Ландыш под снегом

«Петербург, дом на Мойке, спальня, кабинет Позова, зимний дворец, малиновая гостиная». Антон проснулся рано — раньше, чем обычно, раньше, чем солнечный луч успел добраться до края постели. За окном только-только серело, и птицы ещё не начали свою утреннюю перекличку. Он лежал неподвижно, глядя в балдахин, и пытался успокоить сердцебиение. Ему приснился сон. Он не был кошмаром — кошмары снились ему после покушения в театре, и их он уже научился распознавать. Нет, этот сон был другим. Хуже. Потому что в нём не было крови и опасности — только он, Арсений и то, о чём Антон боялся даже думать. Во сне Арсений стоял у окна, и солнечный свет обрисовывал каждую линию его тела. Он был обнажён — полностью, как в первую брачную ночь. Антон помнил то ощущение удивления, когда впервые увидел мужа без одежды: широкие плечи, мускулистая грудь, тёмные родинки, рассыпанные по плечам и животу, как звёзды на карте. Но тогда, в ночь после венчания, его внимание было поглощено совсем другим — прикосновениями, губами, наслаждением, которое накрыло его с головой. Он смотрел, но не рассматривал. Чувствовал, но не думал. Теперь, во сне, он именно смотрел. Его взгляд скользил по телу Арсения — по плечам, по шраму на боку, по тёмной дорожке, уходящей вниз. И там, внизу... Антон даже во сне почувствовал, как пересохло во рту. Член Арсения был возбуждён — как тогда, когда альфа доводил себя рукой. Большой. Огромный. И Антон смотрел на него и не мог понять: как? Как это может в него поместиться? Это же невозможно. Этого просто не может быть. А потом — ещё хуже. Рядом с Арсением появились тени. Фигуры без лиц, но с телами — стройными, красивыми, знающими. Они двигались с уверенностью, которой Антон никогда в себе не чувствовал. Они тянули к Арсению руки, и он принимал их руки, и они знали, что делать. А Антон стоял в стороне, и ноги его словно приросли к полу. Он не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Не мог закричать. Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле. Руки были ледяные — те самые ледяные руки, которые, как он думал, остались в прошлой жизни. Он прижал ладони к груди, пытаясь согреть их собственным теплом, но тепла не было. В спальне пахло ими. Морозный табак, горячее железо — и ландыш. Но к ландышу примешивалось что-то ещё. Горькое. Тонкое. Полынь. Антон скосил глаза. Арсений спал рядом, на боку, лицом к нему. Одна рука покоилась на подушке, тяжёлая и тёплая. Во сне его лицо было спокойным — ни надменности, ни холода, ни вчерашнего животного страха в глазах. Просто мужчина. Его муж. Его альфа. Антон осторожно, очень осторожно, выбрался из-под одеяла. Сел на край постели, обхватил плечи руками. За окном пели первые птицы. В доме было тихо. Мысли — громкими. «Они знали. Все они — они знали, как это делается. Как принимать его. Как доставлять ему удовольствие. А я... я даже не понимаю, как это физически возможно. Он такой большой. Я же видел. В первую ночь. И сон этот... Господи, зачем Ты мне его послал? Чтобы я понял, насколько я не готов?» Он сидел так, пока не рассвело. --- Арсений проснулся позже. Антон к тому времени уже умылся, оделся и спустился в столовую. Когда шаги мужа раздались на лестнице, он сидел за столом с чашкой чая, глядя в окно. — Доброе утро, моя радость, — Арсений наклонился, поцеловал его в висок. Антон чуть вздрогнул от неожиданности, но тут же улыбнулся. — Ты рано сегодня. Плохо спал? — Просто выспался, — соврал Антон. Голос прозвучал ровно. Арсений сел напротив. Слуги засуетились, подавая завтрак: свежий хлеб, масло, горячий чай. Григорий налил Арсению кофе — чёрный, без сахара, как тот любил. — Что-то снилось? — Арсений поднял чашку и посмотрел на Антона поверх неё. — Так, ерунда. Даже не помню. Он снова соврал. И понял, что Арсений ему не поверил. Слишком хорошо он знал своего мужа. Но Арсений, помня вчерашнее, не стал давить. Только кивнул и сменил тему — заговорил о том, что нужно будет заехать в министерство, потом к Сергею, потом, возможно, к тётушке. — Ты сегодня