Ландыш под снегом

«Петербург, село "Отрадное"». --- Антон проснулся затемно и сразу понял: сегодня. Тот самый день. Он повернул голову — Арсений ещё спал, его дыхание было ровным и глубоким. Антон осторожно, чтобы не разбудить, выбрался из постели и накинул халат. Ноги сами привели его в коридор, к дальней двери, которая была закрыта десять лет. Комната родителей. Он помнил, как Агафья заперла её через несколько дней после похорон Андрея. «Нечего вам туда ходить, Антон Андреевич. Только сердце рвать». И он не ходил. Сначала — потому что слушался. Потом — потому что привык. А потом — потому что уехал в Петербург. Теперь он стоял перед этой дверью и понимал: он взрослый. Он муж. Он наследник. И он имеет право войти. Дверь скрипнула — совсем как в детстве. Запах ударил в лицо: старое дерево, сушёные травы, лаванда от моли. И ещё что-то — едва уловимый, почти исчезнувший аромат. Так пахло от отца. Табак, чернила, земля из оранжереи. Антон замер на пороге, вдыхая этот запах, чувствуя, как к горлу подступает ком. Комната была точно такой, какой он её помнил. Кровать с высокой деревянной спинкой, застеленная покрывалом — мать сама его вышивала, ещё до болезни, и каждый стежок хранил тепло её рук. Туалетный столик с зеркалом, на котором всё ещё стояли её флаконы — пустые теперь, но хранящие форму её ладоней, и Антон помнил, как она подкрашивала губы перед выходом и говорила: «Красота — это не для других, Тоша, это для себя». Книжный шкаф с отцовскими книгами — корешки потрескались от времени, но Антон узнавал каждую: вот «Ботанический атлас», вот «Геология Урала», вот томик Пушкина, который отец читал ему вслух. Кресло, в котором отец сидел по вечерам, читая при свечах, — обивка вытерлась на подлокотниках, там, где лежали его руки. И портрет на стене. Единственный семейный портрет, заказанный у проезжего художника. Антону там пять лет. Мать сидит в кресле — красивая, улыбающаяся, в светлом платье, и её волосы убраны в высокую причёску, которую Антон так любил. Отец стоит рядом, положив руку на её плечо, и в его глазах — спокойное, уверенное счастье. А маленький Антон — на коленях у матери, с книгой в руках. Они все вместе. Они счастливы. Антон сел на край родительской кровати — старой, скрипучей, пахнущей лавандой и временем. Он смотрел на портрет и не мог отвести взгляд. Ему пять лет. Он ещё не знает, что через пять лет, за один страшный месяц, потеряет обоих родителей. Что мать умрёт от болезни, а отец, заразившись от неё, уйдёт следом. Что от семьи останется только он один — десятилетний мальчик, который ещё не понимает, что такое смерть, но уже чувствует её ледяное дыхание. — Я нашёл их, папа, — прошептал он. — Твои ключи. Твои карты. Твои письма. Я всё нашёл. Сегодня — последний. Дуб на холме. Тот самый, где мы сидели перед твоей смертью. Я иду туда. Дверь скрипнула снова. Антон обернулся. На пороге стоял Арсений — босой, в распахнутой рубашке, с тревогой в глазах. Его волосы были спутаны после сна, и он выглядел так, будто обошёл весь дом, прежде чем нашёл Антона. — Я проснулся, тебя нет, — сказал он. — Искал по всему дому. Заглянул в гостиную, в оранжерею, на кухню. Агафья сказала: «Он в комнате родителей». Я не знал, что ты сюда... ходишь. — Я сам не знал, что приду сюда. — Антон слабо улыбнулся. — Просто... захотелось. Я не был здесь десять лет. Агафья заперла дверь после похорон, и я... Я не решался. Арсений подошёл и сел рядом с ним на кровать. Старая пружина жалобно скрипнула под его весом. Его взгляд упал на