Ландыш под снегом

«Петербург, дом на Мойке, дорога в "Отрадное"». --- Антон проснулся затемно. За окнами ещё висела серая предрассветная мгла — та самая, летняя, когда ночь уже уходит, а солнце ещё медлит, и воздух пахнет пылью и росой одновременно. Он лежал, глядя в потолок, и считал удары сердца. Сегодня. Сегодня они уезжают. Через час, может быть, два — и Петербург останется позади. А впереди будет дорога. Долгая, наверное, трудная. И — «Отрадное». Арсений спал рядом. Его дыхание было ровным и глубоким, и Антон на мгновение залюбовался им — расслабленным, беззащитным, таким, каким его видел только он. Во сне лицо его альфы разглаживалось, и резкие складки у губ исчезали, и он становился похожим не на наследника престола, а просто на мужчину. На того, кто любит. На того, кто вчера стонал под губами Антона и шептал: «Мой маленький... мой родной...» Вчера они любили друг друга так, будто завтра не наступит. А теперь завтра наступило. И нужно было вставать. Антон тронул Арсения за плечо — осторожно, почти невесомо. — Любимый. Пора. Арсений открыл глаза не сразу — медленно, как будто выплывал из глубокой воды. Увидел Антона — и улыбнулся той самой улыбкой, которую не видел никто, кроме его омеги. — Доброе утро, мой цветочек. — Доброе. Вставай. Нас ждут. В доме уже не спали. Слуги сновали по коридорам с последними узлами и корзинами, Григорий проверял засовы на экипажах, где-то на кухне звенела посуда — Маша собирала корзину с едой в дорогу. Шаги отдавались эхом в полупустых комнатах, и в воздухе висела та особенная, тревожно-радостная атмосфера, какая бывает только перед долгим путешествием. Завтрак прошёл быстро, почти молча. Антон пил чай, не чувствуя вкуса, и круассан, который он взял из корзинки, остался нетронутым. Арсений просматривал карту — в последний раз перед выездом, — и его палец скользил по извилистой линии тракта, помеченной красными чернилами. — Всё готово, — сказал он, откладывая бумаги. — Едем. Они вышли на крыльцо. Три экипажа стояли во дворе — первый, для них с Арсением, с мягкими сиденьями и задёрнутыми шторками, с гербом Поповых, который Григорий накануне велел закрасить; второй, для Сергея и Позова, попроще, но тоже добротный; третий — с гвардейцами, шестеро мужчин в штатском, но с оружием под плащами. Кони всхрапывали и били копытами — они чуяли дорогу, и их дыхание вырывалось облачками пара, хотя утро было тёплым. Маша стояла на крыльце, прижимая к груди платок. Её глаза были красными — она, наверное, плакала с самого рассвета. Антон подошёл к ней, и она всхлипнула, не в силах сдержаться. — Мы вернёмся, — сказал Антон. — Я обещал. И я сдержу обещание. — Я знаю, — прошептала она. — Я буду ждать. И молиться. Каждый день. За вас обоих. Он обнял её — быстро, по-дружески, чувствуя, как она дрожит, — и пошёл к экипажу. Арсений подал ему руку, помогая подняться. Его пальцы были тёплыми и сухими, и Антон на мгновение задержал их в своей ладони. — Готов? — спросил Арсений. — Готов. Дверца захлопнулась. Кони тронулись. И дом на Мойке начал медленно отступать назад, становясь всё меньше и меньше, пока не скрылся за поворотом. Петербург просыпался. Они ехали по пустым улицам — набережная Мойки, мост, ещё один мост, — и город постепенно оставался позади, как сон, который помнишь уже смутно. У заставы их ждали: Сергей уже был там, проверял посты, и его конь гарцевал у шлагбаума. Он махнул рукой — всё чисто, — и экипажи один за другим миновали заставу. И вот — последний шлагбаум поднят, и дорога потянулась вперёд, серой лентой среди зелёных полей. Антон смотрел в окно, прижавшись лбом к стеклу, и чувствовал, как внутри всё замирает — то ли от тревоги, то ли от радости. Он покидал город, который стал ему домом. Но возвращался туда, где родился. Они ехали по старому тракту уже несколько часов. За окнами проплывали поля и перелески — берёзовые рощи сменялись сосновыми борами, блестели на солнце маленькие речушки, в деревнях лаяли собаки, и мальчишки бежали за экипажем, пока не отставали, размахивая руками. Июньское солнце стояло высоко, и в карете становилось душно. Воздух, попадавший в открытое окно, был горячим и не приносил прохлады — только запахи травы, пыли и далёкого леса. Антон снял сюртук. Сложил его аккуратно на сиденье рядом. Потом, поколебавшись, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. И ещё одну. Потом и третью. Всё равно никто не увидит: шторки на окнах задёрнуты, они с Арсением одни. Он откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Его грудь, прикрытая только тонкой тканью рубашки, вздымалась и опускалась часто — от жары, от духоты, от какого-то странного, смутного желания, которое он и сам не мог объяснить. Мысли текли вяло, как летний воздух за окном. Он думал о вчерашней ночи. О том, как решился попробовать — по-настоящему, до конца. О том, как его губы скользили по члену Арсения, как его язык исследовал головку и уздечку, как он, осмелев, опустился ниже — к яйцам, и обхватил их ртом, и Арсений застонал так, что у Антона до сих пор мурашки бежали по коже при одном воспоминании. О том, как потом Арсений брал его — глубоко, сильно, страстно, заперев узлом. Как шептал: «Мой маленький... мой родной... ты принимаешь меня всего...» Эти воспоминания вызвали лёгкое, приятное тепло внизу живота. Не жар. Не то, что в течку. Просто... предвкушение. Желание. Тихая, глубокая тяга, которая разливалась по телу вместе с кровью. Он не заметил, как его запах стал гуще. Ландыш — но более насыщенный, глубокий, с той самой мускусной нотой, которая появлялась только в моменты возбуждения. Феромоны, которые его тело только училось контролировать. После течки, после всего, что они с Арсением делали в последние недели, его организм стал сильнее, здоровее. И теперь он учился новому — управлять своим запахом. Пока не специально. Просто иногда, когда он думал об Арсении, когда вспоминал его прикосновения, запах становился гуще сам собой. Как сейчас. — Жарко, — сказал он, не открывая глаз, и провёл пальцами по шее, стирая капельку пота. Кожа под пальцами была влажной и горячей. Рубашка прилипла к спине, и тонкая ткань обрисовывала лопатки. Он повернул голову к Арсению, всё ещё не открывая глаз. — А тебе? Арсений не ответил. Он сидел напротив — на расстоянии вытянутой руки, — и смотрел. Его глаза стали темнее, чем обычно, и ноздри чуть раздувались, втягивая воздух. Антон знал этот взгляд. Знал этот запах — тяжёлый, мускусный, амбровый, — который начал заполнять карету, смешиваясь с запахом ландыша. «Он не специально. Мой сладкий даже не замечает. Его тело просто... живёт. Впервые за много лет. Он думает, возможно, обо мне — и его запах становится гуще. Возможно, он вспоминает вчерашнюю ночь — и я чувствую это каждой клеткой. Я чувствую его желание. И моё собственное... Я не могу дышать, не чувствуя его. Я не могу смотреть на него, не желая». Арсений смотрел на своего омегу — на его шею, по которой скользнула капля пота, медленно спускаясь к ключице и исчезая под тканью рубашки. На приоткрытый ворот, под которым угадывались ямочки над ключицами — те самые, которые он целовал вчера, которые до сих пор хранили следы его губ. На родинку на кончике носа — фамильную черту Шастунов. На губы — чуть припухшие, розовые, приоткрытые от жары. Те самые губы, которые вчера скользили по его члену. Которые вчера впервые попробовали его на вкус и не отстранились. Которые сейчас что-то шептали — совсем тихо, что сложно было разобрать, может быть, его имя, может, свои мысли. Он уже был на грани. Запах его омеги обволакивал его, проникал в лёгкие, в кровь, в каждую клетку, лишал воли. Альфий инстинкт — тот самый, который он всегда держал под контролем, — начал просыпаться. Пока тихо. Пока только как отдалённый гул. Но он уже чувствовал его. Чувствовал, как контроль начинает истончаться. Но пока — он удерживал его. Вдруг карета остановилась. — Что случилось? — Антон открыл глаза и приподнялся на сиденье. Его рубашка сползла с плеча, открывая больше, чем следовало, и он машинально поправил её. — Вероятно, проверяют дорогу, — голос Арсения был напряжённым, и он сам слышал это. Снаружи послышались голоса. Сергей что-то обсуждал с командиром гвардейцев — низкий, спокойный голос, чередующийся с отрывистыми репликами. Кто-то из солдат крикнул: «Завал! Дерево упало!» Кони всхрапнули. Послышался скрип — вероятно, гвардейцы спешивались. Антон, заинтересовавшись, потянулся к окну со своей стороны и отдёрнул шторку. Солнечный свет хлынул в карету, и он на мгновение зажмурился. — Ой, дерево упало, — сказал он, вглядываясь вперёд. — Но уже почти убрали. Вон, смотри — тащат. Один из гвардейцев — молодой альфа по фамилии Звягин, которого Антон видел во дворце, из личной охраны Елизаветы, — оказался совсем рядом с окном. Он был высок, широкоплеч, с русыми волосами и открытым, приятным лицом. Его мундир был расстёгнут — видимо, он участвовал в уборке дерева, — и