Ландыш под снегом

«Сентябрь 184... года. Дорога на Петербург — дом на Мойке — Зимний дворец.» --- Дорога домой всегда длиннее, чем дорога на войну. Арсений знал это по опыту — по двум кампаниям, по бессонным ночам в седле, когда тело требовало отдыха, а разум прокручивал каждый бой, каждое решение, каждую ошибку. Но сейчас всё было иначе. Сейчас он ехал не один. Карета мягко покачивалась на ухабах — осенние дожди размыли тракт, и колёса то и дело проваливались в рытвины, заставляя кузов крениться, а пассажиров — хвататься за кожаные петли на стенках. За окном проплывали мокрые поля, перелески, деревеньки с серыми крышами, над которыми вились дымки — тонкие, сизые, почти прозрачные в сыром воздухе. Небо висело низкое, набухшее, тяжёлое, как промокшая вата, но дождя не было — только запах сырой земли и прелых листьев просачивался сквозь щели в раме, смешиваясь с запахом кожи от сидений и чуть горьковатым ароматом сушёных трав, которые Позов разложил по углам кареты — от моли, от сырости, от всего на свете. В карете их было трое. Антон дремал, привалившись к плечу Арсения. Его дыхание было тёплым и ровным, русые кудри — спутанные после долгой дороги, выбившиеся из ленты — щекотали щёку Арсения, и он не двигался. Боялся потревожить. За эти недели он привык к этому весу на своём плече — тёплому, живому, доверчивому. Антон засыпал, только когда чувствовал его рядом, и Арсений не хотел — нет, не мог — отказать ему в этом маленьком покое. В этом крошечном островке тишины посреди всего, что с ними случилось. Сергей сидел напротив, вытянув ноги и откинувшись на спинку сиденья. Плечо его было перевязано — Позов менял повязку каждое утро, и каждый раз Сергей морщился, но терпел. Антон лично настоял, чтобы Сергей ехал в карете, а не трясся на козлах или в седле. Сергей пытался спорить — он, боевой офицер, не привык к такому, — но Антон посмотрел на него своими зелёными глазами, в которых не было ни капли стали, только чистая, неподдельная забота, и сказал: «Серёжа, ты ранен. Я сказал — в карету». И Сергей, который в жизни не отступал перед противником, сдался без боя. Теперь он сидел, закутанный в плащ, и смотрел в окно. Потом перевёл взгляд на Арсения. — Арс, — позвал он негромко, чтобы не разбудить Антона. — Как сам-то? Арсений чуть повернул голову. В полутьме кареты его глаза казались совсем тёмными, но Сергей слишком хорошо знал друга, чтобы не заметить: он устал. Не телом — душой. — Нормально, — ответил Арсений. — А ты? Плечо? — Чешется. Дима сказал — значит, заживает. — Сергей усмехнулся. — Ты бы слышал, как он меня сегодня гонял. «Сергей Борисович, если вы не будете менять повязку дважды в день, я лично привяжу вас к кровати». И ведь привяжет. Ты Диму знаешь. — Знаю, — уголок губ Арсения дёрнулся. — Поэтому и не спорю с ним. И ты не спорь. — Да я и не спорю. — Сергей помолчал. Потом наклонился чуть вперёд, и его голос стал тише, серьёзнее. — Арс, я вижу, что ты ночами не спишь. Я, знаешь ли, тоже не сплю — плечо ноет, да и вообще... Расскажешь? Или сам с собой варишься? Арсений перевёл взгляд на Антона. Тот спал, чуть нахмурив брови — как будто даже во сне о чём-то беспокоился. Пальцы его сжимали край арсеньевского сюртука. — Никаких доказательств, — сказал он наконец. — Главарь — яд. Остальные — кто не сбежал — то же самое. Ни знаков различия, ни бумаг, ни имён. Только мёртвые тела в масках. Я знаю, что за этим стоят Оболенские. Знаю — и ничего не могу сделать. — Пока не можешь, — поправил Сергей. — Но сможешь. Тётушка твоя — она же не просто так тебя к себе зовёт. Учиться будешь. Вникать. — Буду, — Арсений кивнул. — Но дело не во мне. — Он перевёл взгляд на спящего Антона, и его голос дрогнул — почти незаметно, но Сергей услышал. — Дело в нём. В моём цветочке. Они были готовы убить его. Алексей поймал пулю, закрывая