портрет. — Это вы? — Да. Мне пять лет. Через пять лет мамы не станет. А ещё через месяц — отца. Они ушли почти вместе. — Антон помолчал, его пальцы теребили край старого покрывала. — Я помню тот месяц. Мне было десять. Сначала мама. Я не понимал, что происходит — просто знал, что она больше не встаёт, не читает мне сказки, не поёт. Я сидел у её кровати и держал за руку. Она уже не могла говорить, но иногда открывала глаза и смотрела на меня. А потом отец. Он держался месяц — ровно месяц, день в день. Умер через месяц после неё. Как будто ждал чего-то. Или не хотел оставлять меня сразу. Арсений взял его за руку. Молча. Слова были не нужны. Его пальцы были тёплыми, и Антон чувствовал это тепло каждой клеткой. — А здесь мы все счастливы, — продолжал Антон, глядя на портрет. — Я даже не помню этого дня — просто сидел и вертелся, художник злился. Говорил: «Юный господин, посидите спокойно хоть минуту!» А мама сказала: «Пусть будет как есть». И он нарисовал меня таким — с растрёпанными волосами и книгой вверх ногами. — Антон усмехнулся, и в его глазах блеснули слёзы. — Я держал книгу вверх ногами, потому что ещё не умел читать. Но делал вид, что читаю. Как папа. — Ты был красивым ребёнком, — сказал Арсений. — Я был счастливым ребёнком. Пока они были живы. Они сидели так несколько минут — двое на постели, где когда-то спали родители Антона, перед портретом, где все они были ещё живы и вместе. Солнце уже поднялось выше, и его лучи коснулись портрета, осветив лица матери, отца и маленького Антона. — Сегодня, — сказал Антон наконец, поднимаясь. — Сегодня мы пойдём к дубу. Я готов. — Тогда идём. — Арсений поднёс его руку к губам и поцеловал. — Завтракаем — и в путь. --- Завтрак прошёл в молчании. Все понимали: сегодня особенный день. Сергей не шутил, что было лучшим доказательством серьёзности момента. Позов сидел с чашкой чая и не читал свои заметки — просто смотрел на Антона поверх очков, и в его взгляде было что-то отеческое. Агафья подала пироги и тихо отошла к печи, но Антон заметил, как она украдкой перекрестила его. Петька не болтал — только шмыгал носом и смотрел на Антона большими глазами, в которых застыл немой вопрос. Антон взял с каминной полки четвёртый ключ. Звезда с пятью лучами. Он был самым тяжёлым из всех — или Антону это только казалось. Металл был холодным, но ладонь Антона согревала его. — Готов? — спросил Арсений. — Готов. Они вышли вчетвером — Антон, Арсений, Сергей и Позов. Петька остался на крыльце, и Антон, проходя мимо, на мгновение сжал его плечо. Агафья перекрестила их всех в спину и что-то прошептала — может быть, молитву. Утро было солнечным и тёплым. Трава ещё блестела от росы, и капли сверкали на солнце, как рассыпанные бриллианты. Антон шёл первым — он знал дорогу, хотя прошло десять лет. Эта тропинка врезалась в его память навсегда. — Вот здесь, — сказал он, указывая на корень, выступающий из земли, — я споткнулся. Отец поймал меня за руку и сказал: «Осторожно, Тоша. Смотри под ноги, а на звёзды смотреть будем потом». Он сделал ещё несколько шагов и остановился снова. — А здесь мы видели падающую звезду. Я загадал желание. Не помню, что именно — наверное, чтобы мама выздоровела. — Он помолчал. — Это желание не сбылось. Они поднялись на холм. Дуб показался из-за склона — огромный, раскидистый, с толстым, морщинистым стволом. Его крона закрывала полнеба, и в утреннем свете листья казались золотыми. Антон остановился. Арсений встал рядом. — Я помню каждую минуту того вечера, — сказал Антон, не