Ландыш под снегом

«Петербург, дом на Мойке, кабинет Позова, спальня». --- Антон проснулся рано — снова раньше Арсения. Он уже привык к этим тихим утренним минутам, когда можно лежать, глядя в потолок, и думать о чём-то, что ещё не оформилось в слова. В спальне было тепло, пахло ландышами и табаком — их общим, родным запахом, который за эти месяцы пропитал все простыни, все подушки, сам воздух. Арсений спал рядом, на боку, лицом к нему, и его дыхание было ровным и глубоким. Во сне он выглядел моложе — исчезали резкие складки у губ, разглаживалась нахмуренная складка между бровей, и Антон иногда думал, что только здесь, в их постели, Арсений становится по-настоящему собой. Не князем, не наследником, не альфой — просто мужчиной, который любит. Но сегодня мысли Антона были далеко от спальни. Он думал об «Отрадном». Об оранжерее. О словах Позова, сказанных накануне в архиве: «Андрей Андреевич лично заказывал стекло для крыши. Очень дорогое, очень прочное. И говорил, что это для будущего». Тогда эта фраза просто подтвердила догадку — да, оранжерея важна. Но теперь, наедине с собой, в тишине раннего утра, Антон вдруг осознал её смысл глубже. Отец не просто построил оранжерею. Он построил её для него. Для Антона. За двадцать лет до того, как Антон узнает о тайне Урала, о рудниках, о шифре и пароле, — его отец уже всё предусмотрел. Антон сел на край постели, стараясь не разбудить Арсения. Босые ноги коснулись прохладного паркета. Он накинул халат — тот самый, тёплый, который Арсений подарил ему ещё зимой, — и подошёл к окну. За стёклами, в сером утреннем свете, смутно угадывались очертания сада: кусты сирени, скамейка под липой, дорожка, ведущая к оранжерее. Ветки сирени, мокрые от ночной росы, блестели в первых лучах солнца. Где-то вдалеке, на Мойке, прогудел пароход — низкий, протяжный звук, от которого задрожали стёкла. Здесь, в Петербурге, у него тоже была оранжерея. Маленькая, уютная, с ландышами и мятой. Но та, в «Отрадном», была другой. Старше. Больше. И в ней всегда было что-то странное — что-то, чего Антон не понимал в детстве, а потом, когда вырос, просто перестал замечать. Привык. Как привыкают к старой мебели или к трещине на потолке. Но теперь воспоминания возвращались — яркие, отчётливые, как будто кто-то проявил старую фотографию. Тяжёлые каменные плиты под скамейками. Антон помнил их с детства — серые, шершавые, с какими-то выбитыми на них знаками, которые он принимал за царапины или природный узор камня. Он сидел на этих плитах часами — читал книги, перебирал травы, играл с котёнком, которого принёс Петька. И никогда не задумывался: почему отец положил их здесь? Почему они такие тяжёлые? Почему на них знаки? Старые ящики с инструментами. Они стояли в дальнем углу оранжереи — деревянные, сколоченные на совесть, с ржавыми замками. Антон никогда не видел, чтобы отец их открывал. Однажды, лет в двенадцать, он спросил: «Папа, что там?» — и Андрей ответил: «Инструменты для прививки роз. Старые, заржавели. Не трогай, поранишься». Антон поверил. А теперь думал: были ли там вообще инструменты? Или замки скрывали совсем другое — документы, карты, образцы пород? Полки с книгами по ботанике. Их было много — старые фолианты в кожаных переплётах, с пожелтевшими страницами и выцветшими иллюстрациями. Отец запрещал их трогать — говорил: «Это редкие издания, не хватай грязными руками». Но однажды Антон всё-таки залез на полку — тайком, когда отца не было дома, — и открыл одну из книг. Внутри были не только ботанические описания. Там были записи на полях — мелким, убористым почерком Андрея. Химические формулы, координаты, схемы. Тогда он ничего не понял и закрыл книгу, испугавшись, что его застанут. А теперь... Антон прижался лбом к холодному стеклу. Его отец был не просто ботаником. Он был хранителем. Двадцать лет он охранял тайну — и спрятал её так, что никто не догадался. Даже собственный сын. — Ты опять думаешь слишком громко. Голос