арсений подошёл, обнял его со спины, прижал к себе. Положил подбородок на его макушку, вдохнул запах ландыша. — Ты уже дал мне всё, Антон. Свою веру. Своё ожидание. Свой голос. Свой смех. Ты даже не представляешь, как много это значит. Как много значишь ты. Они стояли так долго — в пустой оранжерее, под серым зимним небом, среди холодной земли, ждущей весны. И в этом молчании было что-то правильное. Что-то, ради чего стоило ждать двадцать лет. И Антон подумал, что, может быть, этот дом ещё станет тёплым. Может быть, он сам принесёт в него тепло. Своими руками, своими травами, своим голосом. --- Ужин подали в малой столовой — уютной комнате с круглым столом красного дерева, камином и видом на заснеженный сад. Свечи горели в серебряных подсвечниках простой, но изящной формы, отбрасывая на стены тёплые, дрожащие отсветы. Стены были обиты тканью глубокого бордового оттенка, на полу — толстый ковёр, приглушавший шаги. Никакого золота, никакой вычурности. Только качество. Только покой. На столе — простые, но изысканные блюда: запечённая форель с лимоном, картофельное пюре с маслом, свежий хлеб, сыр, фрукты. Фарфор — белый, с тонкой серебряной каймой. Графин с красным вином и два бокала тонкого стекла, в которых играли отблески свечей. Слуги подали ужин и удалились — не бесшумно, но без суеты. Арсений сам разлил вино, поднял бокал. В его голубых глазах горел тёплый свет. — За нас, Антон. За наш дом. За нашу жизнь. Антон поднял бокал, и их глаза встретились. — За нас. Они ели молча, но это молчание было не напряжённым, а уютным. Иногда Арсений ловил взгляд Антона и улыбался — уголками губ, почти незаметно. Антон краснел и отводил глаза, но потом снова смотрел. И это было... правильно. Постепенно Антон расслабился. Вино согрело, вкусная еда успокоила, и он начал говорить. Сначала — о картинах в коридоре: ему понравился морской пейзаж, он напомнил что-то, хотя он никогда не видел моря. Потом — о старых часах в прихожей: интересно, сколько им лет и кто их сделал. Потом — о том, как пахнет в библиотеке, мимо которой они проходили: старыми книгами, воском и чем-то ещё, таинственным. Его голос звучал мягко, немного сбивчиво, но живо, искренне. Арсений слушал, не перебивая, и в его груди разливалось тепло. Он смотрел на Антона — на его раскрасневшиеся щёки, на блестящие глаза, на то, как он жестикулирует, рассказывая о картине, — и думал о том, что вот оно. То, о чём он мечтал, сам не зная. Не громкие балы, не политические победы, не власть. Тихое счастье. Он, сидящий напротив, с румянцем на щеках, рассказывающий о картинах и запахе книг. Его голос, заполняющий тишину. Его присутствие, делающее этот дом — домом. «Маленькая болтушка. Моя маленькая болтушка. Как же я люблю тебя.» --- После ужина они перешли в гостиную. Она была воплощением мужского уюта — такого, каким его понимал Арсений. Никаких вышитых подушечек, никаких кружевных салфеток. Но глубокие кожаные кресла, в которые хотелось упасть и не вставать. Диван, обитый тёмно-зелёным бархатом, с горой подушек — Арсений не знал, зачем их так много, но они были удобными. Камин из серого мрамора, в котором всегда горел огонь, когда хозяин был дома. Книжные шкафы, заполненные томами в кожаных переплётах — не для красоты, Арсений действительно читал их. Тяжёлые шторы, мягкий ковёр, приглушённый свет от нескольких ламп и свечей. Всё дышало покоем, качеством, достатком. И немного — холостяцкой небрежностью. Плед на диване был скомкан, на столике лежала забытая книга, в углу стояла пара сапог, которые лакей не успел унести. Антон, оглядевшись, вдруг улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему. — У тебя уютно. Немного... по-холостяцки. Но уютно. Арсений хмыкнул. — Я не умею создавать уют. Просто покупаю удобные вещи и расставляю их там, где они нужен. Может, ты