отрывая взгляда от дуба. — Мне было десять лет. Мама умерла два дня назад. Я всё время плакал — не мог остановиться, даже когда отец просил. Он взял меня за руку и привёл сюда. Была ночь, и небо было ясное-ясное, полное звёзд. Мы легли на траву прямо под дубом, и он начал показывать мне созвездия. «Вон та, яркая — это Сириус. А вон та, красная — это Марс. А видишь три звезды в ряд? Это Пояс Ориона. По этому поясу древние мореплаватели находили путь домой». Он знал их все. Каждую звезду. Он говорил о них так, будто они были его старыми друзьями. — Твой отец был астрономом? — спросил Сергей. — Нет. — Антон покачал головой. — Он просто любил звёзды. И он хотел, чтобы я перестал плакать. И я перестал. Я слушал его голос и смотрел на небо, и мне становилось легче. А потом он сказал: «Тоша, пока горят звёзды, мы живы. Мы всегда будем вместе — здесь, под этим дубом. Когда ты вырастешь, ты придёшь сюда. И я буду ждать тебя». — Антон вытер глаза. — Я думал, что он говорит обо мне. Что я вырасту и приду сюда. А он говорил о себе. О том, что он уже не вырастет. Что он будет ждать меня здесь — но не живой. В памяти. В звёздах. В этом дубе. Арсений взял его за руку. Его пальцы были тёплыми, и Антон сжал их — крепко, насколько мог. — Ты пришёл, — сказал Арсений. — Ты вырос. И он дождался. Антон кивнул, не в силах говорить. Он подошёл к дубу. Символ на коре был виден издалека — звезда с пятью лучами, последний, вырезанный Андреем. Заплывшая корой, но всё ещё узнаваемая. Антон провёл по ней пальцами, чувствуя тепло нагретого солнцем дерева, чувствуя каждую бороздку, оставленную отцовским ножом. Где-то здесь, под этой корой, всё ещё хранилась частица его отца. — Здесь, — сказал он. — Под этим дубом. Отец сказал: «Здесь наше сокровище». Мы «искали» его тогда — в последний раз. Он подложил мне подарок — книгу, «Маленький принц» на французском. Сказал: «Когда научишься читать по-французски, ты поймёшь эту книгу». Я научился. И понял. «Самого главного глазами не увидишь — зорко одно лишь сердце». Он подарил мне эту книгу, вырезал этот знак, а через без двух дней месяц умер. Он опустился на колени и положил ладонь на землю под дубом. Она была тёплой, мягкой, покрытой мелкими желудями и сухими прошлогодними листьями. Где-то глубоко под землёй его ждало последнее послание отца. — Давайте копать, — сказал он. Сергей и Арсений взялись за лопаты. Но копать почти не пришлось — земля здесь была рыхлой, податливой, словно кто-то уже разрыхлил её много лет назад и она так и осталась мягкой, ждущей. На глубине в полметра лопата стукнулась обо что-то твёрдое. — Шкатулка, — сказал Сергей, опускаясь на колени и разгребая землю руками. — Не сундук. Маленькая. Это была деревянная шкатулка размером с книгу, с потёртым лаком и потемневшими от времени металлическими уголками. Замка не было — только простая защёлка, которая открылась от лёгкого нажатия. Андрей знал, что тот, кто найдёт эту шкатулку, не станет её взламывать. Тот, кто найдёт, будет их сыном. Антон взял шкатулку в руки. Она была удивительно лёгкой — или, может быть, это его пальцы дрожали и не чувствовали веса. Он сел прямо на траву, прислонившись спиной к тёплому стволу дуба, — так же, как сидел здесь десять лет назад, — и открыл крышку. Внутри лежало письмо. Сложенное в несколько раз, на плотной бумаге, пожелтевшей от времени. Рядом — небольшой серый камень, невзрачный, ничем не примечательный на первый взгляд. И под камнем — пачка листов, исписанных мелким, убористым почерком, с химическими