Арсения раздался неожиданно. Антон обернулся. Тот лежал в постели, приподнявшись на локте, и смотрел на него сонными, но уже тёплыми глазами. Чёрные волосы были спутаны после сна, на плече алели следы от ночных объятий. — Иди сюда, — сказал он и протянул руку. Антон вернулся к кровати, сел на край. Арсений тут же притянул его к себе, обнял, уткнулся носом в его макушку. Его руки были тёплыми, а объятие — крепким, но не давящим, а успокаивающим. — Что случилось? — спросил он. — Ты весь дрожишь. — Не от холода. — Антон взял его руку и прижал к своей щеке, чувствуя, как тепло разливается по коже. — Я думал об «Отрадном». Об оранжерее. Я вспомнил... много всего. — Расскажи. И Антон рассказал. Про каменные плиты — серые, шершавые, со знаками, которые он в детстве принимал за узоры. Про ящики с инструментами, которые отец никогда не открывал. Про книги по ботанике, внутри которых были химические формулы. Про то, как Андрей запирался в оранжерее на целые дни — «работает с редкими растениями», — а сам, возможно, изучал образцы уральской породы. — Ландыши были прикрытием, — сказал Арсений, когда Антон закончил. Он уже полностью проснулся, и его глаза горели тем самым огнём, который появлялся, когда он распутывал сложную интригу. — Твой отец создал идеальное убежище. Оранжерея — место, куда никто не заходит без спроса. Ботаник имеет право на странности: на запертые ящики, на запретные книги, на каменные плиты «для дренажа». Никто не задаёт вопросов. И двадцать лет никто не догадывался. — Я должен был догадаться раньше, — сказал Антон. — Я жил там. Я видел всё это каждый день. — Ты был ребёнком. А потом — молодым омегой, который угасал от тоски. Ты не должен себя винить. Антон помолчал. Потом сказал: — Я хочу поговорить с Димой. Он помнит отца. Может быть, он заметил что-то ещё. Что-то, что я упустил. — Иди. — Арсений поцеловал его в лоб. — А я к Сергею. Нужно окончательно утвердить маршрут и проверить охрану. Выезжаем через два дня. Он встал, потянулся, и Антон на мгновение залюбовался его телом — широкими плечами, мускулистой спиной, тёмными родинками, рассыпанными по коже, как звёзды. Потом Арсений накинул рубашку, и видение исчезло, но тепло осталось. — Антон, — сказал Арсений, уже у двери. — Да? — Ты молодец. Ты вспомнил то, что никто не замечал двадцать лет. Твой отец гордился бы тобой. И вышел, оставив Антона сидеть на краю постели с колотящимся сердцем. --- Позов был у себя. Его комната на втором этаже, с окнами во внутренний двор, была залита утренним светом. Дима сидел за столом, склонившись над бумагами — теми самыми геологическими заметками, которые он привёз из архива. Перед ним лежали исписанные листы, стояла чашка с остывшим чаем, и в воздухе витал запах сушёной мяты. Очки сползли на кончик носа, и он не сразу заметил Антона в дверях. — Дима? Позов поднял голову, снял очки и потёр переносицу — привычный жест, означавший, что он отрывается от работы нехотя, но для Антона — всегда. — Тоша. Заходи. — Он оглядел его внимательно, и в его глазах мелькнула тревога. — Ты снова не спал? Выглядишь так, будто всю ночь думал. — Так и есть. — Антон сел на стул, помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал: — Дима, ты помнишь, как мой отец строил оранжерею? В деталях? Всё, что угодно — даже мелочи. Позов задумался. Он откинулся на спинку стула, и его лицо стало отстранённым — тем особенным выражением, которое появлялось, когда он погружался в воспоминания. — Я помню, — сказал он наконец. — Я тогда только начал практиковать, приезжал к вам в «Отрадное» каждую неделю. Твоя мать была слаба после родов — ты родился трудным, и она долго восстанавливалась. Андрей Андреевич тогда как раз затеял эту стройку. Все удивлялись — зачем помещику такая большая оранжерея? Здесь не Италия, зимы суровые, отопление дорогое. Но Андрей никого не слушал. Говорил: «Это для будущего». Я думал — чудачество. Богатый помещик, есть лишние деньги, хочет