Ландыш под снегом

«Дорога на Урал, постоялый двор, уральские леса». --- Первый день пути был самым трудным — не из-за дороги, а из-за прощания. Петербург остался за спиной, растворился в утренней дымке, и Антон ещё долго смотрел в заднее окно кареты, хотя город уже скрылся из виду. Он видел, как уменьшался шпиль Петропавловской крепости, как таяли в тумане очертания Зимнего дворца, как знакомые улицы сжимались в точку на горизонте и исчезали. Арсений сидел напротив и не тревожил его расспросами — просто был рядом, и этого оказалось достаточно. К полудню пейзаж за окном изменился. Пригороды уступили место полям — золотым, бескрайним, уже тронутым августовской желтизной. Пшеница стояла стеной, и ветер гнал по ней волны — совсем как на море, которое Антон никогда не видел, но представлял по книгам. Дорога петляла между холмами, и на каждом повороте открывался новый вид: то роща с тёмными елями, то деревушка с покосившейся колокольней и старухами в платках у колодца, то речушка, блестящая на солнце, как рыбья чешуя. Антон не мог оторваться от окна — всё было новым, всё заставляло сердце биться чаще. Он чувствовал себя путешественником из книг, которые читал в детстве, — те самые приключения, о которых мечтал, но никогда не думал, что переживёт сам. — Красиво, — сказал он, не оборачиваясь. — Я никогда не уезжал так далеко от дома. В Петербург — и всё. А здесь... здесь совсем другой мир. — Другой, — согласился Арсений. — И дальше будет ещё красивее. Урал — это нечто особенное. Я был там однажды, ещё до войны. Горы, уходящие в небо. Воздух — холодный и чистый, пьёшь его, как воду. — Ты был там? Ты не рассказывал. — Было незачем. — Арсений посмотрел в окно, и его взгляд стал далёким, задумчивым. — Тогда я ездил не по своей воле. Отец взял меня с собой — хотел показать, что такое настоящая империя. Не Петербург, не балы, не приёмы. А земля. Люди, которые живут на ней. Я тогда был молодой и глупый. Мне было скучно. А теперь... теперь я хочу увидеть это снова. Другими глазами. — Какими? — Твоими, — Арсений повернулся к нему и чуть улыбнулся. — Ты смотришь на мир так, будто каждый камень — сокровище. С тобой я тоже начинаю это видеть. Антон покраснел и опустил глаза. Он всё ещё не привык к тому, что Арсений говорит такие вещи — просто, без пафоса, как само собой разумеющееся. --- К вечеру они остановились на постоялом дворе — небольшом, но чистом, с выбеленными стенами и деревянной вывеской, на которой был нарисован петух. Хозяин, пожилой бета с хитрыми глазами и фартуком, заляпанным мукой, суетился вокруг высоких гостей, лично проводил их в комнаты и обещал ужин «лучше, чем в Петербурге». Антон и Арсений заняли одну комнату — небольшую, но уютную, с кроватью, застеленной лоскутным одеялом, и окном, выходящим на задний двор, где кудахтали куры. Сергей и Позов расположились в соседней. Гвардейцы — внизу, в общей зале, где им накрыли стол. Антон умылся с дороги, переоделся в свежую рубашку — простую, льняную, без воротника, — и спустился к ужину. Он не стал застёгивать верхнюю пуговицу, а волосы, ещё влажные после умывания, завивались у висков мягкими кудрями. От него пахло ландышем — тот самый запах, который всегда сопровождал его, — и в душной зале постоялого двора этот аромат казался чем-то почти нездешним, как дуновение весеннего леса посреди летней жары. Гвардейцы увидели его первыми. Антон спускался по лестнице — лёгкий, домашний, совсем не похожий на придворного, которого они привыкли видеть во дворце. В свете масляных ламп его кожа казалась золотистой, а глаза — огромными и яркими, как зелёные изумруды. Он заметил гвардейцев, сидящих в углу, и, проходя мимо, просто кивнул и улыбнулся: — Добрый вечер. — Добрый вечер, Антон Андреевич, — ответил за всех Ефим, и его голос прозвучал теплее, чем он, наверное, хотел. Антон прошёл к своему столу, где уже сидели Арсений, Сергей и Позов. Арсений, увидев его, чуть улыбнулся и отодвинул стул — простой жест, но в нём было столько заботы, что Антон снова покраснел. — Ты свежий, как после купания, — сказал Арсений негромко, одними губами. — Я умылся. В дороге чувствуешь пыль каждой клеткой. — Антон сел и поправил салфетку на коленях. — В «Отрадном» после поля я всегда умывался — не мог терпеть. — Я помню, — вставил Позов, не отрываясь от своих записей. — Ты в детстве мог умываться по пять раза на дню. Агафья ворчала, что ты переводишь воду. — Она до сих пор ворчит, — Антон улыбнулся. Сергей расхохотался: — Агафья — это та самая, что пироги печёт? Я бы на её ворчание согласился хоть каждый день, лишь бы пироги были. — Она вам ещё напечёт, — пообещал Антон. — Когда мы вернёмся. Гвардейцы не могли не смотреть на их стол. Павел замер, не донеся ложку до рта, и просто смотрел на Антона — на то, как он смеётся, как поправляет волосы, как касается руки Арсения. Ефим смотрел спокойно, но в его глазах было что-то тёплое — как будто он видел не просто барина, а кого-то родного, знакомого с детства. Алексей же откинулся на спинку стула и не сводил с Антона глаз, и в его взгляде читалось откровенное восхищение, смешанное с любопытством. — Вы только посмотрите на него, — пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Он как... как цветок. Ей-богу. Сидит за столом, ест суп, а будто светится. И этот запах... Вы