дома? — спросил он, допивая кофе. — Да. Хочу в оранжерее поработать. Ландыши пересадить. — Хорошо. — Арсений поднялся и, уже в дверях, обернулся. — Антон. — Что? — Если что-то случится — позови меня. Сразу. Я приеду. — Ничего не случится, — Антон улыбнулся. — Езжай. Арсений уехал. Дом опустел. И тишина, вчера такая тёплая, сегодня казалась Антону давящей. --- Он долго сидел в гостиной, прежде чем решился. Перед ним лежала книга — Пушкин, «Повести Белкина», — но он не прочитал ни строчки. Взгляд скользил по странице, а мысли возвращались к одному и тому же. Сон. Размер. Тени без лиц. Шкатулка, которая ещё вчера стояла на полке, а теперь пуста — только горстка пепла в камине. Наконец он встал и пошёл наверх. Позов был у себя. Антон постучал и, услышав короткое «войдите», толкнул дверь. Дима сидел за столом в своём угловом кабинете — небольшой, но уютной комнате, которую он превратил в подобие рабочего кабинета. На столе лежал раскрытый медицинский трактат, стояла чашка остывшего чая. Очки были на носу, карандаш — за ухом. Пахло сушёными травами и спиртом. — Тоша? — Позов поднял взгляд, и его лицо сразу стало серьёзным. Он захлопнул книгу, снял очки, положил их на стол. — Что случилось? Ты бледный. Антон сел на стул напротив. Стул был жёсткий, с прямой спинкой — явно не предназначенный для долгих разговоров. Но он и не планировал долго. Просто... сказать. Спросить. И уйти. — Мне приснился сон, — сказал он наконец. Позов не перебивал. Только чуть подался вперёд, опираясь локтями на стол. Всем своим видом он показывал: я здесь, я слушаю, спешить некуда. — Про Арсения, — продолжил Антон. — Он был... голый. Полностью. Как в первую ночь. — Щёки загорелись, но он заставил себя продолжать. — Я смотрел на него. На... всё. И я не мог понять: как? Как это может в меня поместиться? Это же... это же невозможно. Я понимаю — пальцы, как ты говорил. Но это же... больше. Гораздо больше. Позов не улыбался. Не иронизировал. Он слушал — спокойно, внимательно, как врач. Но внутри у него что-то дрогнуло. «Гораздо больше». Он помнил. Ещё бы он не помнил. После того, как Антон вытащил пулю и обработал рану, Арсений Сергеевич ещё долго не мог вставать с постели. Жар, слабость, повязки, которые нужно было менять дважды в день. О мытье не могло быть и речи — пока Позов на третий день не сказал: «Ещё день без воды — и у вас, Ваше Сиятельство, начнётся раздражение, а там и до заражения недалеко. Я помогу». Сергей тогда как раз уехал в город — проверять, не объявились ли люди Оболенских в окрестностях. Антона привлекать к этому делу было немыслимо — во-первых, омега до свадьбы видеть голого альфу не должен, во-вторых, он и так ходил сам не свой, бледный, с ледяными руками, вздрагивающий от каждого звука. Так что Позов разделся по пояс, закатал рукава, нагрел воды и помог будущему наследнику престола принять ванну. Арсений тогда отшутился — что-то про то, что доктор видит его в самом неподобающем виде. Позов в ответ буркнул что-то про врачебную тайну и профессиональную этику. Но он видел. И, как врач, не мог не отметить про себя: сложение у князя, скажем так, совершенно соответствующее его альфьей природе. Он бы и забыл об этом — мало ли что видит врач за годы практики? — но сейчас, глядя на хрупкого, тоненького, с узкими запястьями Антона, вспомнил. «Тоша. Маленький, тонкий Тоша, у которого кость как у птицы. И князь с его... анатомическими особенностями». Позов мысленно сделал пометку. Надо будет поговорить с Арсением Сергеевичем. Серьёзно. Как врач с мужем пациента. Объяснить, что с таким сложением — у Антона узкие бёдра, хрупкая кость, — нужно быть втройне аккуратным. Никакой спешки. Никакой силы. Только нежность и постепенность. Он поймёт. Должен понять. Ради Тоши — должен. Но всё это — внутри. На лице Позова не дрогнул ни один мускул. — И ещё там были они, — тихо добавил Антон. — Те, кто был до меня. Без лиц. Но они знали, что делать. Они... они спали с ним. А я стоял и не мог пошевелиться. — Понятно, — сказал Позов ровно. — Тоша, посмотри на меня. Антон