выращивать экзотические фрукты. Но теперь... — Что — теперь? — Теперь я понимаю, что он имел в виду, — Позов снял очки и начал их протирать платком. — «Для будущего» — это для тебя, Тоша. Для того момента, когда ты вырастешь, когда ты и Арсений... — он запнулся. — Когда придёт время. Антон почувствовал, как к горлу подступает ком. — Расскажи мне про оранжерею, — попросил он. — Всё, что помнишь. Каждую мелочь. Позов надел очки и сложил руки на столе. — Я помню, как он заказывал стекло, — начал он. — Это было что-то невероятное. Он выписал его из Бельгии — поставщик, который делал теплицы для французского короля. Стекло пришло в огромных ящиках, каждое полотно было завёрнуто в войлок и проложено соломой. Андрей лично проверял каждый лист — проводил пальцами по кромке, смотрел на просвет. Говорил: «Не доверяю рабочим, разобьют». Но теперь я думаю — он не доверял не рабочим. Он не доверял никому. Он боялся, что кто-то узнает, что он строит не просто оранжерею. — А что именно он строил? — Убежище. Хранилище. Место, где можно спрятать что угодно — и никто не найдёт. — Позов помолчал. — Я помню ещё кое-что. Когда оранжерея была уже готова — стекло вставлено, рамы покрашены, пол выложен плиткой, — Андрей привёз откуда-то каменные плиты. Тяжёлые, серые, с какими-то выбитыми на них знаками. Я спросил: «Зачем?» Он ответил: «Для дренажа. Чтобы вода не застаивалась». Но я видел: он укладывал их уже после того, как всё было закончено. Ночью. При свечах. Я вышел во двор — мне не спалось, — и увидел свет в оранжерее. Подошёл, заглянул в стекло. Он стоял на коленях и укладывал эти плиты — одну за другой, тщательно подгоняя края. А потом... — Позов замолчал. — Что потом? — Антон подался вперёд. — Потом он достал из-под полы что-то завёрнутое в промасленную ткань. Небольшой свёрток. И положил его под одну из плит, прежде чем опустить её на место. Я тогда подумал — может быть, семейные реликвии? Или деньги? Но спрашивать не стал. Андрей Андреевич был скрытным человеком, но он имел право на свои тайны. Если он прятал что-то — значит, так было нужно. В комнате повисла тишина. Антон смотрел на Позова, и внутри у него всё переворачивалось. Значит, не просто догадка. Не просто предположение. Его отец действительно спрятал что-то в оранжерее — что-то, что было важнее денег, важнее реликвий. И он сделал это ночью, при свечах, чтобы никто не видел. — Я помню ещё кое-что, — сказал Антон. — Камни, которые отец уложил под скамейками... на них были символы. Не царапины — настоящие знаки. Я в детстве думал, что это просто узоры. Закорючки. Но теперь... — он осёкся. — Что? — Позов поднял голову. — Теперь я думаю: что, если это были не узоры? Что, если это письмена? Позов снял очки и задумался. — Это возможно, — сказал он наконец. — Андрей Андреевич интересовался этнографией Урала. У него были книги по языкам местных народов. Я думал — академический интерес. Но если на плитах действительно знаки... значит, он не просто спрятал тайник. Он оставил послание. — Которое я должен прочитать, — закончил Антон. Позов посмотрел на него долгим взглядом. — Похоже на то, Тоша. Твой отец был умным человеком. Если он оставил послание — значит, он знал, что однажды ты сможешь его прочитать. — Но я не знаю этих букв, — сказал Антон. — Я даже не помню, чтобы он учил меня чему-то такому. — Может быть, учил, — медленно произнёс Позов. — Может быть, ты просто ещё не вспомнил. Память — странная вещь. Иногда она прячет важное до нужного момента. Антон задумался. Память. Странная вещь. Может быть, он и правда что-то забыл. Что-то, что отец вложил в его голову двадцать лет назад — и что ждало своего часа. — Спасибо, Дима, — сказал он, вставая. — Ты даже не представляешь, как это важно. — Представляю. — Позов посмотрел на него поверх очков. — Если вы едете в «Отрадное», я с вами. Если Андрей Андреевич спрятал образцы, я хочу их увидеть. Возможно, там есть то, что поможет нам понять