формулами и схемами. Антон взял камень и поднёс к свету. Солнечный луч пронзил его насквозь, и внутри, в самой сердцевине, вспыхнули голубоватые искры — бледные, едва заметные, но они были там. — Уралит, — выдохнул Позов, заглядывая через плечо Антона. — Тот самый «звёздный металл». Последний образец. Антон передал камень Позову и взял письмо. Его пальцы дрожали, когда он разворачивал листы. Почерк отца — он узнал его сразу. Но он был другим. Не таким, как в письмах к матери — ровным, уверенным, с аккуратными завитками. Эти буквы плясали, налезали друг на друга, некоторые строки были неровными, как будто рука писавшего слабела к концу. Андрей писал это, умирая. И он знал это. Антон начал читать. Сначала про себя, одними губами. А потом — вслух. Потому что это письмо было адресовано не только ему. Оно было для всех, кто стоял сейчас под этим дубом. --- ««Антон, сын мой,» «Я пишу это, пока ещё могу держать перо. Доктор говорит, что лёгкие сдают, и я чувствую это сам — каждый вдох как сквозь воду. Мне осталось немного. Может быть, несколько дней. Может быть, меньше. Но я должен успеть рассказать тебе правду.» «Ты спишь сейчас в соседней комнате. Я заходил проведать тебя. Ты дышал ровно и спокойно, и твоя рука лежала под щекой — совсем как в младенчестве. Ты здоров, Антон. Ты не заразился. И я благодарен за это Богу — и ещё кое-чему, о чём расскажу дальше.» «Твоя мать, Елена, не умерла от простуды. Это ложь, которую я велел всем говорить. Она была слаба здоровьем после твоего рождения, и кто-то воспользовался этим. Её заразили. Уколом, пока она спала. Я нашёл след на следующее утро — крошечную точку на предплечье, похожую на укус. Через три дня она заболела. Жар, кашель, пятна на коже. Я перепробовал всё, что знал. Ничего не помогло. Она умерла через две недели.» «Я долго думал — кому это было нужно. Враги знали, что я здоров и силён. Они надеялись, что после смерти жены я сломаюсь. Потеряю бдительность. Тогда они смогли бы напасть и выведать то, что я скрывал. Их цель — месторождение на Урале. То, что мы с Сергеем Поповым нашли и спрятали.» «Но они не знали одного: мой организм уже был ослаблен. Не горем — рудой.» «Ты видел камни, которые я привёз с Урала. Я работал с ними годами — дробил, растирал, нагревал. Я дышал их пылью, не зная, что она ядовита. Она осаждается в лёгких. Ослабляет тело. Делает его уязвимым. Когда твоя мать заболела, я ухаживал за ней днём и ночью. Мой ослабленный организм не справился — я заразился от неё. И теперь умираю.» «Враги не этого хотели. Они хотели, чтобы я жил — сломленный, но живой, чтобы они могли допросить меня. Но они просчитались. Руда, которую я изучал, меня и погубила.» «А ты — ты не работал с ней. Твои лёгкие чисты. Ты дышал тем же воздухом, что и я, но остался здоров. Поэтому я запрещаю тебе, Антон. Никогда не работай с этим камнем сам. Отдай мои записи Позову. Дмитрию. Он поймёт. Он поможет. Но ты — не прикасайся. Ты должен жить.» «Теперь — о Сергее Попове. Ты, наверное, не помнишь его. Ты звал его «дядя Сесей» — не мог выговорить имя. Он приезжал к нам каждое лето и любил тебя как родного. А потом перестал приезжать. Это было моё решение — мы с Сергеем боялись, что Оболенские свяжут наши семьи и навлекут на тебя беду.» «Когда я пишу это, Сергей ещё жив. Я знаю — он сильнее меня. Он выживет. Он обещал позаботиться о тебе, если со мной что-то случится. Он сказал: «Андрей, твой сын — мой сын». И я верю ему.» «Но если ты читаешь это письмо, Сергея, возможно, уже нет. Зато