Ландыш под снегом

«Сентябрь 184... года. Дом на Мойке — особняк графа Шереметева — Зимний дворец.» --- Это случилось в четверг, в Малиновой гостиной. День клонился к вечеру, и косые лучи сентябрьского солнца падали сквозь высокие окна, рисуя на паркете золотые дорожки. В камине тихо потрескивали дрова, пахло жасмином и сдобой — Елизавета только что отпустила слуг, подавших чай, и теперь сидела в своём любимом кресле, выпрямив спину, но расслабленно, по-домашнему. Напротив неё стоял Павел Звягин. Он был при полном параде — только что сменился с караула, но вместо отдыха явился по вызову императрицы. Высокий, статный, с той безупречной выправкой, которая всегда выделяла его среди прочих гвардейцев. Русые волосы были стянуты в аккуратный хвост на затылке — без пудры, без модных завитков, просто и строго. На левой руке тускло блестел фамильный перстень — единственное украшение, которое он носил. Елизавета смотрела на него с тем особым выражением, которое появлялось у неё, когда она была довольна человеком. — У меня есть поручение, Звягин, — сказала она, беря с блюдца чашку. — Деликатное. Но я думаю, ты справишься. — Я служу Вашему Величеству, — ответил он ровно. — Речь об Антоне Андреевиче. — Елизавета сделала глоток, не сводя с него глаз. — Пока Арсюша грызёт гранит науки, наш мальчик не должен сидеть взаперти. Он слишком юн, слишком талантлив, чтобы прятаться от мира. Его приглашают в свет — музыкальные салоны, церковные службы, благотворительные собрания. Я хочу, чтобы он выходил. Дышал. Жил. Павел слушал, не двигаясь. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, как на параде. Серые глаза с холодным отливом смотрели прямо на императрицу — ни тени личной заинтересованности. Но внутри что-то дрогнуло — горячее, острое. Имя Антона, произнесённое здесь, в этой комнате, в этом контексте, было как удар колокола. — Но после всего, что случилось на Урале, — продолжала Елизавета, и её голос стал жёстче, — я не могу отпускать его одного. Арсений занят. Выделять целый отряд — значит нервировать мальчика. Нужен один человек. Надёжный, преданный, деликатный. Тот, кто сумеет быть рядом, не мешая. Она поставила чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул. — Я думала о тебе, Звягин. Ты был с ними на Урале. Ты знаешь Антона. Ты хорошо себя зарекомендовал — я помню все твои рапорты, всю твою службу. Ты из тех людей, на кого можно положиться. Павел чуть склонил голову — ни тени торжества, ни намёка на личную заинтересованность. Только почтительная готовность. Желваки на скулах даже не дрогнули. — Это большая ответственность, Ваше Величество. Но я справлюсь. — Я знаю, что справишься. — Елизавета чуть улыбнулась. — Поэтому и позвала тебя. С завтрашнего дня, когда Антон Андреевич выезжает в свет — ты его сопровождаешь. Отвечаешь за него головой. И, Звягин... — она помедлила, — я не хочу, чтобы он знал, что это приказ. Пусть думает, что это просто дружеское участие. Ему не нужно чувствовать себя под охраной. — Я понимаю, Ваше Величество. Будет исполнено. — Ступай. Завтра в десять Антон Андреевич будет готов. Поедете в особняк графа Шереметева — там музыкальный салон. Будь рядом. Павел коротко поклонился и вышел — чеканным гвардейским шагом, спина прямая, подбородок вздёрнут. Только в коридоре, когда дверь закрылась за спиной и рядом не было ни души, он позволил себе выдохнуть. Сердце колотилось — сильно, часто, почти болезненно. «Она выбрала меня. Я буду рядом с ним». Он не просил. Не напрашивался. Знал: Елизавета сама придёт к этому решению. Он слишком долго и слишком хорошо служил, чтобы она не заметила его преданности. Он был одним из её любимчиков — и