на лбу блестели капли пота. Он поднял голову, увидел Антона — раскрасневшегося от жары, в расстёгнутой рубашке, с влажными от пота висками, с зелёными глазами, блестящими на солнце, с тонкой шеей, на которой всё ещё блестела невытертая влага, — и на мгновение замер. Антон был красив той особенной, неброской красотой, которую не сразу замечаешь, но, заметив, не можешь забыть. И Звягин, конечно, заметил. Давно. Ещё с тех пор, как впервые услышал его пение на балу — тот самый романс, от которого рыдали все, включая императрицу. С тех пор, как увидел, как Антон молится в дворцовой церкви — истово, искренне, не замечая никого вокруг. Идеальный омега. Чистый. Набожный. Прекрасный. Тот, о ком говорят с придыханием и завистью. И сейчас он сидел в нескольких шагах — такой близкий, такой... доступный? Нет, не доступный. Но всё равно — на него можно было смотреть. И Звягин смотрел. — Антон Андреевич, — сказал он, и его голос прозвучал теплее, чем следовало. В нём была нежность — та самая, которую молодые альфы не всегда могут скрыть при виде красивого омеги. — Не извольте беспокоиться. Это всего лишь дерево. Гроза ночью была — вот и повалило. Мы уже убираем. Вам не жарко? Может, воды принести? У нас есть холодная, из ручья. Или, может быть, вы хотите выйти размяться? Здесь тень, воздух свежий, а до конца ещё часа три пути... Он говорил — и смотрел. И в его взгляде было восхищение. Нежность. Может быть, даже влюблённость — та самая, которую молодые альфы испытывают к красивым омегам, чья репутация безупречна. В конце концов, Антон был мужем наследника престола — смотреть на него так было дерзостью. Но Звягин, увлечённый, забылся. Антон улыбнулся — просто, открыто, как улыбался всем. Он не заметил ничего необычного в этом взгляде. Для него это был просто гвардеец, который предлагает воду — что в этом такого? — Всё в порядке, благодарю, — сказал он. — Вы очень любезны. Но мы, пожалуй, останемся в карете. Арсений Сергеевич... Он ещё не договорил, когда Арсений перегнулся через него и задёрнул шторку одним резким, рваным движением. Ткань с треском заскользила по карнизу, и солнечный свет исчез, сменившись полумраком. Антон отшатнулся от неожиданности — никогда прежде Арсений не делал ничего подобного при нём. Всегда — сама элегантность, сама сдержанность. А сейчас... — Дорогу проверяют — значит, проверяют, — сказал Арсений, и его голос был ледяным, как балтийский ветер в январе. Таким Антон слышал его только однажды — когда Арсений говорил с графиней Воронской на балу, той самой, что осмелилась оскорбить Антона. — Вы, гвардеец, занимайтесь делом. И впредь не отвлекайтесь на праздные разговоры с пассажирами экипажа. — Слушаюсь, Ваше Сиятельство, — голос Звягина за шторкой прозвучал испуганно. Он явно не ожидал такой реакции. Шаги торопливо удалились — он почти бежал обратно к своим. Карета тронулась. За окнами снова поплыли поля, сосновые боры, далёкие колокольни деревенских церквей. Но атмосфера внутри изменилась — сгустилась, стала плотной, как воздух перед грозой. Пахло амброй, мускусом и чем-то животным, альфьим, от чего у Антона волоски на руках встали дыбом. Он повернулся к Арсению — и замер. Тот сидел напротив, и его лицо было каменным. Но не ледяным — нет. Это было лицо человека, который сдерживается из последних сил. Желваки на скулах напряжены так, что кожа натянулась до предела. Ноздри раздуваются. Глаза — тёмные, почти чёрные; зрачок съел радужку, оставив только тонкий голубой ободок. Пальцы на колене сжаты в кулак — костяшки побелели до синевы. И запах — амбра, мускус, что-то дикое, животное, альфье, — заполнил карету. Он стал таким сильным, что у Антона закружилась голова и сладко потянуло внизу живота. Он никогда не видел своего мужа таким. Никогда. Даже во время течки, когда Арсений брал его особенно глубоко и сильно. Даже вчера, когда Арсений был страстным и немного грубым, переворачивая его на бок и шепча: «Приподними попку, мой хороший». Сейчас это было другое. Сейчас это был не муж. Не любовник. Не заботливый ведущий. Это был альфа. Древний, первобытный альфа, который только что увидел, как кто-то — пусть даже и гвардеец, пусть даже и просто взглядом — покусился на его пару. «Он смотрел на него. Этот щенок. Этот мальчишка. Он смотрел на моего омегу. На моего цветочка. На моего ангела. Так, будто имел право. Так, будто мой сладкий мог быть доступен. Будто мой малыш — не моя пара, а просто красивый омега, которому можно