природу уральской руды. — Конечно. — Антон направился к двери, но на пороге обернулся. — Ты — часть семьи. Позов ничего не ответил. Он снова снял очки и принялся их протирать, хотя они были идеально чистыми. Но Антон заметил, как дрогнули его пальцы и как часто он заморгал. --- Арсений вернулся к обеду. Антон услышал его шаги в холле — быстрые, уверенные, — и вышел встречать. Арсений был в тёмно-синем сюртуке, с тростью в руке, и выглядел собранным и решительным — таким, каким Антон видел его перед важными событиями. — Экипажи готовят, — сказал он, снимая перчатки и кладя их на столик у дверей. — Сергей выделил шесть гвардейцев из личной охраны Елизаветы. Поедем тремя экипажами: мы с тобой в первом, Дима с Сергеем — во втором, гвардейцы — в третьем. Без гербов, без помпы, под видом проверки хозяйства. — А Оболенские? — Пока тихо. — Арсений прошёл в гостиную, и Антон последовал за ним. — Но Сергей уверен, что они следят. У них люди повсюду — у рынка, у почтовой станции, даже у дворца. Поэтому едем быстро и без остановок. Выезжаем послезавтра на рассвете. Антон кивнул. Потом подошёл к Арсению и взял его за руки. Ладони Арсения были прохладными после улицы, но пальцы тут же сжались вокруг пальцев Антона, согреваясь. — Я говорил с Димой, — сказал Антон. — Мой отец что-то спрятал в оранжерее. Дима видел это своими глазами — как отец клал свёрток под каменную плиту. Ночью. При свечах. Это точно тайник. И ещё... на плитах, которые он уложил, есть знаки. Не царапины — символы. Я думал в детстве, что это закорючки. А теперь понимаю — это могут быть письмена. Арсений замер, переваривая услышанное. — Письмена? — переспросил он. — Ты хочешь сказать, что твой отец оставил зашифрованное послание прямо на камнях? — Да. И я думаю — это ключ ко всему. К тайнику, к сундукам, к тому, что спрятано на Урале. Отец не просто спрятал вещи. Он оставил подсказки. И они ждали меня двадцать лет. — Значит, мы на правильном пути. — Арсений притянул его к себе и обнял. Его подбородок упёрся в макушку Антона, и Антон почувствовал, как он выдыхает — долго, медленно, словно сбрасывая напряжение. — Ты молодец. Ты вспомнил то, что никто не замечал двадцать лет. — Я просто думал, — пробормотал Антон в его грудь. — Ты просто думал. И нашёл. — Арсений отстранился на расстояние вытянутой руки и заглянул ему в глаза. — А теперь — отдохни. У нас впереди долгая дорога. И когда мы приедем в «Отрадное»... мы найдём то, что твой отец спрятал. Вместе. — Вместе, — повторил Антон и улыбнулся. --- День прошёл в хлопотах. Антон написал Агафье — коротко, но тепло, как умел только он. «Дорогая Агафья, мы с Арсением Сергеевичем едем в „Отрадное“. Будем через несколько дней. Я скучаю по тебе, по Петьке, по Игнату. Готовьтесь встречать. Передай Петьке, чтобы починил ступеньку на крыльце — я помню, она скрипела. Игнату — что розы в оранжерее нужно полить. И напеки пирогов с яблоками, как раньше. Антон». Он перечитал письмо, улыбнулся своим просьбам — таким простым, таким домашним, — и передал Григорию, чтобы отправили с ближайшей почтовой каретой. Потом он занялся сборами. Немного вещей — на несколько дней. Книга, которую он так и не дочитал. Ноты — на случай, если захочется играть на старом рояле в гостиной «Отрадного». Маленький букетик засушенных ландышей, который Маша положила ему на столик неделю назад и который он не смог выбросить. Он держал его в руках, вдыхал слабый, уже почти исчезнувший аромат — и думал о том, что скоро увидит настоящие ландыши. Те, что цвели в «Отрадном». Те, под которыми его отец спрятал тайну. К вечеру всё было готово. Антон сидел в гостиной, перебирал ноты, но мысли были далеко. Он думал об «Отрадном». О том, как вернётся туда — не один, а с мужем. Как войдёт в оранжерею и найдёт то, что отец спрятал двадцать лет назад. Как будет стоять на коленях перед каменной плитой — так же, как отец тогда, ночью, при свечах, — и откроет тайник. — Ты опять