поднял глаза — зелёные, испуганные, полные стыда и надежды одновременно. — Это нормально, — сказал Дима. — Страх перед близостью — это не абстрактная боязнь, не слабость и не грех. Это страх перед конкретными вещами. Перед размером. Перед болью. Перед тем, что ты не справишься. Твой сон просто показал тебе то, что ты и так чувствуешь. Ничего постыдного в этом нет. Это просто... информация. Твой разум обрабатывает то, о чём ты боишься думать днём. — Но как? — голос Антона почти сорвался. — Как это помещается? Я не понимаю физически. Я видел... я же видел его. В первую ночь. И это... это невозможно. Позов не ответил сразу. Вместо этого он потянулся к стопке книг на углу стола и вытащил увесистый том в потёртом кожаном переплёте. Анатомический атлас. Тот самый, который когда-то пытался показать Антону и который тот в ужасе захлопнул, залившись краской. Сегодня он не захлопнул. Дима раскрыл атлас на нужной странице — той, где были изображены схемы внутреннего строения омеги. Развернул книгу так, чтобы Антону было видно. — Смотри. Вот это — твоё тело. Точнее, тело омеги. Вот здесь, внутри, всё устроено иначе, чем у бет. Чем у альф. Чем у всех остальных. — Он вёл пальцем по схеме — спокойно, без тени смущения, как на лекции студентам. — Природа создала нас такими, чтобы это работало. В обычном состоянии эти мышцы сжаты, они держат всё в тонусе. Но когда приходит течка — они расслабляются. Вырабатывается смазка. Много смазки. Ткани становятся эластичными. Очень эластичными. Гораздо более, чем тебе сейчас кажется возможным. Антон смотрел на страницу. Его щёки горели так, что, казалось, ещё немного — и он задымится. Но он смотрел. И слушал. Впервые в жизни он не убегал от этого разговора. — А если течки нет? — спросил он тихо. — Тогда всё происходит медленнее. Нужно больше подготовки. Больше терпения. Больше растяжки. Но это тоже возможно. — Позов перевернул страницу. — Ты же знаешь: омеги вынашивают детей. Это значит, что тело способно раскрыться достаточно, чтобы выпустить ребёнка. А ребёнок, Тоша, — он чуть усмехнулся, — больше, чем альфий член. Анатомически. Проверено. Антон моргнул. Потом до него дошёл смысл сказанного, и он издал сдавленный смешок — какой-то нервный, но всё-таки смешок. — Так что, — продолжил Позов, закрывая атлас, — ты справишься. Твоё тело создано для этого. Буквально. Природой. Богом. Называй как хочешь. И ещё кое-что. — Что? — Твой страх связан не только с анатомией. Он связан с теми, кто был до тебя. — Позов смотрел на него без очков, и его лицо теперь казалось мягче, человечнее. — Ты боишься, что они были лучше. Умелее. Что они знали что-то, чего не знаешь ты. Антон кивнул, не поднимая глаз. — Тоша, послушай меня. Внимательно. Арсений тебя любит. Не их. Тебя. Того, кто спас ему жизнь. Того, кто ждал его . Того, ради кого он вчера сжёг все их письма. — Позов чуть усмехнулся. — Я слышал запах дыма из кабинета. И видел его лицо вечером. Я много лет работаю с людьми, и я знаю, как выглядит человек, который боится. Он боится потерять тебя сильнее, чем ты боишься его размера. Антон слабо улыбнулся. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — Позов снял очки и потёр переносицу — привычный жест, означавший, что разговор подходит к концу. — Когда придёт время — ты не будешь один. Он будет рядом. Он будет вести тебя. И ты научишься. Не потому что должен. А потому что захочешь. Антон выдохнул. В горле стоял ком, но уже не холодный. Тёплый. Как чай, который приносила Маша. — Спасибо, Дима. — На то я и врач. И твой друг. — Позов пожал плечами. — А теперь иди. Мне нужно... сделать кое-какие записи. Для истории болезни. Антон поднялся. У двери обернулся: — Ты правда думаешь, что я справлюсь? — Я знаю, Тоша. Иди. Антон вышел. Его шаги затихли в коридоре. Позов смотрел на закрытую дверь ещё несколько секунд, потом снял очки, потёр переносицу и тяжело вздохнул. Достал из ящика стола чистый лист бумаги. Обмакнул перо в чернильницу. ««Поговорить с Арсением Сергеевичем лично. Доверительно. Объяснить, что с его