предлагать воду таким тоном, каким предлагают шампанское в будуаре. Мой... Мой родной... Тот, кого я ждал всю жизнь. Тот, ради кого я сжёг прошлое и не оглянулся. Тот, кого я так отчаянно люблю. И этот... осмелился...» Запах ландыша всё ещё был в карете — густой, сладкий, сводящий с ума. Он обволакивал Арсения, проникал в кровь, и альфа внутри него, сдерживаемый полгода, начал рваться наружу. Полгода — через страх Антона, через его неуверенность, через течку, где нужно было быть нежным, через всё, — он держал себя в узде. Держал, потому что его омеге нужна была нежность. Потому что нельзя было спугнуть. Потому что его цветочек только-только распустился. Но теперь — теперь всё было иначе. «Он так прекрасен. Мой хороший. Мой маленький. Он сидит здесь, в расстёгнутой рубашке, и его кожа влажная от пота, и его запах... Боже, его запах... Он течёт для меня. Я чувствую это даже сквозь одежду. Мой омега. Моя пара. Мой. Я не могу больше. Не могу. А впереди — опасность. Оболенские. Они хотят отнять его у меня. Как отняли отца. Как отняли родителей моего любимого. Но я не дам. Не дам. Ни за что. Он мой. Мой. И я покажу ему. Сейчас.» Арсений не говорил. Он не объяснял. Не было времени — не было слов. Был только инстинкт. Древний, как мир. Инстинкт альфы, который требует: возьми. Защити. Пометь. Сделай так, чтобы никто и никогда не усомнился в том, чей это омега. В том, кто имеет право на его запах, на его тело, на его любовь. — Иди сюда, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как дальний гром за горизонтом. Это был не вопрос. Не просьба. Не приглашение. Приказ. И Антон, заворожённый этой силой, этой тьмой в его глазах, этим запахом, от которого подкашивались ноги и всё тело становилось невесомым, сделал шаг. Он никогда не видел своего альфу таким — воплощением силы и похоти, и это заводило до дрожи, до тумана в голове, до полной потери себя. Арсений не стал ждать, пока Антон сядет сам. Он поймал его — сильно, но не грубо, с той особенной хваткой, которая говорила: ты мой, и я тебя никуда не отпущу. Развернул спиной к себе и усадил на свои колени. Одна рука легла на живот , притягивая ближе, вжимая спину в грудь альфы. Другая — скользнула вверх, к горлу. Не сжимала — просто держала. Пальцы легли на шею, туда, где бился пульс — частый, загнанный, — и замерли. Обозначали власть. Не угрожали. Заявляли право. Антон замер. Его сердце колотилось где-то в горле, прямо под пальцами Арсения. Он чувствовал, как горячее дыхание альфы касается его уха, как его грудь прижимается к его спине, как его член — уже твёрдый, уже требующий — прижимается к ягодицам. И от этого осознания — того, что Арсений хочет его так сильно, что его обычная сдержанность рухнула, как карточный домик, — у Антона подкосились ноги. «Он мой альфа. Мой. Он всегда был нежным и заботливым. Всегда спрашивал, не больно ли. Всегда сдерживался. А сейчас... сейчас он как ураган. Как гроза. И я... я хочу этого. Хочу его — такого. Сильного. Властного. Моего.» — Ты мой, — прошептал Арсений ему на ухо, и его дыхание обожгло кожу. Голос был низким, рокочущим, и каждое слово отдавалось вибрацией в груди Антона. — Мой омега. Моя пара. Я люблю тебя так, что готов убить любого, кто посмеет приблизиться. Ты это знаешь? — Да... — выдохнул Антон, и его голос дрожал — не от страха, а от возбуждения, от какого-то древнего, омежьего инстинкта, который требовал подчиниться. — Я знаю... мой альфа... я знаю... — Нет. Ты не знаешь. Ты не знаешь, что я чувствую, когда вижу тебя. Когда чувствую твой запах. Ты не знаешь, чего мне стоило сдерживаться все эти месяцы. Сдерживаться, когда ты спал рядом, пахнущий ландышем, и я не смел прикоснуться. Сдерживаться в течку, когда ты горел и просил, а я должен был быть нежным. Сдерживаться вчера, когда твои губы скользили по мне, и я хотел... я хотел взять тебя так, как берут омегу альфы — сильно, до крика, до потери сознания... — Он осёкся и замолчал. Пальцы на горле чуть сжались — не больно, но ощутимо, достаточно, чтобы Антон почувствовал его силу. — Сегодня я не буду сдерживаться. Он отпустил горло Антона. Его руки скользнули вниз — к рубашке. Он не стал расстёгивать пуговицы, как обычно, медленно и нежно. Он рванул ткань — с треском, с хрустом ниток, — и пуговицы посыпались на пол кареты, запрыгали по ковру, разлетелись в углы. Антон ахнул — но не от страха. От возбуждения. Его тело отвечало мгновенно: жар внизу живота усилился, влага потекла между