Ландыш под снегом

«Петербург, Зимний дворец — кабинет Арсения в доме на Мойке — снова дом на Мойке. День — вечер.» --- Утренний приём в Зимнем дворце шёл своим чередом. Елизавета восседала в кресле у окна, Антон — на своём низком стуле рядом, с блокнотом в руках. Он уже привык к этому — к шелесту платьев, к приглушённым голосам, к оценивающим взглядам, которые теперь стали скорее любопытными, чем враждебными. Привык записывать прошения, делать пометки, рисовать на полях маленькие карикатуры. Это стало его ритуалом, его способом справляться с напряжением. Но сегодня что-то было иначе. Сначала он не понял, что происходит. Просто в какой-то момент, когда мимо прошёл высокий альфа — кажется, князь Долгорукий, — с резким, пряным запахом, Антон почувствовал, как внизу живота что-то сжалось. Не больно. Скорее... странно. Тепло, которое всегда жило там с тех пор, как Арсений начал целовать его, вдруг стало ярче, острее, словно кто-то подкрутил фитиль в лампе. Оно разлилось по животу, поднялось к груди, и Антон почувствовал, как закружилась голова. Он вцепился в блокнот, стараясь не показать виду. «Что это? Я заболел? Может, съел что-то не то за завтраком?» Но завтрак был обычным — чай, круассан, немного джема. Ничего такого, что могло бы вызвать... это. Жар то отступал, то возвращался волнами. Когда в зале появлялся очередной альфа — особенно с сильным, резким запахом, — тепло в животе вспыхивало с новой силой. Антон чувствовал, как горят щёки, как пересыхает во рту, как дрожат пальцы, сжимающие карандаш. Он старался дышать ровно, но получалось плохо. А потом пришёл ужас. «Я чувствую это. От них. От чужих альф. Моё тело... оно откликается на них. Но я же помолвлен. С Арсением. Я люблю его. Как я могу... это ведь измена? Господи, я предал его, даже не успев стать супругом?» Мысль была такой страшной, что Антон побледнел. Пальцы, сжимавшие карандаш, задрожали ещё сильнее. Он опустил глаза, боясь, что кто-то заметит его состояние, его позор. «Я грязный. Неверный. Мой омега — он предатель. Арсений никогда не простит меня. И правильно сделает.» Елизавета, краем глаза наблюдавшая за ним, заметила его состояние. Она видела, как он побледнел, потом покраснел, как его пальцы вцепились в блокнот, как он то и дело облизывает пересохшие губы. А потом — как его лицо стало белее снега за окном, а в глазах появился самый настоящий ужас. Дождавшись, когда поток просителей иссякнет и последний придворный покинул залу, она повернулась к нему и взяла за руку. — Пойдём, дитя. Нам нужно поговорить. Она поднялась, опираясь на трость, и повела его не в чайную гостиную, как обычно, а в маленькую комнату рядом — нечто вроде личного кабинета, где стоял диван, пара кресел и книжный шкаф. Усадила Антона на диван, сама села рядом, взяла его руки в свои. — Расскажи мне, что ты чувствуешь. Антон сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. Говорить об этом было стыдно. Неловко. Как будто он признавался в чём-то постыдном. В чём-то, что делало его грязным и недостойным. — Я... я не знаю. Сначала всё было как обычно. А потом... когда мимо прошёл князь Долгорукий, я почувствовал... тепло. Здесь, — он коснулся живота. — Оно стало сильнее, чем обычно. И голова закружилась. И сердце забилось чаще. Я подумал, что заболел. Но потом это повторилось, когда мимо прошёл другой альфа. И ещё один. Он замолчал, глядя в пол. Потом поднял глаза, и в них стояли слёзы. — Тётушка... я предал его? Арсения? Моё тело... оно откликалось на чужих альф. На князя Долгорукого. На того офицера. Я даже не хотел этого, оно само... но это ведь измена? Я грязный? Господи, я даже не успел стать супругом, а уже... Елизавета взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. Её глаза были серьёзными, но тёплыми. — Послушай меня, дитя. Внимательно. Это не измена. Это не грех. Твоё тело только начинает просыпаться, оно ещё не понимает, на кого реагировать. Оно как слепой котёнок — тычется во все стороны, ищет тепло. Но пройдёт совсем немного времени, и оно узнает свой истинный источник тепла. Арсюшу. И тогда ты будешь откликаться только на него. Только его запах будет заставлять твоё сердце биться чаще. Только его прикосновения будут жечь. Это природа, Антон. Не ты это выбрал, не ты это контролируешь. Ты не виноват. Антон слушал, и слёзы текли по его щекам. Облегчение смешивалось