чувствуете? Ландыш. Я слышал, так чисто пахнут омеги, только когда счастливы. — Я же говорил, — тихо ответил Ефим. — Он настоящий. — Настоящий? — Алексей прищурился. — Что ты имеешь в виду? — Многие думают — он притворяется, что набожный, что добрый. Что это маска. — Ефим покачал головой. — А он правда такой. Всегда был. Он не играет. Ужин прошёл спокойно. Антон смеялся над очередной байкой Сергея о том, как тот однажды пытался объездить дикую лошадь и закончил в стогу сена, Позов вставлял сухие замечания о том, что «некоторым альфам стоит думать головой, а не тем, на чём сидят», Арсений сидел рядом и иногда касался руки Антона — легко, почти незаметно, но каждый раз, когда его пальцы скользили по запястью Антона, тот чувствовал тепло, разливающееся от этого прикосновения по всему телу. После ужина, когда тарелки опустели, а чай был допит, Антон поднялся из-за стола. Арсений задержался — Сергей что-то говорил ему о завтрашнем маршруте, понижая голос. Антон же, проходя мимо стола гвардейцев, на мгновение остановился. — Хорошо поужинали? — спросил он. — Хозяин обещал, что здесь кормят «лучше, чем в Петербурге». По-моему, не соврал. Гвардейцы переглянулись. Алексей ответил первым, и его голос прозвучал теплее, чем обычно: — Отлично поужинали, Антон Андреевич. Суп был... — он замолчал, подбирая слово, —... неожиданно вкусным. — Я рад. — Антон улыбнулся. — Вы ведь из личной охраны Елизаветы Фёдоровны, верно? Я видел вас во дворце, в карауле. Вас троих. Вы всегда вместе. — Так точно, — Павел выпрямился, но тут же осёкся под взглядом Антона. — То есть... да. Мы вместе служим. — Не нужно «так точно», — Антон покачал головой. — Мы в дороге. Здесь не дворец. Можно просто разговаривать. В конце концов, нам ехать вместе несколько недель — будет странно, если мы так и будем обмениваться поклонами. Алексей усмехнулся, и в его зелёных глазах заплясали искры: — Вот как? Просто разговаривать? Это приятно слышать, Антон Андреевич. А то некоторые господа считают, что гвардейцы — это что-то вроде мебели. Стоим, молчим, не отсвечиваем. — Я не считаю, — Антон посмотрел на него серьёзно, и улыбка исчезла с его лица. — Вы охраняете нас. Рискуете жизнью ради нашего дела. Это заслуживает уважения. Любой, кто думает иначе, — он помолчал, подбирая слова, — просто не понимает, о чём говорит. Он сказал это просто, без пафоса, но с той внутренней убеждённостью, которая заставила всех троих замереть. Павел, казалось, не знал, куда девать руки — он то сжимал край стола, то отпускал. Ефим смотрел на Антона с тихой благодарностью, и в его карих глазах светилось что-то очень тёплое, почти сыновнее. Алексей же улыбнулся — но теперь в его улыбке было меньше насмешки и больше искреннего интереса. — Спасибо, Антон Андреевич, — сказал он. — От лица всей «мебели». Антон рассмеялся — легко, открыто, и этот смех разнёсся по зале, как звон колокольчика. Арсений, всё ещё сидевший за столом с Сергеем, поднял голову на звук его смеха. Его лицо было спокойно, но Антон заметил, как он чуть сжал челюсти. Ничего. Он привыкнет. Антон не мог быть холодным с людьми, которые ехали с ними в одной упряжке. — Спокойной ночи, — сказал он гвардейцам. — Завтра рано вставать. — Спокойной ночи, Антон Андреевич, — ответил Ефим. Антон поднялся наверх. Арсений последовал за ним через несколько минут. Вечером, когда господа ушли, гвардейцы остались в общей зале. Хозяин принёс им кувшин пива, и разговор, до того вялый, оживился. Свечи догорали, отбрасывая на стены пляшущие тени, и в их неровном свете лица гвардейцев казались особенно выразительными. — Ну и что вы скажете? — Алексей откинулся на спинку стула, вертя в пальцах оловянную кружку. — Я, признаться, впечатлён. Он ещё прекраснее, чем говорили. И этот запах... Ландыш, да? Такой чистый, ненавязчивый запах редко встретишь при дворе. И глаза у него — вы заметили? — как будто светятся изнутри. — Он всегда так пах, — сказал Ефим. — Сколько я его помню. Даже в детстве. Когда он дал мне конфету, от него пахло ландышем. Я запомнил этот запах на всю жизнь. Павел резко поднял голову: — В детстве? Ты уже говорил. Но я не понял — вы знакомы? — Я из деревни под «Отрадным», — Ефим пожал плечами. — Сын кузнеца. Часто видел его. Однажды он дал мне конфету, когда я разбил коленку. Не брезговал тем, что я крестьянский мальчик, помог встать, потом спросил: «Не плачь. Хочешь конфету?» Вложил её мне в руку и ушёл. Я потом ходил в церковь, где он пел. Голос у него — как у ангела, правда. Я стоял в углу, чтобы он меня не заметил, и слушал. И каждый раз у меня по спине пробегали мурашки, вот такие, — он провёл рукой по предплечью. Алексей усмехнулся, но в его усмешке было что-то новое — не насмешка, а скорее задумчивость: — И ты с тех пор влюблён? Бедняга Ефим. Безнадёжная любовь — это так романтично. Поэты об этом пишут. — Я не влюблён, — Ефим говорил ровно, без тени смущения или обиды. — Я просто знаю, какой он. Он настоящий. Многие думают — он притворяется, что набожный, что добрый. А он правда такой. Всегда был. Я потом с Петькой подружился — это слуга из «Отрадного», — и он рассказывал. Антон Андреевич даже в самые плохие времена, когда болел и угасал, ни на кого не кричал, никого не винил. Только молился и ждал. Петька говорил — у него руки были ледяные, как у покойника, а он всё