ног, обильная, горячая, неудержимая. Он хотел этого. Хотел его — такого. — Ты пахнешь, — Арсений зарылся лицом в его шею, вдыхая запах, и его голос стал низким, гортанным. — Боже, как ты пахнешь... Мой сладкий... Ландыш и мускус... ты течёшь для меня. Даже сквозь одежду. Я чувствую. — Его рука скользнула между ног Антона, надавила через ткань штанов, и Антон застонал — громко, не сдерживаясь. — Вот так. Мокрый. Горячий. Мой. — Да... — Антон уже не контролировал голос. — Твой... только твой... мой альфа... Арсений стащил с него штаны — быстро, нетерпеливо. Антон остался обнажённым — полностью. В карете. Посреди дороги. На коленях у своего альфы. Он должен был бы стесняться — но вместо этого чувствовал только желание. Но прежде чем продолжить, Арсений отстранился. Антон услышал, как он стягивает с себя сюртук — резко, нетерпеливо, — и бросает его на сиденье. Потом — звук расстёгиваемых пуговиц. Арсений не стал снимать рубашку полностью — просто распахнул её, открывая грудь, мускулистый живот, тёмные родинки, которые Антон знал наизусть. Ему нужен был доступ к телу. Ему нужно было чувствовать кожу Антона своей кожей. Он хотел быть ближе — насколько это вообще возможно. — Иди сюда, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим. Не просьба. Приказ. Он подхватил Антона под ягодицы развернул и усадил к себе на колени — лицом к лицу. Антон охнул от неожиданности, схватился за его плечи. Арсений был сильным — его руки держали бёдра Антона легко, как будто тот ничего не весил, и в то же время крепко, не давая вырваться. Антон чувствовал его член — твёрдый, горячий, прижатый к его ягодицам. Чувствовал его дыхание на своих губах. Чувствовал его запах — амбру и мускус, — который, казалось, проникал в каждую клетку. — Сейчас я буду брать тебя, — сказал Арсений, и его глаза горели той самой тьмой. — Я буду держать тебя крепко. И ты будешь принимать меня — столько, сколько я захочу. Ты понял, мой сладкий? — Да... — выдохнул Антон. Его тело уже отвечало — смазка текла, мышцы расслаблялись, готовые принять. — Я твой... делай что хочешь... я хочу тебя... хочу, чтобы ты взял меня... здесь... сейчас... Арсений приподнял его за бёдра — легко, как пушинку, — и направил член к входу. Головка коснулась влажных складок, и Антон застонал, чувствуя, как его растягивает — медленно, но неумолимо. Арсений не стал ждать. Он насадил Антона на себя одним движением — до конца, так глубоко, что Антон вскрикнул во весь голос. — Вот так, — прорычал Арсений. Его пальцы впились в ягодицы Антона, удерживая его на весу. — Чувствуешь? Ты принимаешь меня всего. Весь, до конца. Мой хороший. Мой сладкий мальчик. Скажи мне. Скажи, что ты чувствуешь? — Я... я чувствую тебя... так глубоко... ты заполняешь меня всего... аах... Арсений... мой альфа... И Арсений начал двигать Антона на себе. Это не было похоже ни на что из того, что они делали раньше. Арсений держал его за бёдра — пальцы впивались в ягодицы, сжимали их, разводили, — и насаживал на член снова и снова. Сильно. Глубоко. Ритмично. Каждое движение заставляло Антона вскрикивать — «аах!.. да!.. ещё!..». Он был полностью во власти альфы — его руки безвольно лежали на плечах Арсения, голова запрокинулась, губы приоткрылись. Он не мог контролировать ничего — ни ритм, ни глубину, ни собственные стоны. Арсений делал с ним всё, что хотел. — Посмотри на меня, — прорычал Арсений, и Антон послушно опустил глаза. Встретился с его взглядом — тёмным, горящим, полным такой страсти, что у него перехватило дыхание. — Вот так. Я хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как ты кончаешь для меня. — Мой альфа... мой... — Антон всхлипывал, и слёзы текли по его щекам. — Я не могу... ты такой сильный... так глубоко во мне... — Можешь. — Арсений ускорил движения, вбиваясь в него с каждым толчком. — Ты можешь. Ты — мой омега. Моя пара. Ты создан для меня. Твоё тело знает это. Чувствуешь, как ты течёшь для меня? Как ты сжимаешь меня? Ты хочешь меня так же сильно, как я тебя. Скажи. Я хочу слышать. — Да... да... я хочу тебя... так сильно... я никогда... аах... никогда не хотел никого так... только тебя... только моего альфу... — Твой альфа здесь. И он берёт тебя. И никто — слышишь? — никто больше не посмеет смотреть на тебя. Ты — мой. Каждая часть тебя — моя. Твои губы, которые вчера скользили по мне. Твоя попка, которая сейчас принимает меня всего. Твой запах, от которого я теряю рассудок. Всё. Моё. Антон кончил в