думаешь слишком громко. — Арсений вошёл в гостиную и опустился в кресло рядом. Он сменил сюртук на домашнюю рубашку, волосы были влажными после умывания. — Я слышу твои мысли с порога. — Я просто... волнуюсь. — Антон отложил ноты. — Мы так близко. И так далеко одновременно. Тайна, которая хранилась двадцать лет. И мы — в двух днях пути от неё. — Мы справимся. — Арсений взял его руку и поднёс к губам, целуя пальцы один за другим. — Ты не один. Я рядом. И Дима, и Сергей, и твои Агафья с Петькой, которые, я уверен, уже пекут пироги . Мы едем домой. — Домой, — повторил Антон и улыбнулся. Это слово звучало теперь иначе, чем полгода назад. Тогда «домой» означало «Отрадное» — единственное место, где он был в безопасности, но где он угасал от одиночества. Теперь «домой» означало что-то большее. Дом — это там, где Арсений. А Арсений будет рядом — значит, дом будет всюду. Они сидели так ещё некоторое время — в уютной тишине гостиной, просто держась за руки, слушая, как за окном сгущаются сумерки и как в саду запевает свою вечернюю песню соловей. Свечи ещё не зажгли, и комната была наполнена мягким, золотистым светом заката. Потом Антон придвинулся ближе, положил голову на плечо Арсения и почувствовал, как его рука ложится на спину — тёплая, тяжёлая, защищающая. — Я хочу тебя, — сказал он тихо. — Не потому что страшно или тревожно. А просто... хочу. Арсений повернулся к нему. Его глаза в полутьме казались почти чёрными, но Антон знал — они голубые, как балтийский лёд, и сейчас в них нет ни капли холода. Только тепло. Только любовь. — Тогда идём, — сказал он. — Сегодня — только мы. --- В спальне горели свечи. Маша, как всегда, позаботилась об этом заранее, и теперь три свечи на прикроватном столике и две — на каминной полке — отбрасывали мягкие, дрожащие тени на стены. Окно было приоткрыто, и июньский воздух струился в комнату, принося запах сирени. Ландыши на столике уже завяли — лепестки осыпались на полированное дерево, но Антон не стал их убирать. Они были частью этой комнаты. Частью их дома. Арсений закрыл дверь. Антон подошёл к окну, посмотрел в сад, где в сгущающихся сумерках белели цветы на кустах жасмина. Арсений подошёл сзади, обнял его, прижался грудью к спине. Антон откинул голову, подставляя шею под поцелуи, и почувствовал, как губы Арсения касаются его кожи — сначала легко, почти невесомо, потом настойчивее, находя то самое место за ухом, от которого у Антона всегда подкашивались ноги. — Ты пахнешь ландышами, — прошептал Арсений, и его дыхание теплом прошлось по шее Антона. — Я всегда пахну ландышами. — Знаю. Но сегодня — особенно. Слаще. Глубже. Как будто ты цветёшь прямо сейчас, в этой комнате. Он провёл носом по изгибу шеи, от ключицы к уху, и Антон вздрогнул, чувствуя, как по всему телу разливается знакомое, тёплое желание. Не такое, как в течку, — более тихое, но, может быть, даже более сильное. Потому что оно шло не от тела. От сердца. — Любимый, обними меня, — сказал Антон тихо. — Ты мне нужен. Я хочу чувствовать тебя всегда. — Я здесь. — Арсений развернул его к себе и начал расстёгивать его рубашку — медленно, одну пуговицу за другой. Его пальцы едва касались ткани, и от каждого прикосновения кожа Антона покрывалась мурашками. — Я никуда не уйду. Никогда. Он не торопился. И Антон не торопил. Ему нравилось это ожидание — тягучее, как мёд, острое, как хорошее вино. Нравилось смотреть на руки Арсения, на то, как они движутся — уверенно, но нежно. Нравилось чувствовать, как под рубашкой разгорается жар, как дыхание становится чаще, как сердце начинает биться где-то в горле. Рубашка соскользнула на пол. Арсений провёл ладонями по обнажённым плечам Антона, по ключицам, по груди. Его пальцы обвели соски — сначала один, потом другой, — и Антон застонал, хватаясь за его плечи. — Тебе нравится, когда я здесь касаюсь? — спросил Арсений, и его голос был низким, интимным. — Да... очень... не останавливайся... — Я не остановлюсь. Я