анатомическими особенностями (которые мне довелось наблюдать при оказании гигиенической помощи в период восстановления после ранения в «Отрадном») и хрупким телосложением Антона требуется особая осторожность на всех этапах супружеской близости. Никакой спешки. Никакой силы. Только нежность. Только постепенность. Убедиться, что он понял. Если потребуется — привести медицинские аргументы. Антон не должен пострадать».» Он перечитал написанное. Кивнул сам себе. Убрал лист в папку. И пошёл заваривать свежий чай. Старый совсем остыл. --- Из дома Антон вышел в задумчивости. Слова Позова оседали внутри, как земля на грядке — слой за слоем. «Ты справишься. Твоё тело создано для этого. Он будет рядом». Но где-то глубоко всё ещё сидел холодок от сна. И от мыслей о тех, кто был до него. Он велел заложить экипаж. Зимний дворец встретил его привычной суетой. Антон уже не терялся в этих коридорах — кивал знакомым, отвечал на приветствия, знал, куда идти. Малиновая гостиная. Третья дверь налево по восточной анфиладе. Елизавета Фёдоровна была у себя. Она сидела в любимом кресле у окна, с томиком французского романа в руке, но при виде Антона тут же отложила книгу. Её надменное, властное лицо смягчилось — так, как смягчалось только для него и для Арсения. — Дитя моё, ты опять бледный. — Она не спрашивала, она утверждала. — Садись. Рассказывай. Антон сел. Чайный прибор уже стоял на столике — словно его ждали. Фарфор с золотым ободком, вазочка с печеньем, запах жасмина и цитрусовых духов императрицы. Всё как всегда. — Мне приснился сон, — начал он. — Про Арсения. И про тех, кто был до меня. Елизавета подняла бровь, но не перебила. — Они... они знали, что делать. Двигались так уверенно. А я стоял и не мог пошевелиться. — Он замолчал, грея руки о чашку. — Арсений вчера сжёг все их письма. Встал на колени. Плакал. Я знаю, что он меня любит. Но этот сон... я не могу выкинуть его из головы. И ещё — я боюсь. Боюсь, что когда придёт время, я не справлюсь. Что я разочарую его. Елизавета отставила чашку. Протянула руку и накрыла его ледяные пальцы своими — тёплыми, сухими, унизанными кольцами. — Антон, — сказала она, и в её голосе не было ни капли привычной властности. Только тепло. Только мудрость. — Я знаю Арсения тридцать пять лет. Я вырастила его. Я видела его в гневе, в горе, в сражении, при дворе. Я никогда — никогда, — она сделала паузу, — не видела его на коленях. Не видела его слёз. Всё это он сделал ради тебя. Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — прошептал Антон. — Но мне всё равно страшно. — Это нормально. Мой муж, император, альфа, воин, — он перед нашей первой ночью так нервничал, что уронил канделябр. Чуть не поджёг балдахин. Мы потом смеялись до утра. — Она чуть улыбнулась уголками губ. — Все боятся. Но когда любишь — страх уходит. Не сразу. Но уходит. Доверься Арсюше. Он не сделает тебе больно. — Он уже доказал это, — Антон поднял глаза. — В первую ночь он отказался от близости. Я думал, что это неизбежно, что любой альфа не сможет удержаться. Но он устоял, он был невероятно заботлив. Он заботится обо мне, о моем теле. Елизавета кивнула. — Хочешь, я скажу тебе то, что когда-то сказала моя мать? — Она выдержала паузу. — Все эти люди, что были до тебя, — они не значили ничего. Они были... функцией. Физической потребностью. А ты — его сердце. Его душа. Его единственный. И он хочет быть тем, кто покажет тебе мир. Не потому что ты глуп или слаб. А потому что ему нравится видеть, как ты расцветаешь. Антон молчал. Слова Елизаветы ложились на сердце, как бальзам. Не всё ещё было понятно. Не все страхи ушли. Но что-то внутри — какая-то тугая, холодная струна — ослабило натяжение. — Спасибо, — сказал он. — Мне это нужно было услышать. — Вот и славно. А теперь съешь печенье. Ты слишком худой. Арсюша меня со свету сживёт, если я тебя не откормлю. Ты не смотри, что он со мной почтителен — в гневе он страшен, я знаю. Антон улыбнулся и взял печенье. И впервые за день почувствовал, что холод внутри отступает. --- К тому времени, как экипаж