есть его сын — Арсений. Твой суженый. И я должен рассказать, почему мы связали вас.» «Месторождение на Урале — не просто серебро и медь. Под рудой скрыт металл, которого нет больше нигде. Местные называют его «звёздным металлом». Ты — омега, Антон. Земли Шастунов перейдут к тебе, а после замужества — к твоему супругу. Если бы им оказался человек, связанный с Оболенскими, месторождение попало бы в их руки. Я не мог этого допустить. Сергей предложил выход: его сын, наследник престола. Кровная помолвка связала вас навсегда. Никто не сможет оспорить этот союз.» «Местные, манси, рассказали нам пророчество — про Ландыш под снегом и Морозный Огонь. Я не был мистиком. Но когда ты родился весной, и я принёс тебя в оранжерею, где цвели ландыши, а за окном ещё лежал снег, и твой природный запах тоже оказался запахом ландыша... Я подумал: может быть, это не просто совпадение. Может быть, вы с Арсением правда должны быть вместе». «Я верю, что вы встретились. И я верю, что вы полюбили друг друга. Завершите начатое. Поезжайте на Урал. Местные узнают тебя — у тебя моя родинка на носу, фамильная черта. Они покажут шахты. Они помогут.» «Береги Арсения. И пусть он бережёт тебя.» «Я горжусь тобой, сын. Тебе десять лет, и ты спишь в соседней комнате. Ты не знаешь, что папа пишет это письмо. Но я знаю: ты вырастешь достойным человеком. Ты справишься. Ты мой сын.» «Прости меня. За маму. За себя. За то, что оставляю тебя одного. Но ты не будешь один. У тебя будут друзья. У тебя будет любовь.» «Помни: пока горят звёзды, мы живы. Мы всегда будем вместе.» «С любовью, твой папа». --- Антон замолчал. Последнее слово повисло в воздухе — «папа», простое, детское, которое он не произносил вслух десять лет. Слёзы текли по его щекам и капали на пожелтевшую бумагу, размывая и без того выцветшие чернила. Он не замечал их. Он смотрел на письмо, на неровные строчки, на подпись — и чувствовал, как что-то внутри, что было сжато десять лет, наконец отпускает. Вокруг стояла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как ветер шумит в кроне дуба и как где-то далеко, в поле, кричит одинокая птица. Сергей отвернулся и смотрел вдаль, на поля, и его челюсти были сжаты так, что желваки выступили на скулах. Позов снял очки и тёр переносицу — его пальцы дрожали. Арсений стоял рядом с Антоном, и его глаза блестели. — Дядя Сесей, — прошептал Антон. — Сергей Попов. Я помню его. Смутно, как сквозь туман. Высокий, темноволосый. Он подбрасывал меня к потолку, а я смеялся и кричал: «Ещё!». Он привозил леденцы в красивой жестяной коробке. Я хранил эту коробку ещё долго после того, как он перестал приезжать. Она стояла у меня на столе, и я иногда открывал её — не чтобы съесть, просто понюхать. Там ещё оставался запах мяты. — Мой отец, — сказал Арсений. Его голос был глухим. — Твой отец писал моему отцу. Они были друзьями. Настоящими. Они вместе нашли месторождение. Вместе прятали его. Вместе строили планы о нашем будущем. И они... они верили в нас. — Они знали, — Антон поднял на него глаза, полные слёз. — Знали, что мы встретимся. Что мы полюбим друг друга. Они сделали для этого всё — даже когда были далеко друг от друга, даже когда умирали. Твой отец обещал моему: «Твой сын — мой сын». И мой отец поверил ему. Он замолчал, не в силах продолжать. Рыдания сотрясали его тело. Арсений опустился на колени рядом с ним — прямо в траву, на землю, где десять лет назад сидел Андрей, — и обнял его, прижал к себе. Антон уткнулся лицом в его плечо и заплакал. Это были слёзы не