равно улыбался. Каждый день. За столом повисла тишина. Павел смотрел в свою кружку, и его лицо было бледным. — Я тоже его слышал, — сказал он наконец. — Пел. На приёме. И ещё... — он замолчал, и его пальцы сжались на кружке так, что побелели костяшки. — Что «ещё»? — Алексей подался вперёд. — Говори, Звягин, не томи. Ты уже вторую неделю ходишь с таким лицом, будто увидел призрака. — Не здесь, — Павел покачал головой. — Не сейчас. Слишком много ушей. Алексей прищурился, но настаивать не стал. Он чувствовал — Звягин что-то скрывает. И это что-то явно связано с Антоном. --- На следующее утро Антон проснулся рано. Арсений ещё спал — его дыхание было ровным и глубоким, — и Антон, стараясь не шуметь, оделся и спустился во двор. Солнце только-только поднялось над горизонтом, и воздух был прохладным, пахнущим росой и свежим сеном. Во дворе уже кипела работа: кучер запрягал лошадей, гвардейцы проверяли оружие и укладывали последние вещи. Антон впервые увидел их при дневном свете, не в полумраке залы, а здесь, на открытом воздухе, и теперь мог разглядеть каждого. Павел Звягин стоял у своего коня и проверял саблю — методично, сосредоточенно, с той особой тщательностью, которая выдаёт человека дисциплинированного и привыкшего к порядку. Он был высок, широкоплеч, с русыми волосами, стянутыми в аккуратный хвост, и серыми глазами, которые смотрели на мир с какой-то скрытой напряжённостью. Его мундир сидел безупречно, без единой складки, и даже на постоялом дворе, в дорожных условиях, он выглядел так, будто сейчас должен был явиться на смотр. Антон заметил, как он хмурится, проверяя лезвие, — словно ожидал, что сабля может понадобиться в любой момент. Ефим возился с упряжью — его большие, мозолистые руки ловко затягивали ремни, и было видно, что эта работа ему привычна. Он был коренастым, широкоплечим, с тёмными волосами и простым, открытым лицом, на котором редко появлялась улыбка, но когда появлялась — преображала его. Сейчас он был сосредоточен на работе, но время от времени бросал взгляды на крыльцо — ждал, когда появится Антон. Алексей стоял, прислонившись к стене конюшни, и чистил яблоко ножом — не спеша, с ленцой человека, который никуда не торопится. Он был красив той яркой, броской красотой, которую невозможно не заметить: тёмные вьющиеся волосы, падающие на плечи (длиннее, чем положено по уставу), зелёные глаза, в которых всегда плясали насмешливые искры, лихо закрученные усы, придававшие ему вид щёголя. Его мундир был расстёгнут на верхнюю пуговицу, и весь его облик говорил: «Я здесь, но мог бы быть и в другом месте, и там было бы веселее». Заметив Антона, он перестал чистить яблоко и улыбнулся — открыто, обаятельно, как улыбаются людям, которых рады видеть. — Доброе утро, Антон Андреевич. — Его голос прозвучал тепло, почти интимно. — Хорошо спали на новом месте? — Доброе, — Антон кивнул. — Спасибо, хорошо. Дорога утомляет, но сон был крепкий. А вы? Как вам здешние постели? — На постоялых дворах всегда спится отлично, — Алексей надкусил яблоко с хрустом. — Особенно после долгой дороги. Вы, я смотрю, ранняя пташка. Всех опередили. — Привычка. В «Отрадном» всегда вставал засветло. Там хозяйство — коровы, куры, сад. Если проспишь — Агафья заругает. — Агафья — это та самая, что пироги печёт? — Алексей приподнял бровь. — О ней уже легенды среди гвардейцев ходят. Сергей Борисович всем рассказал. — Она самая, — Антон улыбнулся. — Если мы когда-нибудь заедем в «Отрадное» все вместе, я попрошу её испечь пирогов. Она не откажет. — Ловлю на слове, — Алексей отсалютовал ему яблоком. Антон прошёл дальше, к Ефиму, который всё ещё возился с упряжью. Тот, заметив его, выпрямился и чуть поклонился — не формально, а скорее по привычке. — Вам помочь? — спросил Антон. — Я умею запрягать. В «Отрадном» сам правил лошадьми, когда нужно было. Петька, наш слуга, вечно опаздывал, и мне приходилось самому. Ефим замер — ему явно никогда не предлагали помощь господа. Он смотрел на Антона так, будто тот предложил что-то немыслимое. — Не стоит, Антон Андреевич, — сказал он наконец. — Я сам. Это простая работа. Не господское дело. — Простая работа тоже требует умелых рук. — Антон взял ремень и проверил натяжение. — Вот здесь слабовато. Если лошадь дёрнет — порвётся. А нам ещё ехать и ехать. Ефим смотрел на него с удивлением, а потом вдруг улыбнулся — широко, открыто, и его лицо, Обычно суровое, сразу стало моложе и мягче. — Вы правы. Спасибо. Я подтяну. — Вот и славно. — Антон отпустил ремень и отошёл. Алексей, наблюдавший за этой сценой, хмыкнул и переглянулся с Павлом, который тоже замер у своей лошади. — Антон Андреевич, — позвал Алексей, — вы умеете править лошадьми? Что ещё вы умеете? Петь, лечить, травы собирать, пули доставать — и вот теперь лошади? — Я вырос в деревне, — Антон пожал плечами, оборачиваясь. — Там все многое умеют. Это не особенность. Это жизнь. — Нет, — Алексей покачал головой, и его улыбка стала чуть мягче. — Это особенность. Поверьте мне. Я много где был и много кого видел. Господа обычно не умеют ничего, кроме как командовать. А вы... — он замолчал, подбирая слово. — Вы другой. Антон не нашёлся, что ответить. Он просто улыбнулся и пошёл к экипажу. Арсений уже спускался с крыльца — свежий, собранный, в тёмно-синем сюртуке, и его появление сразу изменило