привёз его обратно на Мойку, солнце стояло уже высоко. Антон прошёл через холл, мимо кланяющихся слуг, мимо новых светлых занавесок, мимо ваз с пионами, и вышел через заднюю дверь в оранжерею. Оранжерея была его царством. Небольшая, но уютная, с высокими стеклянными стенами и потолком, через который проникало майское солнце. Здесь пахло влажной землёй, розмарином, мятой — и немного ландышем. Тот самый запах, который всегда успокаивал его, возвращал к себе. Ландыши отцвели. Их белые колокольчики пожухли и осыпались, оставив только зелёные листья. Антон провёл пальцем по одному из них. Потом взял мешочек с новыми луковицами, которые припас ещё с прошлой осени. Он опустился на колени у грядки. Земля была прохладной, рыхлой, живой. Пальцы погрузились в неё, и Антон на мгновение закрыл глаза. «Ты справишься. Твоё тело создано для этого. Он будет рядом». Он копал. Клал луковицу — аккуратно, корешком вниз. Присыпал землёй. Поливал из маленькой лейки. Следующая. И ещё одна. И ещё. Ритм работы успокаивал. Как молитва. Как музыка. Он думал о том, что говорил Позов. О том, что говорила Елизавета. О том, что Арсений вчера стоял перед ним на коленях, целовал его ледяные пальцы и бросал в огонь письма, которые ничего не значили. И о том, что теперь, оказывается, нечего было бояться — ну, почти нечего. «Они ничего не значили. А я — значу». Он посадил последнюю луковицу. Полил. Вытер руки о фартук и поднял глаза к стеклянному потолку. Там, в вышине, плыли облака — белые, майские, лёгкие. Совсем не похожие на зимние тучи. — На следующий год зацветёте, — сказал он вслух ландышам. — Обещаю. И улыбнулся. --- Арсений вернулся к ужину. Он вошёл в столовую усталый, но с довольным лицом — день был долгим, но продуктивным. Поцеловал Антона в висок, сел напротив, налил себе вина. — Как день? — Хорошо, — Антон улыбнулся. Руки его — Арсений сразу заметил — были тёплыми. — Я был у Димы. И у тётушки. И в оранжерее. — Ого. — Арсений поднял бровь. — Насыщенный день. И что же Дима? Опять осматривал? — Нет, — Антон чуть покраснел, но выдержал взгляд. — Я сам к нему пришёл. За советом. — О чём? Антон помолчал. Потом сказал просто: — О нас. О том, как всё... работает. Он мне объяснил. Анатомически. Арсений замер с вилкой в руке. Посмотрел на Антона внимательно, и в его глазах что-то дрогнуло — не тревога, а удивление. — Ты сам к нему пришёл? — переспросил он. — Да. — Ты, который всегда убегал от таких разговоров? — Я больше не убегаю, — Антон поднял подбородок. — Я хочу знать. Я хочу быть готовым. Для тебя. Арсений отложил вилку. Обогнул стол — не быстро, но решительно. Опустился перед Антоном на корточки и взял его руки в свои. — Ты удивительный, — сказал он тихо. — Мой храбрый цветочек. — Я не храбрый, — Антон качнул головой. — Мне до сих пор страшно. Но ты сказал, что храбрость — это не отсутствие страха. — Да. Это когда боишься, но идёшь вперёд. — Арсений поцеловал его пальцы. — Ты идёшь. Я горжусь тобой. Антон улыбнулся — дрожащей, но счастливой улыбкой. И вдруг сказал: — Я не рассказал тебе сразу. Мне приснился сон. Плохой. Про тебя... и про тех, кто был до меня. Но теперь я знаю — это просто сон. И он ничего не значит. — Ничего, — подтвердил Арсений. — Абсолютно ничего. Есть только ты. И я. И всё. Он вернулся на своё место, и остаток ужина прошёл легко. Арсений рассказывал про министерство, про бумажную волокиту. А потом, когда принесли десерт, добавил с усмешкой: — Сергей сегодня упал в лужу. — Что?! — На Невском. Шёл, распушив перья перед какой-то дамой, и не заметил выбоину в мостовой. Упал плашмя. В полном мундире. При орденах. Дама убежала. — О Господи, — Антон прыснул. — Сергей потом сказал, что это была военная разведка, и он всё спланировал заранее. Антон захохотал — громко, искренне, запрокидывая голову. Арсений смотрел на него и улыбался — той самой улыбкой, которую видел только Антон. --- После ужина они сидели в гостиной. Камин не топили — май, тепло, — но привычка осталась. Антон прижался к плечу Арсения и рассказывал про оранжерею. Про