только горя — но и благодарности. Благодарности отцу, который оставил ему этот путь. Который верил в него. Который любил его — так сильно, что даже смерть не смогла это остановить. Сергей, не оборачиваясь, вытер глаза рукавом. Позов надел очки и снова снял их — они запотели изнутри. — Твой отец, — сказал Позов, беря со дна шкатулки пачку листов с формулами, — оставил свои исследования. Химический анализ уралита. Свойства. Предположения о применении. И предупреждения. Он пишет, что пыль ядовита. Что она ослабляет лёгкие. Поэтому он заразился, а ты — нет. — Дима прокашлялся. — И он просил меня помочь тебе. Я не подведу, Тоша. Антон поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, но в глазах уже разгоралось что-то новое. Решимость. Та самая, которую отец предвидел. — Мы сделаем это, — сказал он. — Поедем на Урал. Найдём шахты. Остановим Оболенских. Ради отца. Ради твоего отца. Ради нас. Арсений взял его лицо в ладони и поцеловал в лоб. Долгим, нежным, благоговейным поцелуем — тем самым, которым он целовал Антона в день их венчания. — Ради нас, — повторил он. — Ради нашего будущего. Ради детей, которые у нас когда-нибудь будут. Чтобы они никогда не узнали того, что узнали мы. Сергей прокашлялся и повернулся к ним: — План такой: возвращаемся в Петербург завтра. Я соберу людей, подготовлю маршрут. Елизавета Фёдоровна поможет с припасами и гвардейцами. Через две недели выезжаем. — Через неделю, — поправил Арсений. — Оболенские не будут ждать. — Через неделю, — согласился Сергей. — Я успею. Позов аккуратно сложил листы с формулами в свой саквояж, рядом с образцами уралита, которые они нашли вчера у мостика. — Я подготовлю реактивы, — сказал он. — Если на Урале будут образцы, я смогу провести анализы на месте. Твой отец оставил хорошие заметки, но кое-что можно уточнить. Антон поднялся на ноги, всё ещё прижимая письмо к груди. Он посмотрел на дуб, на вырезанную звезду, на небо, которое уже начинало светлеть к полудню. — Мы вернёмся сюда, — сказал он. — Когда всё закончится. Я обещаю. — Вернёмся, — подтвердил Арсений, вставая рядом. — Вместе. --- Вечером они сидели в гостиной. Письмо Андрея, аккуратно сложенное, лежало на столе — теперь каждый из них мог перечитать его. Образец уралита — в шкатулке, которую Позов забрал для изучения. Исследовательские записи — в его саквояже. Карты, документы, ключи — всё было собрано и готово к отъезду. Завтра они возвращались в Петербург. Агафья, узнав об этом, всплакнула, но быстро взяла себя в руки — она уже привыкла к тому, что её мальчик приезжает и уезжает. Петька ходил мрачный и всё порывался что-то сказать, но не решался. Игнат молчал, но Антон заметил, что старый садовник украдкой перекрестил его, когда думал, что никто не видит. — Мы вернёмся, — сказал Антон за ужином. — Обещаю. Теперь — по-настоящему. Я знаю, что говорил это уже много раз. Но сейчас... сейчас я чувствую: это правда. Мы закончим дело отца — и вернёмся. — Знаю, — буркнула Агафья, и её голос дрогнул. — Вы всегда возвращаетесь. Только... берегите себя. Оба. Арсений кивнул: — Будем. --- Ночью, в спальне, Антон долго не мог уснуть. Он лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове строки отцовского письма. «Пока горят звёзды, мы живы». За окном, над дубом на холме, горели звёзды. Те самые, на которые они с отцом смотрели десять лет назад. Те самые, под которыми отец вырезал последний знак. Те самые, которые будут гореть вечно. Арсений лежал рядом и гладил его по волосам. Медленно, успокаивающе, перебирая