с остатками страха. — Правда? Это не измена? Я не грязный? — Правда. Ты чист перед Арсюшей и перед Богом. Твоё тело просто учится. И скоро оно выучит свой урок. Она погладила его по щеке, вытерла слёзы. — А теперь послушай, что я скажу тебе о том, что происходит. Ты не болен, дитя. Это твоё тело просыпается. Течка приближается. Не бойся, это естественно. Антон опустил голову, чувствуя, как горят щёки. Ему всё ещё было стыдно, но слова тётушки немного успокоили. — Мне страшно, тётушка, — признался он. — Я не знаю, что будет. Как это... происходит. Что я должен делать. — Ты ничего не должен, — Елизавета погладила его по щеке. — Твоё тело само будет знать, что делать. Инстинкты древнее разума, дитя. А рядом будет Арсюша. Он поможет тебе. Проведёт через это. Не бойся. Антон кивнул, но страх не уходил. Он притаился где-то в глубине, готовый вырваться наружу в любой момент. — Спасибо, тётушка. За то, что объяснили. Я... я постараюсь не бояться. И... спасибо, что сказали, что я не грязный. Я так испугался... — Ты чистый, прекрасный, живой, — Елизавета улыбнулась. — И твоё тело делает то, что должно. Не кори себя. А теперь идём пить чай. Ты весь дрожишь. --- Арсений сидел за столом в своём кабинете, разложив перед собой карту порта и несколько исписанных листов. Сергей стоял у окна, заложив руки за спину, и хмурился. В камине потрескивали дрова, но в комнате было холодно — то ли от сквозняка, то ли от мрачных мыслей, витавших в воздухе. — Информатор подтвердил: «Вороны» связаны с контрабандой оружия, — говорил Сергей, не оборачиваясь. — Пушки, ружья, порох. Всё идёт через порт, под видом зерна и леса. Груз приходит раз в две недели, ночью, на одном и том же корабле — «Святая Анна». Капитан — некто Морган, то ли англичанин, то ли ирландец. Связан с «Воронами» уже несколько лет. Арсений слушал, барабаня пальцами по столу. Его лицо было спокойным, но в голубых глазах горел холодный, сосредоточенный огонь. — Когда следующий рейс? — Через три дня. Если мы возьмём груз и капитана, то сможем выйти на тех, кто стоит за «Воронами». На Оболенских. — Если это они. — А кто ещё? — Сергей повернулся, посмотрел на друга. — Старый род, много денег, связи при дворе, влияние в армии. И мотив — они хотят посадить на трон своего человека. Всё сходится. Арсений кивнул, откинулся на спинку кресла. — Готовь людей. Через три дня мы возьмём этот груз. И капитана. Живым. Сергей кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на Арсения, и в его глазах была тревога. — Арс, ты понимаешь, что это опасно? Если что-то пойдёт не так, если Оболенские узнают... — Они не узнают, — перебил Арсений. — Мы будем действовать тихо. Никакой огласки. Только ты, я и доверенные люди. Сергей хотел возразить, но, взглянув на лицо друга, передумал. Он знал этот взгляд — упрямый, решительный, не терпящий возражений. Таким Арсений был перед боем. — Хорошо. Я подготовлю всё. А ты... ты будь осторожен. Антон будет волноваться. При упоминании имени Антона лицо Арсения смягчилось. — Я знаю. Ради него — буду. --- Антон пришёл к Арсению в кабинет, когда за окнами уже сгустились сумерки. Он постучал тихо, почти робко, и, услышав «войди», проскользнул внутрь. Арсений сидел за столом, разбирая бумаги, но, увидев Антона, отложил их и поднялся. — Что случилось, мой хороший? Ты бледен. Антон опустился на диван, обхватил себя руками. Ему было холодно, хотя в кабинете горел камин. Он кусал губы, не зная, как начать. — Тётушка сказала... — он запнулся, подбирая слова. — Сегодня на приёме я почувствовал странное. Тепло в животе стало сильнее, голова закружилась. Когда мимо проходили альфы. Она сказала, что это... что моё тело просыпается. Что течка приближается. Он замолчал, глядя в пол. Потом поднял глаза, и в них стояли слёзы. — Я сначала испугался, что я... что я предал тебя. Потому что откликался на чужих альф. Я думал, это измена. Что я грязный. Но тётушка сказала, что это не так. Что моё тело просто учится. Это правда? Ты не сердишься? «Господи. Мой невинный, чистый цветочек. Он испугался, что предал меня. Он верен мне даже на уровне инстинктов, даже когда его тело делает то, чего он не понимает. Как же я люблю его.» Арсений подошёл, сел рядом, взял его за руку — холодную, несмотря на тепло в комнате. — Я не сержусь, мой хороший. Тётушка права. Твоё тело только просыпается, оно