буду касаться тебя везде. Я хочу слышать, как ты стонешь. Он опустился ниже, развязал завязки на штанах Антона, стянул их вниз вместе с нижним бельём. Антон перешагнул через ткань и остался обнажённым. Арсений на мгновение замер, глядя на него. — Ты прекрасен, — сказал он. Это был не шёпот — это было утверждение. — Каждый раз, когда я вижу тебя... у меня перехватывает дыхание. Твоя кожа в свете свечей — как золото. Твои ключицы — я хочу целовать их вечно. Ты знаешь, как я люблю тебя? — Знаю. — Антон взялся за его рубашку. — Но всё равно говори. Мне нужно это слышать. Каждый раз. — Тогда слушай. — Арсений позволил стянуть с себя рубашку, потом штаны. — Ты — моя жизнь. Моя весна. Моё чудо. Когда ты улыбаешься, я чувствую, что Бог есть. Когда ты стонешь под моими руками, я чувствую, что живу. Ты — всё для меня. Всё. Они легли в постель и некоторое время просто лежали, обнявшись. Антон положил голову на грудь Арсения и слушал, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. Это был его любимый звук. Лучше любой музыки. Но сегодня он не хотел быть просто слушателем. — Можно я теперь? — спросил он, приподнимаясь на локте. — Я хочу... тебя. Сделать тебе хорошо. По-настоящему. Не так, как раньше. По-новому. Арсений посмотрел на него — долгим, тёплым взглядом. В его глазах были и гордость, и любовь, и предвкушение. — Ты даже не представляешь, как я этого ждал, — сказал он. — Делай всё, что хочешь. Я твой. Абсолютно. Арсений лёг на спину. Антон сел рядом, на колени, и положил ладони на его грудь. Просто держал. Чувствовал тепло кожи, биение сердца, лёгкую дрожь мышц. — Твоё сердце колотится, — сказал он. — Ты волнуешься? — С тобой — всегда. Ты заставляешь меня чувствовать то, чего я никогда не чувствовал. Антон наклонился и поцеловал его — не в губы. В шею. В ямку между ключицами, где бился пульс. Провёл языком по солоноватой коже. — Вот здесь, — прошептал он. — Тебе нравится, когда я здесь касаюсь? — Да... очень... — А здесь? — Он спустился ниже, обвёл языком сосок. — Да... Антон... — Ты говоришь мое имя так, будто это молитва. — Антон поднял голову и улыбнулся. — Мне нравится. Говори ещё. Я хочу слышать твой голос. Ты всегда говоришь со мной в постели — и это... это помогает мне. Расслабляет. Возбуждает. Я хочу тоже так уметь. Говорить. Но у меня пока не очень получается. — Получается, — Арсений провёл пальцами по его щеке. — У тебя всё получается. Просто говори то, что чувствуешь. Это самое главное. — Тогда... — Антон облизал губы. — Я чувствую, что хочу тебя. Всего. Каждую часть. Я хочу сделать тебе так хорошо, чтобы ты забыл своё имя. Арсений застонал — от одних только слов. Антон обхватил его член правой рукой. Движения были уверенными, но сегодня он хотел не просто повторить то, чему научился. Сегодня он хотел экспериментировать. — Вот так, — сказал он, медленно двигая рукой вверх-вниз. — Когда я сжимаю здесь — тебе нравится? А если медленнее? Он замедлил руку почти до остановки, едва касаясь кожи. Арсений застонал и приподнял бёдра, пытаясь усилить контакт. — Медленно — тоже... но быстрее — лучше... я хочу тебя... я хочу кончить для тебя... — Подожди. Я ещё не всё попробовал. Его левая рука опустилась ниже, к яйцам. Он обхватил их ладонью — не просто держал, а изучал. Перекатывал в пальцах, чувствуя их тяжесть, их тепло. Чуть сжал — и Арсений застонал громче. — Так? — Да... только... чуть нежнее... вот так... да... Антон ослабил хватку, но добавил новое движение — немного оттянул яйца вниз, одновременно ускоряя правую руку на члене. Арсений вскрикнул, и его бёдра дёрнулись. — Это новое, — выдохнул он. — Я подумал: что будет, если попробовать вот так? — Антон говорил спокойно, но его собственное дыхание тоже участилось. — Мне нравится пробовать. Нравится смотреть, как ты реагируешь. Твои глаза темнеют, когда тебе хорошо. Ты это знаешь? — Не знал... — А ещё ты хмуришься, когда близко. Вот так. — Антон провёл свободной рукой