атмосферу во дворе. Гвардейцы подтянулись, Сергей, вышедший следом, перестал зевать, даже лошади, казалось, замерли. — Доброе утро, — сказал Арсений, подходя к Антону. — Ты уже всем помог? — Только ремень проверил, — Антон улыбнулся. — Ефим справился бы и сам, но я не удержался. — Ты всегда не удерживаешься от помощи другим, — Арсений коснулся его плеча, и этот жест был одновременно и нежным, и собственническим. — Поэтому тебя все и любят. Он бросил короткий взгляд на гвардейцев — оценивающий, холодный, — и Алексей, поймав этот взгляд, чуть усмехнулся, но ничего не сказал. Павел отвёл глаза. Ефим, как всегда, остался спокоен. — По коням, — скомандовал Арсений. — Выезжаем. --- К середине дня они сделали привал в лесу — там, где дорога расширялась, образуя небольшую поляну, окружённую высокими соснами. Солнце пробивалось сквозь ветви, рисуя на земле золотые узоры, и воздух был напоён запахом хвои и нагретой смолы. Антон, размяв ноги после долгой езды, отошёл к опушке — и вдруг заметил в траве нежные лиловые цветы, которых никогда не видел раньше. Он опустился на колени, не заботясь о том, что роса намочит штаны, и склонился над растением. Цветок был похож на маленький колокольчик — пять лепестков, сросшихся у основания, и внутри — крошечные жёлтые тычинки, светящиеся на солнце. Антон осторожно коснулся лепестка пальцем — тот был прохладным и бархатистым на ощупь. — Какой красивый, — прошептал он. — Я такого никогда не видел. И запах... — он наклонился ниже и вдохнул. — Как мёд и лимон. Нужно спросить у Димы, может быть, он знает. Павел, который стоял в карауле у края поляны, увидел его. Антон стоял на коленях прямо в мокрой траве — его штаны уже потемнели от влаги, но он, казалось, совсем не замечал этого. Утреннее солнце золотило его волосы, делая их похожими на ореол, и в этом свете его лицо казалось почти неземным. Он склонился над цветком так бережно, словно держал в руках что-то живое и хрупкое. Павел не мог отвести взгляд. Он видел, как Антон достал из кармана маленький ножик и аккуратно, почти нежно срезал несколько стебельков, как бережно завернул их в платок, как убрал в карман. Его движения были точными и уверенными — движения человека, который знает, что делает. — Он всегда так делал, — раздался негромкий голос рядом. Павел вздрогнул. Ефим стоял в нескольких шагах — он тоже закончил свою работу и теперь смотрел на Антона. — В «Отрадном», — продолжал Ефим, не отрывая взгляда от Антона. — Собирал травы, сушил, делал настойки. Его доктор Позов научил. Он даже лечил крестьян — приходил, давал лекарства, денег не брал. Никогда. Павел молчал. Картинка в его голове достраивалась, обретала новые детали. Антон — не просто красивый омега с ангельским голосом. Он врач. Целитель. Человек, который на коленях в мокрой траве собирает цветы, чтобы лечить других. — Откуда ты всё это знаешь? — спросил Павел, не оборачиваясь. — Мой дядька болел, — Ефим помолчал. — Лихорадка. Уже не вставал. И Антон Андреевич — тогда ему было лет четырнадцать, совсем мальчишка — пришёл к нам с корзинкой. Сам пришёл. Никто его не звал. Принёс настойку, сказал: «Давайте три раза в день, и через неделю встанет». Мы не верили — думали, барин балуется. А дядька через неделю встал. И прожил ещё пятнадцать лет. Павел перевёл взгляд на Антона, который уже поднялся с колен и теперь что-то спрашивал у Позова, показывая ему сорванный цветок. Позов, как всегда, отвечал обстоятельно, и Антон слушал с таким вниманием, будто это была самая важная лекция в его жизни. — Лекарь, — сказал Павел тихо. — Настоящий лекарь. — Да, — кивнул Ефим. — И певец. И добрый человек. Я поэтому и пошёл служить — думал, может быть, когда-нибудь смогу помочь ему так же, как он помог моему дядьке. Глупо, наверное. — Не глупо, — сказал Павел и отвернулся. --- После полудня они остановились в небольшом городке — пополнить припасы и дать лошадям отдых. Местный рынок шумел и пестрел всеми красками: торговки в цветастых платках предлагали меха и травы, лоточники расхваливали пироги и квас, где-то звенела гармонь, и её пронзительный звук перекрывал рыночный гвалт. Антон шёл между рядами, разглядывая товары, и Арсений держался рядом — не вмешивался, но был настороже. Антон задержался у прилавка с травами. Старуха-омега, сморщенная, как сушёное яблоко, разложила перед ним пучки зверобоя, мяты, ромашки, и её маленькие тёмные глаза внимательно разглядывали его. — Ты травник? — спросила она, щурясь. — Вижу, вижу. Пальцы у тебя такие — длинные, красивые. Значит, травы знаешь. — Немного, — Антон улыбнулся. — Меня доктор учил. Я ищу редкие виды — для гербария и для лекарств. — Хороший доктор, — старуха кивнула, и её морщинистое лицо осветилось чем-то похожим на одобрение. — Возьми вот это. — Она протянула ему маленький мешочек, завязанный красной ниткой. — Зверобой. От тоски помогает. И от дурного глаза. Носи с собой — пригодится. Впереди горы, а в горах всякое бывает. Антон взял мешочек, поблагодарил, и старуха вдруг схватила его за руку — неожиданно сильно для своих лет — и заглянула в лицо. — Ты светлый, — сказала она. — Очень светлый. Береги себя. И его береги. — Она кивнула на Арсения, стоявшего поодаль. — Вы связаны. Я вижу. Не теряйте друг друга. Антон хотел спросить, что она имеет в виду, но старуха уже отвернулась к