ещё не знает, на кого реагировать. Но скоро оно узнает. И будет откликаться только на меня. А пока... это просто природа. Ты не виноват. И ты не грязный. Ты самый чистый человек из всех, кого я знаю. Антон выдохнул, и его плечи опустились. Он прижался к Арсению, уткнулся лицом в его плечо. — Спасибо. Я так боялся, что ты будешь злиться. Что я тебя подвёл. — Ты никогда не подведёшь меня. Никогда. Они сидели так некоторое время, просто обнявшись. Потом Антон отстранился, посмотрел на Арсения. — Мне всё равно страшно. Не из-за того, что было на приёме. А из-за того, что будет. Когда придёт течка. Я не знаю, что делать. Как это происходит. Я боюсь, что не справлюсь. Что тебе не понравится. Что я... не умею. «Мой невинный, испуганный ангел. Он даже не представляет, как я жду этого. Как мечтаю о том дне, когда его тело откроется мне полностью. Но я не могу торопить. Не могу давить. Только вести. Медленно. Нежно.» Арсений поднёс его руку к губам, поцеловал пальцы — один за другим. Потом перевернул ладонь и коснулся губами запястья, там, где под тонкой кожей бился пульс. Поцеловал — нежно, едва ощутимо. Провёл языком по голубоватой жилке. Антон вздрогнул, но не отдёрнул руку. Его дыхание сбилось, щёки залил румянец. Он чувствовал, как от этого простого прикосновения по телу разливается тепло — то самое, о котором говорила тётушка. Только теперь оно было не пугающим, а... приятным. Очень приятным. — Чувствуешь? — прошептал Арсений, не отпуская его запястья. Его губы всё ещё касались кожи, и каждое слово отдавалось лёгкой вибрацией. — Твоё сердце бьётся чаще. Твоя кожа теплеет. Это твоё тело отвечает мне. Узнаёт меня. Готовится. Он поднял глаза, встретился взглядом с Антоном. — Ты не должен ничего уметь, мой хороший. Твоё тело само будет знать, что делать, когда придёт время. А я буду рядом. Я научу тебя. Медленно, шаг за шагом. И ты будешь прекрасен. Как всегда. Антон смотрел на него, и в его глазах слёзы смешивались с чем-то другим. С надеждой. С доверием. — Обещаешь? — Обещаю, мой хороший. Антон прижался к нему, уткнулся лицом в плечо, вдохнул родной запах. Арсений обнял его, гладил по волосам, по спине, чувствуя, как напряжённые мышцы постепенно расслабляются. — Я верю тебе, — прошептал Антон. — Я постараюсь не бояться. Просто... это всё так ново. Я никогда не думал, что доживу до этого. Что моё тело проснётся. Я уже смирился, что я... бракованный. — Ты никогда не был бракованным, — Арсений поцеловал его в макушку. — Ты просто ждал меня. И теперь твоё тело знает: я здесь. Я рядом. И оно просыпается. Для меня. Они сидели так долго — обнявшись, в тишине, нарушаемой только треском дров в камине. За окнами падал редкий снег, но в нём уже чувствовалась весна. Как и в их отношениях — робкая, неуверенная, но обещающая расцвести. --- Позже, когда они поужинали и разошлись по спальням, Антон стоял у окна и смотрел на тёмную Мойку. В руке он сжимал серебряный крестик, тёплый от его кожи. «Тётушка сказала — тело просыпается. Течка приближается. Я чувствую это. Сегодня, когда он поцеловал моё запястье, я почувствовал... не просто тепло. Жар. Как будто внутри что-то загорелось. И мне понравилось. Очень понравилось. Я хотел, чтобы он не останавливался. Чтобы целовал меня ещё и ещё.» «Господи, что со мной? Я никогда не был таким. Я боялся даже думать о телесном. А теперь... теперь я хочу. Его прикосновений. Его поцелуев. Его. И мне стыдно. И страшно. Но уже не так, как раньше. Потому что он сказал — это естественно. Сказал — я буду прекрасен. И я хочу ему верить.» «И ещё... тётушка сказала, что я не грязный. Что моё тело не предавало его. Что это просто природа. Я так боялся, что я... что я изменил ему, даже не коснувшись. А оказалось — нет. Я чист. Я верен. И моё тело просто учится любить его. Только его.» Он прижал крестик к губам, закрыл глаза. «Может, это и есть любовь? Когда хочешь, чтобы тебя касались. Когда твоё тело просыпается для другого. Когда страх уходит, уступая место... желанию. Господи, прости меня. Но я хочу его. И я не могу с собой ничего сделать.» Он перекрестился — медленно, осознанно — и лёг в постель. Укрылся, прижал крестик к груди. За окнами падал снег. В камине догорали угли. А в спальне, думая о том, как Арсений целовал его запястье и как это было прекрасно, засыпал Антон, и его сон был спокоен. --- Конец главы 28.