научишь меня? Антон покраснел, но кивнул. — Может быть. Добавим немного... жизни. Цветов. Трав. Мягких пледов. Будет ещё уютнее. — Договорились, — Арсений улыбнулся и потянул его к дивану. — А пока — иди сюда. Я хочу, чтобы ты просто был рядом. Антон снял сюртук и, оставшись в одной рубашке, свернулся на диване, укрывшись тем самым вязаным пледом из своей комнаты. Арсений сел в кресло напротив, но потом, словно не в силах выносить расстояние, пересел на пол, к его ногам, положил голову ему на колени. Антон гладил его по волосам — медленно, нежно, пропуская чёрные пряди между пальцев. В камине потрескивали дрова, за окнами падал редкий снег, и в гостиной было тепло, уютно, тихо. Но Антон не мог расслабиться до конца. Что-то внутри продолжало дрожать — мелкой, противной дрожью, которую он не мог унять. Этот дом, при всей своей красоте и комфорте, всё ещё был чужим. Слуги, при всей своей приветливости, всё ещё были незнакомыми. И от этого веяло лёгким холодом. — Арсений, — позвал он тихо. — Мм? — тот не открыл глаз, но чуть повернул голову, показывая, что слушает. — Мне страшно. Арсений открыл глаза, посмотрел на него снизу вверх. В голубых глазах мелькнула тревога, но он не перебил, не стал успокаивать сразу — ждал. — Всё здесь чужое, — продолжал Антон, и его голос звучал тихо, почти шёпотом. — Дом, город, люди. Слуги... они хорошие, я вижу. Но я их не знаю. Они меня не знают. В «Отрадном» всё было по-другому. Там Агафья ворчала, Петька шмыгал носом, Игнат мял шапку. Они были живыми. Они были... семьёй. А здесь... здесь слишком тихо. Слишком правильно. Я не чувствую жизни. Он замолчал, теребя край пледа. — Я привык к «Отрадному». Там всё было знакомо. Каждая трещина на стене, каждая скрипучая половица. А здесь... здесь всё идеально. И от этой идеальности мне не по себе. Я как слепой котёнок, которого бросили в незнакомое место. И мне страшно. Постоянно. Арсений сел, повернулся к нему лицом. Взял его руки в свои — тёплые, крепкие, надёжные. — Это пройдёт, мой хороший. Ты привыкнешь. Дом станет родным, слуги станут... не семьёй, но хорошими людьми, которым можно доверять. Я помогу. Антон покачал головой. — Я знаю. Я верю тебе. Но сейчас... сейчас мне страшно. И я хочу спросить... — он замялся, подбирая слова. — Когда тебе было страшно? Не в детстве. Не тогда, когда ты упал с лошади. По-настоящему страшно. Так, что хотелось сжаться и исчезнуть. Арсений долго молчал, глядя на их сплетённые пальцы. Потом заговорил — глухо, нехотя, словно доставая воспоминания из далёкого, тёмного сундука. — На войне. Под Веной. Мне было двадцать два. Я был молодой, горячий, самоуверенный. Думал, что я неуязвим. Мы шли в атаку — кавалерия, красиво, с развёрнутыми знамёнами. И вдруг — залп. Картечь. Лошадь подо мной убили, я упал, ударился головой, потерял сознание. Он замолчал, и его пальцы чуть сжали ладонь Антона. — Очнулся — вокруг тела. Мои люди, с которыми я ел из одного котла, смеялся, пил. Мёртвые. И тишина. Такая тишина, что звенит в ушах. Не было ни криков, ни стонов, ни выстрелов. Только тишина. Мёртвая. Абсолютная. Я лежал среди них и думал: «Вот и всё. Сейчас придут австрийцы и добьют». И мне было страшно. Не за жизнь — за то, что я умру вот так, в тишине. Что последнее, что я услышу в этом мире, — ничего. Он поднял глаза на Антона, и в них стояла старая, забытая боль. — Меня нашли через несколько часов. Свои. Я выжил. Но тот страх... он остался. Я боюсь тишины, Антон. Не любой. Той, мёртвой, звенящей. Иногда, когда я просыпаюсь ночью и в доме слишком тихо, я снова чувствую себя там. Среди тел. В ожидании смерти. Антон слушал, затаив дыхание. Он никогда не видел Арсения таким — уязвимым, обнажённым, настоящим. Всегда — сильный, надменный, уверенный. А сейчас перед ним сидел человек, который боялся тишины. И вдруг он понял. — Поэтому