следующему покупателю, и он пошёл дальше, чувствуя странное тепло в груди от её слов. Алексей и Павел следовали за ним на расстоянии — формально для охраны. Алексей, глядя на Антона, который склонился над прилавком с поделками из уральского камня, негромко заметил: — Посмотри на него. Он улыбается этой старухе так, будто она — императрица. И ведь не притворяется же. Ему правда интересно всё: и травы, и камни, и люди. — Он всегда такой, — отозвался Павел. — Я видел его в церкви. Он молится так, будто Бога можно увидеть. Стоит на коленях, смотрит на иконы — и такое лицо, будто он разговаривает с кем-то. Я никогда не видел, чтобы кто-то так молился. — Ты тоже влюблён, Звягин? — Алексей прищурился. — Признавайся. — Я не влюблён, — резко ответил Павел. — Я просто... — он замолчал, и его пальцы сжались в кулак. — Что «просто»? — Алексей прищурился. — Ты каждый раз краснеешь, когда он проходит мимо. Я же вижу. У тебя уши горят. Павел долго молчал. Потом сказал — тихо, так, что Алексей едва расслышал: — Я же говорил. Я слышал его. В карете. Когда мы ехали в «Отрадное». Я был рядом с экипажем. И я слышал... звуки. Его голос. Он... — Павел осёкся. — Эти звуки у меня в голове. Как заноза. Я не могу забыть. — Что именно ты слышал? — Алексей подался вперёд, и в его глазах заплясали опасные искры. — Не здесь, — Павел покачал головой. — Не сейчас. Слишком много людей. Алексей прищурился, но настаивать не стал. Он чувствовал — Звягин что-то скрывает. И это что-то явно связано с Антоном. --- На третий день Сергей заметил следы. Это случилось на очередной остановке, когда экипажи свернули на узкую лесную дорогу. Антон и Арсений ещё сидели в карете, гвардейцы разминали ноги, а Сергей, как всегда, проверял окрестности. Он отошёл на сотню шагов назад, туда, где густой ельник подступал к самой дороге, и вдруг замер. Следы. Два комплекта — конские, и поверх них — отпечатки сапог. Свежие. Очень свежие. Кто-то прошёл здесь после них — или до них, но тогда они должны были заметить его с дороги. Нет, этот кто-то двигался параллельно тракту, скрываясь за деревьями, и делал это уже не первый день. Сергей вернулся к экипажу и, дождавшись, когда Арсений выйдет, отвёл его в сторону, подальше от любопытных ушей. — За нами следят, — сказал он без предисловий, понижая голос. — Двое. Может быть, трое. Двигаются по лесу, параллельно тракту. Следы свежие — сегодняшние. Я не знаю, как давно они идут, но они знают, куда мы едем. Арсений посмотрел на лес — тёмный, густой, непроницаемый. Высокие ели стояли стеной, и под их кронами царил вечный сумрак. — Оболенские? — Больше некому. — Сергей пожевал травинку, и его лицо было мрачным. — Они не нападают. Ждут. Может быть, подкрепления. Может быть, момента, когда мы окажемся в уязвимом положении. Но они идут за нами от самого Петербурга. Я почти уверен. — Усиль караулы, — приказал Арсений, и его голос стал жёстким. — Пусть гвардейцы не отходят далеко от экипажей. Ночью — удвоенная охрана. И никаких разговоров об этом при Антоне. Я не хочу, чтобы он волновался. — Сделаю, — Сергей кивнул. — Но он всё равно почувствует. Он умный, твой Антон. — Знаю. — Арсений помолчал. — Но я хочу, чтобы он спал спокойно хотя бы сегодня. Вечером, когда они снова тронулись в путь, Антон заметил, что Арсений напряжён. Тот сидел напротив, смотрел в окно, но его челюсти были сжаты, а пальцы то и дело сжимались в кулак. — Что случилось? — спросил Антон. — Ничего, — Арсений повернулся к нему и улыбнулся — но улыбка не коснулась его глаз. — Просто думаю о завтрашнем дне. О горах. О том, что нас ждёт. — Ты волнуешься. — Да. Но это нормально. Я всегда волнуюсь, когда речь идёт о тебе. Антон взял его за руку и сжал. — Мы справимся. Ты обещал. — И я сдержу обещание. — Арсений поднёс его пальцы к губам и поцеловал. — Просто... будь осторожен. Не отходи от меня далеко. Хорошо? — Хорошо. Я рядом. Всегда. --- На следующий день, когда солнце стояло в зените и жара стала почти невыносимой, они сделали привал у небольшой реки. Вода была холодной и прозрачной — она бежала с гор, и в ней отражались высокие сосны, росшие по берегам. Все разбрелись по поляне: Сергей дремал в тени, положив шляпу на лицо, гвардейцы сидели у воды, болтая ногами в ледяном потоке, Арсений проверял карту, расстелив её на траве. Антон и Позов сидели на поваленном дереве — старом, замшелом, но ещё крепком. У Димы на коленях лежал раскрытый блокнот, и он что-то записывал, сверяясь с образцами, которые они собрали по дороге. Антон задавал вопросы, и его глаза горели тем особенным огнём, который появлялся всегда, когда он узнавал что-то новое. — Дима, а вот этот мох — он лекарственный? — Антон держал в руках кусочек серебристого лишайника, похожего на крошечные оленьи рога. — Это ягель, — ответил Позов, поправляя очки. — Олений мох. Не столько лекарственный, сколько питательный. Местные жители варят из него кисель — помогает при болезнях желудка. И олени его едят, как видишь из названия. — А эта кора? — Антон протянул ему кусочек коры, отслоившийся от поваленного дерева. — Сосновая кора. Отвар из неё помогает при кашле и простуде. Твой отец использовал её в настойках. У него был рецепт — я помню, он записывал. Антон задумался, глядя на кусочек коры в своей руке. — Я помню, как он делал настойки. У него была