первый раз — неожиданно, с криком, который он попытался заглушить, закусив губу, но не смог. Его тело сжалось вокруг члена Арсения в тугом, неконтролируемом спазме, и семя выплеснулось на грудь альфы, на его распахнутую рубашку, на тёмные родинки на груди. Оргазм прокатился волной — от макушки до пяток, — и на мгновение Антон перестал существовать. Но Арсений не остановился. — Хорошо, — прорычал он. Его пальцы на ягодицах Антона сжались ещё сильнее, и он продолжал двигать его на себе — так же сильно, так же глубоко, не давая передышки. — Хорошо, мой маленький. Но этого мало. Ты примешь меня ещё. Я ещё не закончил. — Мой альфа... — всхлипнул Антон. Он был чувствителен после оргазма — каждое прикосновение ощущалось острее, каждое движение внутри отдавалось дрожью, пронзало электрическим разрядом от копчика до затылка. — Я... я уже... я не могу... — Можешь. — Арсений притянул его ближе, и его губы коснулись уха омеги. Шёпот был низким, интимным, полным той самой сладкой пошлости, от которой у Антона кружилась голова. — Ты примешь меня ещё, мой хороший. Я знаю твоё тело. Я чувствую, как ты сжимаешь меня. Как ты течёшь. Ты хочешь этого. Хочешь, чтобы я брал тебя — сильно, глубоко, до конца. Хочешь, чтобы я наполнил тебя так, чтобы ты чувствовал меня внутри ещё долго после того, как мы выйдем из этой кареты. Скажи. Я хочу слышать твой голос. — Да... — Антон всхлипнул, и слёзы текли по его щекам, но он не отворачивался. Он смотрел в глаза своему альфе — заплаканный, дрожащий, но полный решимости. — Да, я хочу... хочу, чтобы ты брал меня... хочу чувствовать тебя... хочу, чтобы ты наполнил меня... мой альфа... — Вот так. И он продолжил. Второй оргазм накрыл Антона через несколько минут. На этот раз он был тише — не крик, а долгий, протяжный стон, который вырвался из самой глубины груди: «Ааах... ааах... любимый...» Его тело снова сжалось вокруг члена Арсения — так крепко, что тот застонал, — и слёзы потекли по щекам Антона с новой силой. Это было почти больно — слишком чувствительно, слишком остро. Каждое прикосновение, каждое движение внутри отдавалось вспышкой, граничащей с болью. Но он не просил остановиться. Он хотел, чтобы Арсений брал его. Хотел отдать себя — всего, до последней капли. Хотел раствориться в этом наслаждении, в этой боли, в этой любви. — Я... аах... я не могу... — всхлипнул он. Но его руки, всё ещё лежащие на плечах Арсения, притягивали его ближе, а не отталкивали. — Можешь, — голос Арсения был как расплавленный шоколад с перцем — тягучий, горячий, обжигающий. — Ты можешь, мой маленький. Ты такой отзывчивый. Такой сладкий. Твоё тело поёт для меня. Каждый раз, когда я вхожу в тебя — ты поёшь. Ты знаешь это? Твои стоны — как музыка. Как тот романс, который ты пел на приёме. Я хочу слушать тебя вечно. — Арсений... аах... я... я сейчас... — Давай. Кончи для меня ещё раз. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешь меня. Хочу видеть твои глаза в этот момент. И Антон кончил в третий раз — с всхлипом, с дрожью, с ощущением, что его тело больше ему не принадлежит. Он обмяк в руках Арсения, голова упала на плечо альфы, и теперь он просто висел, как тряпичная кукла, пока Арсений продолжал брать его — глубоко, сильно, неумолимо. Арсений не останавливался. Его ритм стал быстрее, жёстче. Он чувствовал, что его собственный финал близок, но всё ещё сдерживал его. Его яйца, тяжёлые и полные, бились о ягодицы Антона при каждом толчке. Карета скрипела на рессорах, и стук колёс по тракту смешивался с их дыханием, стонами, влажными звуками их близости. — Я брал тебя вчера, — прошептал Арсений, и его голос был как раскалённый бархат. — Ты помнишь, мой маленький? Ты взял меня в рот — так сладко, так нежно, что я думал, умру. А потом я взял тебя — и ты кричал подо мной. И сегодня... сегодня ты снова будешь кричать. И завтра. И всегда. Потому что ты — мой. Каждую ночь. Каждый день. Я буду брать тебя везде — в нашей постели, в карете, в оранжерее, среди твоих ландышей. Ты мой. И я никогда не смогу насытиться тобой. — Да... да... я твой... — Антон уже почти не соображал. Его тело двигалось по инерции, принимая каждый толчок, и слёзы капали на плечи Арсения. Он чувствовал, как его альфа приближается к финалу — по дрожи в мышцах, по тому, как его пальцы сжимаются на ягодицах, оставляя синяки, по тому, как его дыхание становится частым и рваным. Четвёртый оргазм накрыл Антона волной — внезапной, почти болезненной, вырвавшей из горла