его собой. Если бы не он... Он осёкся. Сергей увидел, как побелели костяшки его пальцев — Арсений сжал кулак, но тут же расслабил, не желая тревожить Антона. — Мы защитим его, — сказал Сергей. — Ты, я, Дима, гвардия, тётушка твоя — мы все. Никто к нему не подберётся. А Оболенских ты прищучишь. Не сейчас — так через год. Но прищучишь. Арсений ничего не ответил. Только сжал губы и смотрел, как за окном проплывает бесконечная серая равнина. Сергей не стал продолжать. Он знал друга много лет и понимал: когда Арсений замолкает — это не безразличие. Это работа мысли. Тяжёлая, глубокая, как вода в колодце. --- В следующей карете — той, что ехала позади, — везли раненых. Алексей лежал на носилках, застеленных медвежьей полостью, и смотрел в потолок. Он был бледен, под глазами залегли тени, но взгляд оставался ясным. Позов сидел рядом с ним, время от времени проверяя пульс — сухие тёплые пальцы ложились на запястье, замирали на несколько секунд, отпускали. — Как плечо? — спросил Позов, хотя знал ответ. — Жить буду, — Алексей попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Вы говорили, шрам останется. — Останется, — подтвердил Позов. — Но вам идёт. Будете рассказывать дамам, что спасали наследника престола. Алексей помолчал. Его улыбка медленно угасла. — Я спасал не наследника, — сказал он тихо. — Я спасал Антона. Позов поправил очки — привычный жест, за которым он прятал что угодно: удивление, задумчивость, неловкость. За те три недели, что они провели на Урале, он наблюдал — внимательно, как учёный, — за тремя гвардейцами, приставленными к экспедиции. В его голове, привыкшей раскладывать всё по полочкам, давно сложилась классификация. Алексей — ловелас и дуэлянт, циник, щёголь, человек, который привык брать от жизни всё. Но пуля, которую он поймал, изменила его. Теперь в его глазах, когда он смотрел на Антона, не было азарта. Было что-то другое — растерянность, смешанная с благоговением. Как будто он впервые увидел что-то настоящее и не знал, что с этим делать. Ефим — молчаливый, основательный, надёжный. Сын кузнеца, который знал Антона с детства и любил его той тихой, безнадёжной любовью, которая не требует взаимности. Этот был безопасен. Он любил Антона, как любят звёзды, — издалека, не надеясь дотянуться. А вот Павел... Позов перевёл взгляд на всадника за окном кареты. Павел Звягин ехал верхом, прямой как струна, в своей неизменной выправке. Его лицо было маской — безупречной, непроницаемой. Но Позов видел. Он привык видеть то, что другие пропускают: крошечные трещинки в фасаде, едва заметные движения души. Павел был напряжён. Его плечи были слишком прямыми, а взгляд — слишком часто обращённым к первой карете. Туда, где ехал Антон. Дмитрий Тимурович Позов был человеком науки. Он не верил в предчувствия, не доверял интуиции и требовал доказательств. Но у него был опыт — двадцать лет врачебной практики и десять лет воспитания Антона Шастуна в Отрадном. Он видел, как на Антона смотрели. Даже тогда, когда Антон угасал, когда его руки были ледяными, а тело казалось бесплотным — всё равно находились юноши, которые вздыхали по нему. Антон просто не замечал этого. Он вообще многого не замечал — слишком погружённый в свои книги, молитвы и ожидание суженого. Но Позов замечал. Он знал этот взгляд. Взгляд человека, который хочет обладать. И сейчас этот взгляд был у Павла Звягина. Позов не знал, что именно видел и слышал Павел. Он не знал о стонах в карете, о сцене у палатки. Но он видел результат: что-то произошло на Урале. Что-то, что сломало рыцарский образ в голове этого мальчика и оставило взамен голод. Не нежность. Именно голод. — Дмитрий Тимурович, — позвал Алексей, отвлекая его от размышлений. — О чём вы задумались? — О том, — сухо ответил Позов, — что вам пора спать, а не задавать вопросы. — Вы всегда так