целая полка в оранжерее — склянки, пробирки, сушёные травы под потолком. Он говорил: «Никогда не знаешь, какая трава спасёт жизнь». И был прав. — Он был хорошим учёным, — сказал Позов. — И хорошим отцом. Антон ничего не ответил — только кивнул и убрал кору в карман. Гвардейцы, сидевшие у воды, наблюдали за ними. Алексей лениво кидал камешки в реку, и каждый камень, прежде чем утонуть, подпрыгивал на воде несколько раз. — Посмотри на них, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Доктор и ученик. И ведь не притворяется же — ему правда интересно. Он слушает так, будто это самая важная лекция в его жизни. — Я же говорил, — отозвался Ефим. — Он всегда таким был. Любознательным. Всё хотел знать: что за трава, от чего помогает, как собирать. — Врач, травник, певец... — Алексей покачал головой. — Я слышал, он ещё и пулю из князя доставал. Когда на тракте напали. Сам. Руками. Без доктора. — Да, — подтвердил Ефим. — Петька рассказывал. Он писал мне, когда Арсений Сергеевич поехал в «Отрадное». Говорил: «Барин пулю достал, кровь остановил, князь живой». А ему тогда было девятнадцать. Алексей присвистнул: — В девятнадцать — вытащить пулю? Я в девятнадцать только и умел, что саблей махать да за дамами ухаживать. — Он помолчал. — Всё в одном омеге. Неудивительно, что князь его так стережёт. Павел, сидевший чуть поодаль, не участвовал в разговоре. Он смотрел на Антона — и в его голове звучали другие звуки. Те, что он слышал в карете. --- Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, они разбили лагерь на небольшой поляне, окружённой высокими елями. Ужин прошёл у костра — Сергей, как всегда, травил байки, Позов вставлял сухие замечания, Антон смеялся, Арсений сидел рядом и молча улыбался. Но Антон чувствовал — что-то изменилось. Арсений стал более... собственническим. Он чаще касался Антона — клал руку на плечо, поправлял выбившуюся прядь, придвигался ближе. И каждый раз, когда кто-то из гвардейцев бросал взгляд в их сторону, его челюсть чуть заметно сжималась. Антон заметил это, но не придал значения. Он привык к тому, что Арсений ревнует — это было частью их жизни, частью его альфьей природы. После ужина, когда тарелки были убраны, а чай допит, Сергей попросил: — Тоша, спой что-нибудь. В дороге так редко слышно музыку. Устали все, а песня душу греет. Антон, немного смущаясь, кивнул. Он сел на поваленное бревно, и в свете костра его лицо казалось золотым — пламя плясало в его глазах, делая их ещё ярче. Арсений сидел рядом, но не пел — просто слушал, и его рука лежала на колене Антона. Антон начал — тихо, почти шёпотом — старую русскую песню, которую слышал в «Отрадном» от крестьян. «Тонкая рябина» — ту самую, что пел Маше. Его голос лился над лагерем — чистый, серебристый, и казалось, что даже ветер затих, вслушиваясь. Слова были простыми, почти наивными, но в устах Антона они звучали так, будто сама земля пела о своей печали. ««Что стоишь, качаясь, тонкая рябина, головой склоняясь до самого тына...»« Гвардейцы замерли. Павел забыл про кружку, которую держал в руке, — чай давно остыл, но он этого не замечал. Ефим закрыл глаза — он слышал это много раз в церкви «Отрадного», но каждый раз как в первый. Его губы чуть шевелились, повторяя слова. Алексей перестал улыбаться. На его лице, обычно насмешливом, появилось что-то новое — не благоговение, нет. Скорее — понимание. Как будто он вдруг увидел что-то, чего не видел раньше. Когда песня закончилась, над лагерем повисла тишина. Даже цикады, казалось, замолчали. Антон смущённо улыбнулся и опустил глаза. — Я же говорил, — прошептал Ефим. — Как ангел. — Да, — ответил Алексей, и в его голосе не было обычной насмешки. — Как ангел. Он смотрел на Антона, который теперь повернулся к Арсению и что-то тихо говорил ему. Арсений наклонился и шепнул что-то в ответ — и Антон покраснел, заливаясь краской до корней волос. В свете костра этот румянец был особенно заметен — нежный, розовый, как лепестки июньской розы. Алексей смотрел на этот румянец, на эту смущённую улыбку, на то, как Антон прижался к плечу Арсения, — и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Позже, когда Антон и Арсений ушли в свою палатку, гвардейцы ещё долго сидели у костра. Разговор шёл сам собой — о том, что они видели сегодня, о том, что слышали. — Он собирал травы, — сказал Павел задумчиво. — Утром. Я видел. Стоял на коленях прямо в росе. Не побрезговал. И знал, как правильно срезать, чтобы не повредить корень. — Я говорил, — кивнул Ефим. — Он всегда так делал. Он лечит людей. Не за деньги. Просто потому что может. — И поёт, — добавил Алексей, и его голос звучал непривычно тихо. — И пули достаёт. И травы собирает. И с лошадьми управляется. Я начинаю понимать, почему князь так его стережёт. — Он помолчал, глядя в огонь. — И почему вы оба не можете отвести от него глаз. — Я не... — начал Павел, но осёкся. — Не надо, Звягин, — перебил Алексей, поднимая руку. — Я же вижу. Мы все видим. — Он обвёл взглядом костёр, и в его зелёных глазах плясали отражения пламени. — Мы трое — как три луны, вращающиеся вокруг одного солнца. И солнце даже не знает, что мы существуем. — Он знает, — спокойно возразил Ефим. — Он со всеми добр. Он запомнил наши лица, наши имена. Он не смотрит на нас как на слуг. Но он любит князя. И это не изменится. — Может