пряди пальцами. — О чём ты думаешь? — спросил он. — О нём. О том, что он знал. Знал, что я вырасту и приду сюда. Знал, что ты будешь со мной. Он верил в это. — Антон повернулся на бок и заглянул в глаза Арсения. — И ещё я думаю... какой могла бы быть наша жизнь, если бы они были живы. Твой отец. Мой. Если бы Оболенские не убили их. Арсений помолчал. Его пальцы всё ещё гладили волосы Антона. — Мы встретились бы раньше, — сказал он наконец. — Наши отцы дружили. Они, наверное, привозили бы меня в «Отрадное» каждое лето — как мой отец приезжал, когда ты был маленьким. Мы играли бы вместе. Ты учил бы меня различать травы, а я учил бы тебя фехтовать. — Ты был бы ужасным учителем, — Антон слабо улыбнулся. — Я был бы прекрасным учителем, — возразил Арсений. — Строгим, но справедливым. Ты бы возненавидел меня за придирки, а потом влюбился бы. Как сейчас. — Я бы не влюбился. Ты был бы слишком надменным. — Ты был бы слишком милым. Я бы не устоял. Они замолчали. Антон положил ладонь на грудь Арсения, прямо над сердцем. Оно билось ровно, сильно, спокойно. — Но ничего этого не было, — сказал Антон тихо. — Мы не встретились в детстве. Мы пережили смерть родителей, одиночество, страх. Ты прожигал жизнь, а я угасал в этом доме. Мы встретились, только когда почти потеряли себя. — Да. — Арсений накрыл его ладонь своей. — Но мы встретились. Мы прошли через всё это — и пришли сюда. К этому дубу. К этому письму. К этому моменту. Может быть, если бы наши отцы были живы, всё было бы иначе. Легче. Но это не значит, что было бы лучше. Мы стали теми, кто мы есть, благодаря всему, что пережили. И я... я ни о чём не жалею. Потому что в конце пути — ты. Антон придвинулся ближе и уткнулся лицом в его плечо. Арсений обнял его. — Я думаю о том, что будет дальше, — сказал он. — О наших детях. О том, что я не хочу, чтобы они прошли через то же, что и мы. Я не хочу, чтобы они боялись потерять нас. Чтобы они гадали, любят ли их. Чтобы они чувствовали себя одинокими. — Они не будут, — прошептал Антон. — Нет. Не будут. — Арсений говорил тихо, но в его голосе была та самая стальная решимость, которую Антон слышал только в самые важные моменты. — Я клянусь тебе, Антон. Клянусь памятью моего отца и твоего. Наши дети не повторят нашу судьбу. Они вырастут в доме, полном любви. Они будут знать, что родители рядом — всегда. Мы не оставим их одних. Мы не уйдём рано. Мы будем жить — долго, счастливо, вместе. И когда они вырастут, они не будут бояться любить. Потому что они увидят, как любят их родители. Антон поднял голову. В лунном свете его глаза блестели. — Ты правда веришь в это? — Я не верю. Я сделаю это. — Арсений взял его лицо в ладони. — Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Чтобы наши дети были счастливы. Чтобы ни один Оболенский, ни один враг никогда не угрожал нашей семье. Это моя клятва, Антон. Слышишь? — Слышу, — прошептал Антон. — И я тоже. Я тоже клянусь. Арсений поцеловал его в лоб — нежно, почти благоговейно. Антон закрыл глаза и прижался к нему. За окном, над дубом на холме, горели звёзды. И где-то там, среди них, два отца смотрели на своих сыновей. И улыбались. — Мы справимся, — прошептал Антон. — Мы справимся, — повторил Арсений. — Вместе. Они заснули в объятиях друг друга. Завтра они возвращались в Петербург. А потом — на Урал. Впереди была долгая дорога, опасности, враги. Но сейчас, в тишине старого дома, под светом звёзд, они были просто двумя людьми, которые любили друг друга. И этого было достаточно. --- Конец главы 55