говорите, когда не хотите отвечать. — Значит, я последователен. Спите. Алексей вздохнул, но спорить не стал. Через несколько минут его дыхание стало ровным. Позов снял очки, протёр их платком и снова водрузил на нос. Потом бросил ещё один взгляд в окно. Павел всё так же ехал рядом с каретой. Прямой. Неподвижный. Слишком спокойный. «Надо будет поговорить с Арсением Сергеевичем, — подумал Позов. — Этот мальчик опасен. Не потому, что он плохой. А потому, что он слишком хороший. И влюблённый». --- Дом на Мойке встретил их тишиной. Был тот час, когда осеннее солнце уже клонится к закату, но ещё не темнеет — золотой, прозрачный, чуть холодноватый свет заливал фасад, окна, мокрую брусчатку, лужи на мостовой, в которых отражались голые ветви деревьев. Воздух был по-осеннему свеж, пах прелой листвой и дымом — где-то топили камины. Антон проснулся не резко, а медленно, как выплывают из глубины на поверхность. Сначала дрогнули ресницы, потом губы — он почувствовал, что карета остановилась, но ещё не понял, где они. Арсений смотрел, как он просыпается, и что-то в груди теплело — простой, тёплый свет от мысли, что можно вот так смотреть, и никто не отнимет. — Приехали? — голос Антона был сонным, тихим, чуть хриплым. — Приехали, — Арсений наклонился и поцеловал его в висок. — Дома, мой маленький. Мы дома. Сергей, кряхтя, выбрался из кареты первым — плечо давало о себе знать, но он только поморщился и отмахнулся от протянутой руки кучера. Позов тем временем распоряжался насчёт Алексея. — В военный госпиталь на Литейном, — говорил он Ефиму, который держал лошадей. — Передайте дежурному врачу: пулевое ранение плеча, навылет, заживает без осложнений, необходима смена повязок дважды в день и покой. Я заеду завтра — проверю. Ефим молча кивнул. Алексей, лёжа в карете на носилках, слабо усмехнулся: — Дмитрий Тимурович, вы меня списываете с рук? — Я передаю вас в руки военных врачей, — сухо ответил Позов. — Как и положено гвардейцу Её Величества. Вы ранены при исполнении — вам место в госпитале. А мне — возможность навещать вас и проверять, выполняете ли вы предписания. — Будет скучно без ваших нравоучений. — Ничего, — Позов поправил очки, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на теплоту. — Я завтра же приеду и устрою вам нравоучение. В полном объёме. Павел спешился и подошёл к карете. Его лицо было спокойным, но Позов заметил, как он скользнул взглядом по окнам дома — раз, другой. — Я возвращаюсь в казармы, — сказал он ровным голосом. — Если потребуется усиление охраны... — Пока не требуется, — ответил Арсений, выходя из кареты и подавая руку Антону. — Отдыхай, Звягин. Вы все заслужили отдых. Павел коротко поклонился. Ещё один взгляд — быстрый, почти неуловимый — в сторону Антона. И он вскочил в седло. Через несколько минут обе кареты — та, что увозила Алексея в госпиталь, и та, что отправилась в казармы с Павлом и Ефимом, — скрылись за поворотом. У дома остались только свои: Арсений, Антон, Сергей и Позов. — Ну что, Серёжа, — сказал Арсений, хлопнув друга по здоровому плечу. — Добро пожаловать в лазарет имени Дмитрия Тимуровича. — Я думал, это дом Поповых, — проворчал Сергей, но глаза его смеялись. — Одно другому не мешает, — отрезал Позов. — Идёмте, Сергей Борисович. Я осмотрю ваше плечо, пока вы не начали геройствовать и не разошлись швы. — Антон, — Сергей обернулся к нему, — скажи ему, что я в порядке. — Ты в порядке, — послушно сказал Антон. — Но Диму лучше слушаться. Он почему-то всегда прав. — Вот именно, — Позов уже поднимался на крыльцо. — Идёмте. Сергей вздохнул, бросил на Арсения страдальческий взгляд — «и вот с этим человеком я буду жить под одной крышей» — и поплёлся за Позовым. --- Дверь распахнулась раньше, чем Арсений успел взяться за ручку. Маша вылетела на крыльцо, забыв накинуть платок, — и в этом была вся