быть. — Алексей задумчиво вертел в пальцах веточку. — А может быть... — он замолчал. — Что «может быть»? — напрягся Павел. — Ничего. — Алексей улыбнулся своей обычной улыбкой, но глаза его оставались серьёзными. — Просто мысли вслух. Спокойной ночи, господа. Он поднялся и пошёл к своей палатке. Ефим и Павел ещё долго сидели молча, глядя в затухающий огонь. --- Горы приближались. Сначала они были похожи на облака — синие, размытые, висящие на горизонте. Потом — на стену, вырастающую из земли. Антон, никогда не видевший гор, не мог оторвать от них взгляда. Они были огромными, величественными, и их вершины терялись в облаках, а склоны были покрыты тёмной зеленью лесов — ели, пихты, сосны, поднимающиеся всё выше и выше, пока не сменялись голыми скалами. — Это они? — спросил Антон, и его голос дрогнул. — Да, — ответил Арсений. — Урал. Твой отец был здесь. Двадцать лет назад он стоял на этой земле и смотрел на эти же горы. Он видел то же, что видишь ты сейчас. Антон молча кивнул. Он думал об отце — о том, как Андрей ехал этой же дорогой, может быть, даже по этому же тракту, и смотрел на эти горы, и думал о том, что скрыто под ними. О «звёздном металле». О пророчестве манси. О сыне, который когда-нибудь повторит его путь. — Я здесь, папа, — прошепел он. — Я дошёл. Сергей, ехавший во втором экипаже, на одной из остановок подошёл к Арсению. Его лицо было серьёзным. — Преследователи исчезли, — сказал он. — Ещё вчера я видел их следы. А сегодня — ничего. Как сквозь землю провалились. — Что это значит? — спросил Антон. — Это значит, что они нашли укрытие и ждут подкрепления, — ответил Сергей. — Или что они знают короткую дорогу и обогнали нас. Так или иначе — мы должны быть готовы. Завтра мы входим в горы, и там каждый поворот может быть ловушкой. Арсений кивнул: — Усиль караулы на ночь. Все должны быть начеку. --- Последняя ночёвка перед горами. Лагерь разбили в лесу, у подножия предгорий. Деревья здесь были не такими, как в Петербурге, — высокими, тёмными, с густыми кронами, которые почти не пропускали лунный свет. Ели и пихты стояли стеной, и воздух пах хвоей и чем-то терпким, незнакомым. Антон впервые за долгое время почувствовал настоящий холод — здесь, ближе к горам, августовские ночи были совсем не такими, как в столице. Он плотнее закутался в плед, но всё равно поёживался. Ужинали у костра — все вместе. Сергей рассказывал о своих походах, Позов вставлял сухие замечания, Антон смеялся, Арсений сидел рядом и молча улыбался. Но напряжение висело в воздухе — все знали, что завтра всё изменится. Завтра они войдут в горы. После ужина они разошлись по палаткам. Антон и Арсений остались вдвоём. Палатка была тесной, но уютной — Сергей расстарался и нашёл для них самую большую. Полог был неплотно задёрнут, и в щель были видны звёзды. Крупные, яркие — совсем не такие, как в Петербурге. Здесь, в горах, они казались ближе. Антон прижался к Арсению, чувствуя тепло его тела. — О чём ты думаешь? — спросил Арсений, гладя его по волосам. — О звёздах. Отец показывал их мне. Теперь я смотрю на них и думаю о нём. Он где-то там, смотрит на нас. — Смотрит, — Арсений поцеловал его в макушку. — И гордится. Ты прошёл весь путь, который он для тебя оставил. Ты нашёл ключи, карты, письма. Ты узнал правду. И ты здесь — у подножия гор, которые он видел двадцать лет назад. Ты справился. — Мы справились, — поправил Антон. — Да. Мы. Вместе. Антон поднял голову и заглянул ему в глаза. — Сюша... я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Под звёздами. Может быть, это наша последняя спокойная ночь перед горами. Я не знаю, что нас ждёт завтра. Но сегодня... сегодня я хочу быть с тобой. По-настоящему. Арсений смотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую видел только Антон. — Иди сюда, мой хороший. Близость была медленной и нежной. Без спешки — они никуда не торопились. Завтра их ждали горы, и неизвестность, и, возможно, опасность. Но сейчас, в тесной палатке, под светом звёзд, они были только вдвоём. Арсений раздевал Антона медленно — пуговицу за пуговицей, поцелуй за поцелуем. Его губы скользили по шее Антона, по ключицам, по груди, и Антон стонал — тихо, приглушённо, закусывая губу, чтобы не разбудить лагерь. Его пальцы скользили по плечам Арсения, по шраму на боку, по тёмным родинкам, которые он знал наизусть. Они не говорили много — только шёпот, только тихие стоны, только слова любви, произнесённые одними губами. — Моё сокровище, — шептал Арсений, входя в него медленно, плавно, давая привыкнуть. — Мой нежный цветочек... ты чувствуешь, как звёзды смотрят на нас? — Я чувствую только тебя... — Антон выгнулся навстречу, и его пальцы впились в плечи Арсения, оставляя следы. — Сюша... мой Сюша... да... ещё... — Мой сладкий... — Арсений двигался глубоко, но без грубости, и каждый толчок был наполнен любовью. — Ты принимаешь меня так хорошо... ты создан для меня... каждое твоё движение, каждый вздох... Антон стонал — не сдерживаясь, уже забыв о том, что их могут услышать. Он обнимал Арсения, гладил его по спине, по плечам, и его тело двигалось навстречу каждому толчку. Оргазм накрыл его волной — тёплой, всепоглощающей, — и он вскрикнул, выгибаясь дугой. Арсений кончил следом, глубоко внутри, и его узел раздулся, запирая их вместе. — Мой нежный цветочек, — прошептал он, гладя живот Антона. — Ты в порядке? — Да, — Антон улыбнулся, не открывая глаз. — Больше чем в порядке. Я счастлив. --- Павел и Алексей были в ночном карауле. Они обходили лагерь по периметру — медленно, молча, проверяя посты. Маршрут пролегал мимо палатки Арсения и Антона. Они не специально — так был расположен лагерь. Первым услышал Алексей. Он шёл ближе к палатке и вдруг замедлил шаг. Из-под неплотно задёрнутого полога доносились звуки. Тихие, прерывистые. Шёпот. Дыхание. Влажные звуки поцелуев. — ...