сорванный крик: «Ааах!.. Альфаа!..» Он почти потерял сознание — перед глазами плыли золотые пятна, в ушах звенело, тело было как чужое, невесомое. Семени почти не было — только сухие спазмы, сотрясающие его изнутри. Но сквозь этот туман Антон вдруг понял: Арсению нужно помочь. Он слишком долго сдерживался — не только сейчас, но все эти месяцы. Слишком долго контролировал себя. И теперь его альфа, его любимый, его Арсений — он был как река, прорвавшая плотину. Его нужно было успокоить. Замедлить. Вернуть. — Сюша... — прошептал Антон. Это имя сорвалось с губ само — нежное, детское, такое, каким его никогда не называли при дворе. Он сам не знал, откуда оно взялось. Может быть, из того места в сердце, где хранится самая чистая любовь. — Сюша... пожалуйста... замедлись... я здесь... я с тобой... я никуда не уйду... я твой... слышишь?.. твой... Арсений замер. Его руки, только что сжимавшие бёдра Антона с силой, ослабили хватку. Он поднял глаза — и Антон увидел, что тьма в них отступает, сменяясь чем-то другим. Удивлением. Нежностью. Любовью. — Как ты меня назвал? — прошептал он. Его голос, только что бывший рыком, стал мягким, почти робким. — Сюша. — Антон поднял дрожащую руку и коснулся его щеки. Его пальцы скользнули по скуле, по линии челюсти, по приоткрытым губам. — Можно? Я никогда не... можно тебя так называть? Арсений смотрел на него. Его лицо, только что искажённое страстью, смягчилось. Он накрыл ладонь Антона своей и прижал к губам. Поцеловал пальцы — один за другим, медленно. — Можно, — сказал он. — Мой родной. Только ты. Больше никто. И он кончил — но уже не так, как раньше. Без рыка. Без животной ярости. Он кончил с долгим, низким стоном, уткнувшись лицом в шею Антона, и его узел раздулся внутри, запирая их вместе. Антон застонал — он чувствовал, как горячее семя наполняет его, как узел растягивает изнутри, заполняя каждую складочку. Но теперь это ощущалось иначе. Не как страсть. Как единство. Как любовь. Они сидели, тяжело дыша. Антон прижимался к груди Арсения, и его слёзы капали на распахнутую рубашку альфы. Арсений гладил его по спине — медленно, успокаивающе, проводя ладонями по позвоночнику, по лопаткам, по плечам. — Прости, — прошептал он наконец. — Я был... груб. Я не сдержался. Я увидел этого гвардейца, как он смотрит на тебя, и... что-то сломалось. Я хотел разорвать его. А потом — запах. Твой запах. Я не мог думать. Не мог остановиться. Прости меня, мой цветочек. — Тш-ш-ш. — Антон приложил палец к его губам. — Не извиняйся. Ты был прекрасен. Ты был... как альфа. Настоящий. Сильный. Мой. Мне было так хорошо... только в конце я уже не мог. Четыре раза — это слишком. Я думал, что потеряю сознание. Арсений слабо улыбнулся. — Я считал. Я держался. Хотел довести тебя до предела. Хотел, чтобы ты запомнил это. Чтобы ты знал: ты можешь отдаться мне полностью, и я приму тебя. Всего. — Я запомню. — Антон поцеловал его в щёку. — Я запомню каждую секунду. Твои руки. Твой голос. То, что ты говорил... — он покраснел. — Это было... пошло. Но сладко. И мне понравилось. Очень. — Правда? — Арсений посмотрел на него с надеждой. — Правда. Ты был как мёд с перцем. Горячий. Тягучий. Мой. — А ты... — Арсений запнулся. — Ты назвал меня Сюша. Откуда это? — Не знаю. — Антон пожал плечами. — Оно просто... пришло. Само. Как будто так и должно быть. Я никогда не слышал, чтобы тебя так называли. Это только моё, да? — Твоё. — Арсений поцеловал его в лоб, потом в нос, потом в губы. — Только твоё. И я... мне понравилось. Очень. Когда ты сказал это, я вдруг понял: ты прав. Ты здесь. Ты со мной. И всё хорошо. — Всё хорошо, — Антон улыбнулся. — Мы вместе. Мой Сюша. Узел спал через несколько минут. Арсений помог Антону одеться — вернее, попытался. От рубашки остались только лохмотья — пуговицы, разбросанные по полу кареты, и рваная ткань, которая не держалась на плечах. Антон прижал её к груди, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я не могу так выйти, — сказал он. — Агафья... Петька... они увидят... — Не увидят, — Арсений уже застёгивал свою рубашку. — Я распоряжусь. Он слегка приоткрыл дверцу кареты и подозвал одного из гвардейцев, который ехал рядом верхом. — Остановите экипаж у поворота, не доезжая до дома, — приказал он. — И передайте Сергею Матвиенко: пусть во втором экипаже найдут дорожный сундук Антона Андреевича и принесут мне. Быстро. — Слушаюсь, Ваше Сиятельство. Экипаж остановился. Антон слышал, как снаружи переговариваются