Маша. Молоденькая горничная с круглым румяным лицом, вечно выбивающейся из-под чепца русой прядью и глазами, которые всегда выдавали всё, что она чувствовала. Сейчас эти глаза были полны слёз. — Антон Андреевич! Ваше Сиятельство! — она всплеснула руками, и голос её сорвался. — Живые! Господи, живые! Слава тебе, Господи! Антон шагнул к ней — неловко, по-деревенски, без всякой барской выправки — и просто обнял. Маша на мгновение замерла, а потом всхлипнула и уткнулась лицом в его плечо. — Ну что ты, Маш, ну что ты, — Антон гладил её по спине, и его голос был мягким, успокаивающим. — Всё хорошо. Мы вернулись. Целые. Почти. — Я молилась каждый день, — всхлипывала Маша, утирая глаза фартуком. — И свечку ставила в церкви. Григорий Петрович говорил — не реви, Маша, барин не велел сырость разводить, — а я всё равно... — Правильно делала, что ревела, — сказал Антон серьёзно. — За нас нужно было плакать. А теперь — улыбаться. Он улыбнулся сам — устало, но светло, той самой улыбкой, которая действовала на людей безотказно. И Маша, глядя на него, тоже улыбнулась — мокрая, заплаканная, но уже не убитая горем, а счастливая. Григорий стоял в дверях — сухой, подтянутый, с седеющими висками и идеально прямым пробором. Его лицо, как всегда, было бесстрастным — дворецкий не имеет права на эмоции при господах. Но когда Арсений встретился с ним взглядом, Григорий часто заморгал. Один раз. Другой. Третий. — Ваше Сиятельство, Антон Андреевич, — произнёс он ровным, хорошо поставленным голосом. — Дом готов. Комнаты проветрены, камины растоплены. Для Сергея Борисовича приготовлена гостевая спальня рядом с комнатой Дмитрия Тимуровича. Ужин будет подан через час. — Спасибо, Григорий, — Арсений чуть заметно кивнул. — Всё верно. — Будет исполнено. Антон уже шёл по дому. Он не торопился — не бежал, не метался из комнаты в комнату. Он шёл так, как ходят по дому, по которому скучали долгими неделями. Его пальцы касались всего: перил лестницы — тёплого, отполированного до блеска дерева; дверного косяка в гостиную — там была крошечная зазубрина, оставленная ещё при прошлых хозяевах; спинки стула в малой столовой; тяжёлых складок штор. Он заглянул в малую столовую — и улыбнулся, потому что солнечный луч, как всегда в это время, падал на скатерть, рисуя на льне золотой прямоугольник. Прошёл в гостиную — и остановился. Здесь всё было как прежде. Кресла у камина, фортепиано, книжные полки. На столике — вазочка с поздними астрами. Маша знала, что ландыши без Антона завянут, и нашла замену. Астры стояли пушистые, лиловые, чуть растрёпанные — как раз такие, какие нравились Антону в деревенских букетах. Он стоял посреди комнаты, закрыв глаза, и вдыхал. Пахло домом. Воском от свечей, деревом от мебели, чуть-чуть корицей с кухни — Григорий, должно быть, распорядился испечь пирог. И ещё — Арсением. Его запах был повсюду: впитался в обивку кресел, в занавески, в подушки на диване, в сам воздух. Морозный табак и горячее железо, а под ними — что-то тёплое, живое, чему Антон не знал названия. Он просто знал: это — Сюша. Арсений подошёл сзади. Антон услышал его шаги — тяжёлые, уверенные, — но не обернулся. И тогда Арсений просто обнял его, положил подбородок на макушку, и его руки сошлись на животе Антона, сцепляя их вместе. — Мой цветочек, — сказал он тихо. — Ты как? — Я дома, — голос Антона прозвучал глухо, но спокойно. — По-настоящему дома. После Отрадного, когда я уехал в Петербург, я думал, что никогда больше так не почувствую. Что всегда будет немного чужое. А здесь... Он накрыл руки Арсения своими — тонкие пальцы легли поверх крупных, с выступающими венами. — Здесь я тоже дома. С тобой. Везде, где ты. Арсений не ответил. Не смог. В горле стоял ком, и он просто прижал Антона крепче, уткнувшись лицом в его кудри. Пахнущие дымом дороги, пылью, чужими ветрами — но всё равно его, родной запах. В дверях возник Позов — уже без саквояжа, но всё в том же дорожном сюртуке. — Сергей Борисович размещён, — доложил он, поправляя очки. — Плечо я осмотрел, повязку сменил. Заживает хорошо, но ему нужен покой. Я сказал — минимум неделя без верховой езды. Он сказал — максимум три дня. Сошлись на пяти. — Это называется дипломатия, — заметил Арсений. — Это называется «я знаю Сергея Борисовича». — Позов помолчал, его взгляд скользнул по Антону — убедился, что воспитанник в порядке, — и вернулся к Арсению. — Арсений Сергеевич, можно вас на два слова? Позже. Когда устроитесь. — Что-то срочное? — Не срочное. Но, полагаю, важное. Арсений кивнул. Позов ещё раз поправил очки — привычный жест, означавший, что тема закрыта до поры, — и ушёл к себе. Антон проводил его взглядом. — Дима чем-то обеспокоен, — заметил он. — Ты заметил? — Заметил, — сказал Арсений. — Поговорю с ним вечером. — Только... — Антон взял его за руку. — Не дави на него, хорошо? Он не любит, когда давят. Арсений посмотрел на него и невольно улыбнулся. — Ты сейчас защищал Позова от меня? — Я просто знаю, что он скажет тебе то, что считает нужным, тогда, когда посчитает нужным. Он такой. — Я уже понял, — Арсений сжал его пальцы. — Привыкаю. --- Вечером, когда дом затих и слуги разошлись, они остались вдвоём. Ужин в малой столовой прошёл почти без слов — но это была не та тишина, что наступает после ссоры. Это была тишина двух людей, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Григорий подал запечённую телятину с картофельным пюре, свежий хлеб, сыр, фрукты и бутылку красного вина — то, что любил Антон. Арсений ел мало, просто смотрел, как Антон, раскрасневшись от домашнего тепла и сытной еды, уплетает мясо и хвалит пирог с яблоками, который Маша испекла специально к их возвращению. — Мой цветочек, — сказал Арсений, когда тарелки опустели. — Ты сегодня спал в карете, а теперь ешь за троих. Это точно мой Антон, а не подкидыш? — Твой Антон был бы рад, если бы ты тоже ел, — парировал Антон. — А то сидишь, как сыч, и смотришь. Что, невкусно? — Вкусно. Просто я смотрю на тебя — и наедаюсь. Антон фыркнул, но щёки его порозовели ещё больше. --- После ужина Арсений поднялся в кабинет — Позов ждал его там. Дмитрий Тимурович стоял у книжного шкафа, перебирая корешки, но Арсений видел: он не читает названий. Просто держит руки занятыми. — Я не отниму у вас много времени, Арсений Сергеевич, — начал он, не оборачиваясь. — Вы устали. Я устал. Но есть вещь, которую я должен сказать сейчас, пока не началась новая неделя и новые заботы. — Я слушаю, Дмитрий Тимурович. Позов обернулся, поправил очки и посмотрел на Арсения прямо — тем самым взглядом, от которого становилось немного не по себе. Взглядом врача, который сообщает диагноз. — Вы обратили внимание на Павла Звягина? После Урала? Арсений хмыкнул, и в этом хмыканье не было тревоги — только лёгкая, почти снисходительная усмешка. — Звягин — юнец, начитавшийся рыцарских романов. Он смотрит на Антона так, как смотрят на прекрасных дам в балладах. Я видел это ещё до экспедиции. Ничего опасного. — Вы уверены? — Позов снял очки и начал протирать их платком — медленно, методично. — Я не знаю точно, что именно произошло с ним на Урале. У меня нет доказательств. Вы знаете, я не люблю голословных обвинений. Но у меня есть опыт. Двадцать лет практики и десять лет воспитания Антона в Отрадном. Я видел, как на него смотрят. Я видел влюблённых юношей, которые вздыхали по нему, даже когда его тело угасало и он сам не замечал ничего вокруг. И я знаю этот взгляд, Арсений Сергеевич. Не рыцарский. Другой. Так смотрят не на даму из баллады. Так смотрят на то, чем хотят обладать. Позов водрузил очки на нос. — За эти три недели Звягин изменился. Он стал тише. Напряжённее. И его взгляд на Антона — это