то, как посадил ландыши рядами, как лаванда дала новые побеги, как мята пахнет так, что кружится голова. Арсений слушал. Гладил его по волосам. И думал о том, что его дом наконец-то стал домом. Позже, в спальне, они легли в постель. Арсений обнял Антона — без вчерашней отчаянной хватки. Спокойно. Уверенно. Антон прижался к нему, уткнувшись носом в ямку у ключицы, и несколько минут они лежали молча. Но сон не шёл. Мысли Антона всё ещё крутились вокруг прошедшего дня — разговор с Димой, визит к Елизавете, ландыши в оранжерее. И где-то глубоко — тихое, тёплое чувство. Что всё будет хорошо. Что он справляется. Что его альфа рядом. — Не спится? — тихо спросил Арсений, гладя его по спине. — Не спится, — признался Антон. — Слишком много всего в голове. — Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь скучное? Например, о налоговой реформе? Антон фыркнул. — Нет. Хочешь, я тебе спою? Арсений замер на мгновение. Потом приподнялся на локте, заглядывая Антону в лицо. — Ты хочешь спеть? Сейчас? — Да. — Антон чуть улыбнулся в темноте. — Когда я был маленький и не мог уснуть, няня пела мне колыбельную. Старую, народную. Я до сих пор помню слова. Это помогало. Может, и сейчас поможет. Арсений ничего не сказал. Только лёг обратно и притянул Антона ближе, устраивая его голову у себя на груди. В спальне было темно. Только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу серебряные квадраты. Где-то на столике у кровати пахли ландыши. Антон набрал в грудь воздуха — и запел. Голос его был тихим, почти шёпотом. Он не выступал перед залом, не пел для императрицы — он пел только для одного человека. Для своего альфы. И от этого песня звучала иначе — интимнее, теплее, словно объятия становились частью мелодии. Слова были простыми — про кота, который качает колыбель, про месяц, который смотрит в окно, про то, что все тревоги уйдут с рассветом. Старая народная колыбельная, которую Антон слышал в детстве от няни и которую, казалось, знал всегда. Его голос лился мягко, серебристо, как родниковая вода. Арсений слушал, затаив дыхание. Он и раньше слышал, как поёт Антон — в сельской церкви, в бальной зале, за фортепиано в гостиной. Но так — только для него, в тишине ночи, прижавшись к его сердцу, — никогда. Антон допел. Последняя нота растаяла в воздухе, и в спальне снова стало тихо. Но это была не та тишина, которую боялся Арсений. Она была живой. Тёплой. Полной любви. — Что это была за песня? — спросил Арсений, и голос его прозвучал глухо, словно он только что проснулся от прекрасного сна. — Колыбельная, — Антон чуть повернул голову, заглядывая ему в лицо. — Няня пела. «Спи, дитя, усни, сладкий сон к себе мани». Я не помню всего, только куплет и припев. — Это было прекрасно, — Арсений поцеловал его в макушку. — Твой голос... это самое красивое, что я когда-либо слышал. Ты знаешь это? — Ты говорил, — Антон улыбнулся, и в темноте его улыбка угадывалась по теплу в голосе. — И буду говорить. Всегда. — Арсений обнял его крепче. — Спасибо тебе. — За что? — За всё. За то, что поёшь мне. За то, что сделал мой дом живым. За то, что не испугался. За то, что ты есть. Антон прижался к нему, чувствуя, как тяжёлая, тёплая рука Арсения гладит его по волосам. — Спой ещё, — попросил Арсений тихо. — Если хочешь. Что угодно. Антон подумал мгновение — и запел снова. На этот раз другую песню — тоже старую, тоже слышанную в детстве, про реченьку и белую берёзу, про то, как всё проходит и возвращается вновь. Голос его лился ровно, спокойно, как вода по камням, и Арсений чувствовал, как с каждым звуком уходит напряжение дня. Он закрыл глаза. Тишины не было. Был голос его ангела. И этого было достаточно. Когда песня закончилась, Антон не стал петь третью. Он почувствовал, как дыхание Арсения стало глубже, ровнее — кажется, он уснул. Антон улыбнулся в темноте. — Спи, мой хороший, — прошептал он одними губами. — Спи. И закрыл глаза. Ландыши на столике пахли свежестью. Полыни в их запахе не было и в помине. Тишина в доме была живой, тёплой, полной любви. --- Конец главы 42