по его лбу, разглаживая складку между бровей. — Как будто тебе слишком хорошо, и ты не можешь это выдержать. — Я не могу... — Арсений застонал. — Мой сладкий... я уже близко... — Подожди. — Антон снова улыбнулся — нежно, но с какой-то новой, незнакомой прежде уверенностью. — Я хочу попробовать ещё кое-что. То, чего никогда не делал. Он наклонился ниже. Его дыхание коснулось головки члена — горячее, влажное. Арсений замер. — Что ты... — Я хочу попробовать тебя на вкус, — прошептал Антон. — Я чувствовал тебя внутри. Я видел, как ты глотаешь меня. Теперь я хочу узнать. Можно? Арсений сглотнул. Его глаза стали почти чёрными. — Ты... ты правда этого хочешь? — Да. Очень. — Антон облизал губы. — Только скажи, если что-то будет не так. Ты всегда меня учил — теперь скажи мне. Хорошо? — Хорошо... — голос Арсения дрожал. Антон наклонился и легко, самыми губами, обхватил головку члена. Только кончик. На мгновение замер, привыкая к ощущению — горячая, гладкая кожа, солоноватый вкус смазки, запах мускуса. Это было... странно. Но не неприятно. Это была часть Арсения. И поэтому — прекрасно. — Вот так, — прошептал Арсений, и его пальцы запутались в волосах Антона. — Мой ангел... ты не представляешь, что ты делаешь со мной... Антон провёл языком по уздечке — и Арсений застонал, сжимая простыню. — Малыш... я... я сейчас... И тогда Антон, повинуясь порыву, взял головку глубже в рот — и Арсений кончил. Горячее семя наполнило рот Антона — солёное, чуть горьковатое, с терпким, незнакомым привкусом. Антон ожидал, что будет неприятно. Но это было... как глоток крепкого вина. Неожиданно. Остро. И при этом — совершенно правильно. «Мой ангел... он взял меня в рот... он пьёт меня... Господи, я не знал, что можно чувствовать такое... Я видел многое. Я пробовал многое. Но это... это не просто наслаждение. Это дар. Он отдаёт мне всего себя — без страха, без стыда. Мой невинный Ангел. Мой грешный, прекрасный, смелый малыш. Я люблю его так, что больно дышать. Я никогда... никогда не испытывал ничего подобного. Ни с кем. Только с ним. Только мой цветочек.» Арсений лежал, тяжело дыша. Его пальцы всё ещё были запутаны в волосах Антона, но теперь они дрожали — не от напряжения, а от переполнявших чувств. Антон поднял голову и облизал губы. Посмотрел на Арсения — и увидел в его глазах слёзы. — Ты плачешь? — прошептал он. — Я сделал что-то не так? — Нет. — Арсений притянул его к себе и поцеловал — глубоко, жадно, не обращая внимания на вкус собственного семени на губах Антона. — Ты сделал всё так. Ты... ты не представляешь, что это для меня значит. — Представляю, — Антон улыбнулся. — Ты говорил мне то же самое в прошлый раз. Каждый раз ты говоришь, что я не представляю — а я вижу. Твои глаза. Твои слёзы. Твоё сердце — оно колотится так, будто сейчас выпрыгнет. Я чувствую. И мне это нравится. Делать тебе хорошо. Знать, что это я. Мои руки. Мой рот. Моя любовь. — Твоя любовь, — повторил Арсений. — Твоя. Он поцеловал Антона — на этот раз нежно, почти благоговейно. Потом отстранился и посмотрел ему в глаза. — Теперь — ты, — сказал он. — Но я хочу попробовать по-другому. По-новому. Ты доверяешь мне? — Всегда. — Тогда садись. На грудь. Вот так. Антон удивлённо моргнул, но подчинился. Он перекинул ногу через грудь Арсения, сел — колени по бокам от его плеч, член прямо над лицом Арсения. Арсений взял его за бёдра и притянул ближе. — Обопрись о спинку кровати, — сказал он. — Вот так. Теперь — не двигайся резко. Я сам. Антон упёрся руками в изголовье. Он смотрел вниз — и видел, как Арсений смотрит на него снизу вверх. В его глазах было всё: любовь, желание, предвкушение, обожание. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас, — прошептал Арсений. — Ты надо мной. Твой член — прямо у моих губ. Твои бёдра дрожат. Ты — как ангел, который спустился с небес, чтобы подарить мне рай. — Я не ангел, — Антон улыбнулся. — Я просто твой. — Мой. — Арсений взял его член в рот. Ощущение было невероятным. Горячий, влажный рот скользил по стволу, язык обводил головку, губы сжимались — и одновременно Антон почувствовал, как пальцы Арсения касаются его входа. Смазка уже выступила — тело отозвалось на ласки, — и два пальца скользнули внутрь, глубоко, находя простату с той же точностью, что и всегда. — Ох... — Антон застонал. — Ты... ты делаешь это одновременно... Арсений не мог ответить — его рот был занят. Но его пальцы внутри двигались в том же ритме, что и язык снаружи, и это было слишком. Слишком много ощущений. Рот спереди, пальцы сзади, и его собственное тело, выгибающееся навстречу обоим. Антон двигал бёдрами — вперёд, в рот Арсения, и назад, насаживаясь на его пальцы. Это был почти половой акт. Почти — но не совсем. И от этого было ещё острее. — Я... я хочу сказать... — Антон задыхался. — Это... это так... глубоко... я чувствую тебя везде... твой рот... твои пальцы... ты везде... Арсений что-то промычал в ответ, и вибрация от его голоса прошла по члену Антона. Антон закричал. — Да... ещё... говори так... я чувствую... Арсений снова промычал — на этот раз длиннее, — и его пальцы внутри надавили на простату с особой силой. Антон кончил — с громким, сорванным криком, выгнувшись дугой. Его семя излилось в рот Арсения, а сам он дрожал, вцепившись в изголовье, и из горла его вырывались сдавленные всхлипы. Арсений мягко отпустил его, вынул пальцы. Антон сполз с его груди, лёг рядом — обессиленный, дрожащий, счастливый. Его тело всё ещё пульсировало — каждая мышца, каждая клетка. Он чувствовал себя пустым и полным одновременно. Пустым — потому что оргазм выпил его до дна. Полным — потому что Арсений был рядом. — Это было... — начал он, но слов не хватило. — Я знаю, — Арсений притянул его к себе, прижал к груди. Антон слышал его сердце — всё ещё быстрое, но уже успокаивающееся. — Это было прекрасно. Ты был прекрасен. То, что ты сделал... то, что ты попробовал... я никогда этого не забуду. — Я хотел, — прошептал Антон. — Я хотел узнать тебя. Всего. И себя. Что я могу. Что мне нравится. Мне нравится, — он запнулся, покраснел, но продолжил, — мне нравится пробовать новое. С тобой. Когда ты говоришь со мной. Когда ты смотришь на меня так, будто я — чудо. — Ты и есть чудо. — Арсений поцеловал его в макушку. — Моё чудо. Мой сладкий. Они лежали, обнявшись. Свечи почти догорели — одна уже погасла, и тонкая струйка дыма поднималась к потолку. В комнате пахло ими — ландышем, табаком, мускусом. И этот запах был самым родным в мире. — Я раньше не умел говорить в постели, — сказал Антон задумчиво. — Мне было стыдно. Я думал — нельзя. А ты всегда говоришь. И это... это помогает. Будто ты ведёшь меня. Даже когда я сам веду. Мне нравится слышать твой голос. Нравится знать, что тебе хорошо. Я хочу тоже так уметь. Говорить тебе. Чтобы ты знал. — Ты уже умеешь это делать, — сказал Арсений, нежно поглаживая его по волосам. — Ты говорил сегодня, и это было прекрасно. Ты сказал, что хочешь попробовать меня на вкус, спросил, можно ли, и добавил, что тебе нравится наблюдать за моей реакцией. Это и есть говорить — не бояться, быть открытым. — Я больше не боюсь, — сказал Антон. — С тобой — не боюсь. — Спи, мой цветочек. Завтра готовимся к отъезду. — Послезавтра — в дорогу. — Послезавтра — домой. Антон улыбнулся и закрыл глаза. Его тело было наполнено приятной усталостью, а сердце — покоем. Он многому научился сегодня. Не только телом. Душой. Он научился говорить. Научился спрашивать. Научился пробовать новое — и не бояться. И всё это — благодаря Арсению. Благодаря любви. «Я люблю его. Люблю так, что слова «люблю» не хватает. Нужно другое слово. Может быть, на языке уральских народов есть такое — ёмкое, как небо, глубокое, как шахты, где прячется тайна наших отцов. Может быть, мы найдём его вместе. Может быть, это и есть то, ради чего мы живём — любить и быть любимыми. До конца. Без страха.» Он уснул с этой мыслью. --- Конец главы 49