больше не юношеское обожание. Что-то сломалось в нём там, на перевале. Я не знаю, что именно, но результат мне не нравится. Арсений прошёл к окну, посмотрел на тёмный сад. Его отражение в стекле было неподвижным. — Вы думаете, он опасен? — спросил он уже другим тоном — без усмешки. — Я думаю, что он хороший человек, — ответил Позов. — И именно это меня пугает. Плохой человек действует из корысти — это предсказуемо. Хороший человек, который убедил себя, что он прав, — непредсказуем. Он может натворить дел, искренне веря, что спасает. Арсений молчал. Его пальцы медленно сжались в кулак и так же медленно разжались. — Он смотрит, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Я видел. И Алексей смотрит. И Ефим. Я не слепой, Дмитрий Тимурович. — Я знаю, что вы не слепой. Но вы смотрели на них как на соперников. А я прошу вас посмотреть на Звягина как на потенциальную угрозу. Не для вас — для Антона. Арсений повернулся. Его глаза были тёмными, но спокойными. — Я услышал вас. Но пока у меня нет причин отстранять его от службы. Он гвардеец Её Величества, он был в экспедиции, он сражался на перевале. Без доказательств я могу только наблюдать. — Этого я и прошу, — Позов кивнул. — Наблюдайте. И ещё... — он помолчал, — я не хочу, чтобы Антон знал. Пока. Он слишком доверяет людям. Если он узнает, что кто-то из гвардейцев испытывает к нему... небезразличные чувства, он начнёт винить себя. Вы же знаете его. — Знаю, — Арсений кивнул. — Антон ничего не узнает. — Вот и хорошо. — Позов направился к двери. — Спокойной ночи, Арсений Сергеевич. Простите, что не дал вам отдохнуть с дороги. — Дмитрий Тимурович. Позов обернулся. — Спасибо, — сказал Арсений. — За то, что сказали. И за то, что думаете о нём. Позов поправил очки, и в этом жесте мелькнуло что-то очень личное, очень тёплое. — Я думаю о нём десять лет, — сказал он. — И не собираюсь прекращать. Дверь закрылась. Арсений остался один в кабинете. Постоял минуту, глядя на догорающий камин. Усмешка исчезла. Теперь он думал. Не ревновал — анализировал. Позов редко ошибался в людях. И если Дмитрий Тимурович сказал «присмотрись» — значит, стоит присмотреться. Он поднялся наверх — туда, где его ждал Антон. --- В спальне горели две свечи на прикроватном столике. Камин был затоплен с вечера — осенняя прохлада уже давала о себе знать, и Маша, умница, позаботилась, чтобы господа не замёрзли. Огонь тихо потрескивал за решёткой, отбрасывая на стены тёплые, живые тени. Ландышей на столике не было — они не цвели осенью, — но Антон поставил туда маленький букет сушёной лаванды, найденный в бельевом шкафу. Запах был тонкий, успокаивающий. Антон стоял у окна, глядя в сад. За стеклом чернели мокрые ветви, блестела под луной лужа на дорожке, и где-то вдалеке, за оградой, горел фонарь — жёлтый, дрожащий, как свечной огонёк. Он обхватил себя руками за плечи — не от холода, просто жест, привычный с детства. Жест человека, который привык утешать себя сам. — Иди сюда, — позвал Арсений. Он уже лежал на кровати — в одной рубашке, поверх одеяла. Свечи рисовали на его лице мягкие тени: резче обозначили скулы, смягчили линию рта. Антон обернулся, и в полутьме его лицо показалось Арсению совсем юным, мальчишеским — таким, каким оно, наверное, было десять лет назад, когда он, десятилетний, остался один в Отрадном. Только глаза были другие — зелёные, светящиеся, но взрослые. Многое повидавшие. — Я скучал по этой комнате, — сказал Антон, подходя к кровати. — По этой кровати. По тому, как ты дышишь рядом. Там, на Урале, я иногда просыпался ночью и не сразу понимал, где я. И мне становилось страшно, пока я не слышал тебя. — Почему ты не говорил? — Потому что ты и так не спал. — Антон сел на край кровати. — Я же видел. Ты лежал и смотрел в темноту. Думал. Арсений помолчал. Потом протянул руку и коснулся его