Сергей и гвардейцы, как хлопает дверца второго экипажа, как чьи-то шаги приближаются. Через минуту в окно постучали. — Арс, — это был Сергей. — Держи. И... что у вас там случилось? — Ничего, — Арсений взял сундук. — Всё в порядке. — Ты уверен? Антон в порядке? — В полном. — Арсений чуть улыбнулся. — Просто... небольшое происшествие с одеждой. Сергей хмыкнул за дверцей. — Понял. Не спрашиваю. Жду у поворота. Шаги удалились. Арсений открыл сундук и достал свежую рубашку — простую, льняную, с аккуратными пуговицами. Помог Антону надеть её, застегнул каждую пуговицу сам — нежно, бережно, как всегда. — Вот так, — сказал он. — Теперь порядок. Антон поправил воротник, застегнул сюртук. Пригладил волосы пальцами. — Спасибо, — сказал он. — Всегда. — Арсений поцеловал его в лоб. — Едем. Экипаж тронулся. До «Отрадного» оставалось совсем немного — последний поворот, и дом покажется из-за деревьев. Антон прижимался к плечу Арсения и смотрел вперёд. Сердце колотилось от предвкушения. Скоро. Совсем скоро они будут дома. --- Вечером карета въехала в знакомые места. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от деревьев пересекали дорогу. Антон узнавал каждую рощу, каждый поворот, каждый мост. Воздух стал другим — пахло лугом, речной водой и дымом из трубы. Дымом из трубы «Отрадного». — Смотри, — прошептал он, указывая вперёд. — Вот он. Дом показался из-за поворота — старый, деревянный, с резными наличниками и высоким крыльцом. Он утопал в зелени — июньские липы и клёны разрослись так, что почти скрывали фасад. Над трубой вился дымок — Агафья, как всегда, пекла пироги. На крыльце стояли трое. Агафья, в своём неизменном платке, прижимала ладони к груди. Петька, вытянувшийся за полгода на целую голову, щурился вдаль. Игнат, молчаливый садовник, стоял чуть поодаль, опираясь на лопату. Карета остановилась. Антон открыл дверцу — и его ноги коснулись родной земли. Трава здесь была мягкой, примятой колёсами, и пахло из сада розами. — Барин! — Агафья бросилась к нему, забыв про все приличия, про возраст, про больные колени. Она обняла его, прижала к себе, и Антон почувствовал, как её плечи дрожат. — Антоша! Вернулся! Живой! — Вернулся, — Антон обнял её в ответ, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я же обещал. Петька подошёл, шмыгнул носом — он всегда шмыгал носом, когда волновался. — Антон Андреевич, — сказал он, и его голос сломался на полуслове. — Вы... вы совсем другой стали. Не как тогда. Лучше. Как будто светитесь. — Это потому, что я счастлив, — Антон улыбнулся и обернулся к Арсению. Тот стоял рядом, положив руку ему на плечо. — Мы дома, — сказал он. — Вместе. Агафья перевела взгляд на Арсения — и поклонилась, низко, по-настоящему. — Спасибо вам, Ваше Сиятельство. За него. За то, что вернули нам его. — Это он меня вернул, — ответил Арсений. Они вошли в дом. В гостиной пахло пирогами и ландышами — Агафья срезала их в оранжерее и расставила по вазам. Рояль стоял у окна, и клавиши были открыты — будто ждали, когда Антон снова сядет играть. На столе, накрытом белой скатертью, уже стоял ужин — запечённая форель, картофельное пюре, свежий хлеб и пироги с яблоками. За ужином говорили о пустяках — о деревенских новостях, о том, что корова отелилась, что Петька чинил крышу и упал со стремянки, что Игнат вырастил новые розы. Антон слушал, смеялся, качал головой. Ему было хорошо. Как в детстве. Но теперь — по-другому. По-взрослому. По-настоящему. Вечером, когда Агафья ушла на кухню, а Петька отправился закрывать ставни, Арсений и Антон вышли на крыльцо. Солнце уже село, и над полями висела огромная, янтарная луна. Стрекотали цикады. Пахло травами и рекой. Где-то вдалеке лаяла собака. Рядом с домом стояла пристроенная оранжерея. Стеклянная крыша блестела в лунном свете, как вода. — Там ответы. Там то, что отец спрятал для нас. — Да, — Арсений взял его за руку. — Завтра. Мы пойдём туда завтра. А сегодня... сегодня просто будем. Антон кивнул. Он смотрел на луну, на поля, на старый дом, в котором вырос, на оранжерею, где его ждала тайна, которую он должен был раскрыть. И чувствовал: он вернулся. Не один. С мужем. С семьёй. И впереди — целая жизнь. — Сюша, — сказал он тихо, пробуя это имя на вкус. — Да, мой цветочек? — Ничего. Просто... мне хорошо. Очень. Арсений обнял его, прижал к себе. И они стояли на крыльце, под огромной луной, а вокруг дышал и жил старый дом, который снова стал домом. --- Конец главы 52 Конец второй арки.