ты... поэтому ты всегда просишь меня играть? Петь? Говорить? Арсений слабо улыбнулся. — Да. Твой голос, твоя музыка, твой смех — они прогоняют тишину. Когда ты рядом, я слышу жизнь. Даже когда ты молчишь, я слышу твоё дыхание, стук твоего сердца. Этого достаточно. Но когда ты говоришь... — он замолчал, подбирая слова. — Ты, наверное, не замечаешь, но когда ты расслабляешься, когда тебе хорошо, ты становишься... болтушкой. Антон покраснел. — Я? Болтушка? — Маленькая, — Арсений усмехнулся, и в его глазах мелькнула нежность. — Ты начинаешь рассказывать о травах, о музыке, о том, что видел в окне, о том, что сказала Агафья, о том, какие облака сегодня. Обо всём. И я... я просто слушаю. Это моя самая большая слабость, Антон. Просто слушать тебя. Просто быть рядом. Просто знать, что ты живой, тёплый, настоящий. Что тишина больше никогда не будет мёртвой. Антон смотрел на него, и по его щекам текли слёзы. Он потянулся вперёд, обнял Арсения — крепко, отчаянно, словно хотел защитить его от всех войн, от всех тишин, от всех страхов. — Я буду говорить, — прошептал он. — Я буду петь. Я буду смеяться. Я не дам тишине вернуться. Обещаю. Арсений уткнулся лицом в его плечо, вдохнул запах ландыша — теперь почти без полынной горечи, — и закрыл глаза. — Спасибо, — выдохнул он. — За то, что ты есть. За то, что ты звучишь. Так они сидели долго — двое мужчин, держащихся друг за друга посреди чужого, огромного, пугающего мира. И в этом объятии было всё — их прошлое, их страхи, их надежда. И любовь. Тихая, глубокая, настоящая. Та, что звучит громче любой тишины. --- Позже, когда часы в прихожей пробили полночь и их бой разнёсся по дому, Арсений проводил Антона до его спальни. Они стояли у двери, держась за руки, и молчали. Слова были не нужны. Арсений наклонился, поцеловал его в лоб — нежно, долго, задержавшись губами на тёплой коже. — Пора, мой хороший. Завтра будет новый день. Наш день. Антон кивнул, но не отпускал его руку. Пауза затянулась. — Я рад, — сказал он наконец, и его голос дрожал. — Что ты приехал тогда. В «Отрадное». Даже умирающий. Я рад, что ты есть. Арсений прижал его к себе — крепко, отчаянно, словно боялся, что он исчезнет. Они стояли так долго, в тишине коридора, и этого было достаточно. Потом Антон отстранился, улыбнулся сквозь слёзы и скрылся за дверью. Арсений постоял ещё немного, глядя на закрытую дверь. Потом пошёл в свою спальню — через смежную дверь, которую он не запер. На всякий случай. На случай, если Антону станет страшно. На случай, если он захочет прийти. --- Антон стоял у окна в своей новой спальне и смотрел на заснеженную Мойку. Фонари на набережной горели жёлтым, тёплым светом, и их отражения дрожали в тёмной воде. Город спал, укрытый снегом, и в этой тишине было что-то умиротворяющее. Не мёртвое. Живое. Как дыхание Арсения. Как стук его сердца. В руке он сжимал серебряный крестик — тёплый, родной, пахнущий альфой. На подоконнике стоял горшочек с розмарином — его розмарином. На кровати лежал мягкий вязаный плед — его плед. На столике ждал томик Пушкина с засушенным ландышем между страниц. «Я дома. Впервые за долгое время — дома. Не потому что здесь красиво или богато. Потому что здесь — он. Мой альфа. Моя любовь. Моя жизнь.» «И я не дам тишине вернуться. Обещаю.» Он улыбнулся, прижал крестик к губам и лёг в постель. Простыни пахли лавандой и чем-то ещё — едва уловимым. Морозным табаком. Арсением. Плед, укрывавший его, был мягким и тёплым, как объятия. А за стеной, в смежной спальне, был он. Его альфа. Его дом. Антон закрыл глаза и впервые за этот долгий, полный событий день почувствовал покой. Настоящий, глубокий. Он был дома. Он был счастлив. За окнами падал снег. В камине догорали угли. А в спальне, прижимая к груди серебряный крестик, спал Антон, и его сон был спокоен. --- Конец главы 20.