щеки — кончиками пальцев, невесомо. — Я думал о том, что у нас нет доказательств, — сказал он. — Что Оболенские снова вышли сухими из воды. Что главарь раскусил капсулу, и мы остались ни с чем. Я знаю, что это они — знаю, — но не могу доказать. И от этого... — он запнулся. — От этого я чувствую себя беспомощным. А я не могу быть беспомощным. Потому что если я беспомощен, я не могу защитить тебя. Антон лёг рядом. Неловко, боком, приподнявшись на локте. — Сюша, — сказал он, и это имя — его, личное — прозвучало тихо и твёрдо. — Ты защитил меня. Там, на перевале. Всех нас. Да, у нас нет доказательств. Но мы живы. Мы вернулись. И у нас есть земля, и уралит, и документы. И ещё у нас есть завтра. И послезавтра. И мы найдём способ. Арсений смотрел на него. В свечном свете глаза Антона были изумрудными, глубокими, и в них светилась такая непоколебимая вера — в него, в Арсения, — что у него перехватило дыхание. — Ты правда веришь в это? — спросил он хрипло. — Я верю в тебя. — Антон наклонился и поцеловал его — в уголок губ. — Ты же мой альфа. Мой Сюша. Ты справишься. — Мой хороший... — выдохнул Арсений. — А теперь обними меня, — велел Антон тоном, не допускающим возражений, — и дай мне заснуть. Я устал. И ты устал. Всё остальное — завтра. Арсений притянул его к себе — крепко, обеими руками, как притягивают самое дорогое, единственное, что нельзя потерять. Антон уткнулся лицом в его грудь, вдохнул родной запах, и его тело, напряжённое долгой дорогой, наконец расслабилось. — Мой хороший, — прошептал Арсений, гладя его по спине. — Мой родной. Ты здесь. Ты со мной. И никому тебя не отдам. Антон не ответил — он уже засыпал, проваливался в сон, тёплый и глубокий, как вода в летнем пруду. Арсений лежал без сна ещё долго. Его пальцы перебирали русые кудри, касались затылка, шеи — легко, успокаивающе. Он убеждал себя: его ангел здесь. Его Антон. И пока они вместе, никто не посмеет причинить ему вред. Он будет защищать его. Любой ценой. Свечи догорели, и комната погрузилась в темноту, озаряемую только тлеющими углями в камине. Арсений закрыл глаза. Завтра — приём у Елизаветы. Завтра — первый день его новой жизни. Но сейчас — тишина. Сейчас — Антон в его руках. И этого достаточно. --- Павел Звягин стоял у окна в казарме и смотрел на закат. Его сослуживцы ещё не вернулись из увольнительной — в комнате было тихо, пусто, только ветер гулял по коридорам, да где-то внизу перекликались часовые. Он опёрся лбом о холодное стекло. За окном догорал день — красный, золотой, с длинными тенями и той особенной осенней прозрачностью, когда каждый лист на дереве виден до мельчайших прожилок. Он думал об Антоне. Не о том образе, который он выдумал себе когда-то, — образе хрупкого ангела, жертвы, томящейся в плену у жестокого альфы. Нет. О том Антоне, которого он видел на Урале. Кто пел у костра над могилами погибших, и голос его не дрожал, хотя слёзы текли по щекам. Кто бросился под пули, чтобы спасти раненого. Кто ночью, в палатке... Павел зажмурился. Он видел это. Видел их. И что-то сломалось у него внутри — с хрустом, как ломается сухая ветка. Антон не был жертвой. Он никогда не был жертвой. Он был сильным — сильнее самого Павла, сильнее Алексея, может быть, даже сильнее Арсения в чём-то, что нельзя измерить саблей. И он любил Арсения. Не из долга, не из покорности — любил. Павел сглотнул. Он знал это. Знал — и всё равно не мог перестать думать о нём. О его улыбке. О его голосе. О том, как он сказал: «Я рад вас видеть, Павел», — и у Павла на мгновение перехватило дыхание. Где-то в глубине души он понимал: эта дорога ведёт в никуда. В пропасть. Но остановиться уже не мог. — Звягин! — окликнули его снизу. — Ужин! — Иду, — ответил он, не оборачиваясь. И ещё минуту стоял, глядя, как последний луч солнца гаснет за крышами Петербурга. --- Конец 61 главы.