Сюша... мой Сюша... да... ещё... пожалуйста... — Моё сокровище... мой сладкий... ты принимаешь меня так хорошо... Алексей замер. Его лицо, обычно насмешливое, стало серьёзным. Он слушал. Не мог не слушать. Эти звуки — интимные, не предназначенные для чужих ушей, — завораживали его. Антон, которого он привык видеть скромным и набожным, сейчас шептал такие слова, от которых у Алексея пересыхало во рту. «Сюша» — нежное, детское прозвище, которое мог придумать только тот, кто любит по-настоящему. «Ещё» — слово, полное страсти. И стоны — тихие, прерывистые, полные наслаждения. Алексей стоял, не в силах пошевелиться. Он знал многих омег. Он спал со многими. Но эти звуки — они были другими. В них была не просто страсть. В них была любовь. И это завораживало сильнее, чем что-либо ещё. Павел шёл чуть поодаль и слышал меньше. Вернее — он слышал только конец. Внезапный, более громкий вскрик Антона — высокий, сорванный, полный... чего? Павел не мог понять. В его голове этот звук прозвучал как боль. Потому что следом раздался низкий, гортанный рык Арсения — почти звериный, — а потом тишина. Только тяжёлое дыхание двоих. Павел замер. Его лицо побледнело. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Алексей тронул его за плечо и увлёк дальше, в темноту, подальше от палатки. Они отошли на несколько десятков шагов, туда, где их точно не могли услышать, и остановились под высокой елью. — Ты слышал? — прошептал Алексей. — Да, — голос Павла был глухим, сдавленным. — Он кричал. Как тогда, в карете. Я же говорил. Князь... он... — Может быть, ты прав, — Алексей говорил осторожно, тщательно подбирая слова. — Может быть, ему больно. Может быть, князь не так нежен с ним, как кажется. Он не сказал Павлу, что слышал другое: шёпот «Сюша», просьбы «ещё», стоны, похожие на наслаждение, а не на боль. Он не разрушал иллюзию Павла. Потому что это было ему выгодно — пусть Звягин думает, что Антон страдает. А сам Алексей теперь знал правду. И она ему нравилась. Антон — не ледяная икона. Антон — живой, страстный, земной. Его чистый образ на людях — не маска, нет. Просто одна сторона. А есть другая — та, о которой знает только Арсений. И теперь — Алексей. — Я не могу, — сказал Павел сдавленно. — Не могу слышать это. Он такой чистый. Такой... а князь с ним — как с вещью. Как с... — он осёкся, не в силах произнести. — Тише, — перебил Алексей. — Ты ничего не можешь сделать. Он — муж. Муж имеет право. А мы — гвардейцы. Мы здесь не для того, чтобы вмешиваться в супружеские дела. — Я знаю, — Павел посмотрел на него, и в его серых глазах была мука. — Но я не могу забыть этот крик. Он до сих пор у меня в голове. Как заноза. Как тогда, в карете. Я думал, это закончится. Я думал, я смогу забыть. Но нет. Это повторяется снова и снова. Алексей помолчал. Потом сказал — тихо, почти про себя, глядя в темноту: — У меня тоже. Они разошлись — каждый в свою сторону, в темноту. Павел уносил с собой укрепившуюся иллюзию о «страдающем ангеле» и глухую, жгучую ненависть к Арсению. Алексей — новое, острое знание, которое он будет хранить как сокровище. И оба — звуки, которые теперь будут преследовать их ещё долго. --- Утро встретило их холодом и тишиной. Горы стояли перед ними — огромные, величественные, покрытые лесом до самых вершин. Узкая дорога уходила вверх, теряясь среди тёмных елей, и где-то там, за этими лесами, ждала тайна, ради которой они проделали этот долгий путь. Антон стоял у экипажа и смотрел на них, чувствуя, как сердце бьётся чаще. За этими горами — месторождение. За этими горами — люди, которые ждали его двадцать лет. За этими горами — правда, которую его отец хранил ценой своей жизни. Арсений подошёл и встал рядом. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который появлялся всегда, когда он принимал решение. — Готов? — Готов. Сергей собрал всех — гвардейцев, Позова, — и коротко обрисовал ситуацию. Преследователи исчезли. Возможно, они ждут впереди. Возможно, их больше, чем они думают. Все должны быть начеку. Никаких остановок без необходимости. Никаких разговоров с незнакомцами. Оружие держать наготове. Антон заметил, как во время речи Сергея Павел смотрел на Арсения — взглядом тяжёлым, почти враждебным. Арсений тоже это заметил, но ничего не сказал. Только его челюсть сжалась. Алексей, напротив, улыбнулся Антону — открыто, обаятельно, как ни в чём не бывало. Антон кивнул ему в ответ, не заметив подтекста. — По коням, — скомандовал Арсений. — Мы входим в горы. Экипажи тронулись. Дорога пошла вверх, петляя между скал и елей. Воздух становился всё холоднее и чище, и Антон, выглянув в окно, увидел, как первые лучи солнца осветили вершины — розовым, золотым, нежным светом. Они входили в Урал. И впереди их ждало всё — тайна, опасность, судьба. --- Конец главы 57