теперь это играло ему на руку. Руку, которая тянулась к тому, что принадлежало другому. Павел сжал кулак — и разжал. Поправил мундир. И пошёл по коридору дальше, чеканя шаг. --- На следующее утро, ровно в десять, у дома на Мойке остановился императорский экипаж. Это был не простой выезд — Елизавета распорядилась подать одну из своих карет: лакированную, с золотым гербом на дверце, запряжённую парой серых в яблоках лошадей. Она хотела, чтобы Антон Андреевич появился в свете достойно — не как бедный родственник, а как член императорской семьи. И Павел, получив этот приказ, не мог не оценить иронии: он, гвардеец, будет сопровождать Антона в экипаже самой императрицы. Словно жених — невесту. Словно... Он оборвал эту мысль на полуслове. Маша первой заметила экипаж из окна гостиной. — Едут! — ахнула она, отдёргивая занавеску. — Антон Андреевич, за вами приехали! Ах, какая карета, точно императорская! И господин Звягин... Она высунулась из окна, рискуя вывалиться, и прижала руки к груди. Павел как раз выходил из экипажа — в парадной гвардейской форме, при сабле, в начищенных до блеска сапогах. Русые волосы были стянуты в аккуратный хвост на затылке, открывая правильные, строгие черты лица — прямой нос, чёткие скулы, твёрдый подбородок. На левой брови белел тонкий шрам — след давнего падения с лошади. Сентябрьское солнце блеснуло на фамильном перстне — единственном украшении, которое он носил. Он поднялся на крыльцо — прямой, собранный, безупречный, — и Маша, глядя на него, забыла, как дышать. — Боже, какой мужчина... — прошептала она. — Вылитый рыцарь... Григорий открыл дверь и впустил Павла в прихожую. — Антон Андреевич сейчас спустится, — доложил он ровным голосом. — Не желаете ли чаю? — Благодарю, я подожду. Павел остался стоять в прихожей — именно стоять, не садиться, не расслабляться. Он был на службе. Он ждал. Солнце падало сквозь витраж над входной дверью и рисовало на полу цветные пятна — синие, красные, зелёные. Пахло воском и чуть-чуть — ландышем. Запах Антона. Он был здесь, в этом доме, повсюду. А потом на лестнице послышались шаги. Павел поднял голову — и замер. Его серые глаза расширились, потом потемнели, как грозовое небо. Желваки на скулах напряглись. Он смотрел — и не мог отвести взгляд. Антон спускался по ступеням, и это было похоже на явление. Он был одет в новый костюм, который Арсений заказал для него у лучшего портного Петербурга. Бордовый, как тёмное вино, сюртук плотно облегал его тонкую талию и распахивался на груди, открывая белоснежную рубашку с кружевным жабо. По бортам и манжетам шла вышивка — серебряная нить, растительный орнамент, ландыши и какие-то фантастические цветы, которых не существовало в природе. Брюки были тёмно-серыми, а на ногах — лакированные туфли с серебряными пряжками. Но не костюм поразил Павла. Не вышивка. Не серебро. Антон был прекрасен — и грешен одновременно. В этом бордовом, облегающем, подчёркивающем каждую линию его тела, он казался не ангелом с иконы, а существом иного порядка — искушающим, манящим, опасным. Слишком тонкая талия. Слишком длинные пальцы, унизанные парой серебряных колец. Слишком яркие губы — не накрашенные, просто прикушенные от волнения. И глаза — зелёные, как весенняя листва, сияющие в обрамлении русых кудрей, которые сегодня были уложены особенно тщательно, перехвачены тёмно-красной лентой. Он спускался — и Павел не мог оторвать взгляда. «Господи, — подумал он. — Ты создал его, чтобы испытывать людей. Чтобы испытывать меня. Я грешен. Я смотрю на него — и я грешен». Антон заметил Павла и улыбнулся — открыто, радостно, как ребёнок. — Павел! Вы уже здесь. Простите, я немного задержался. Никак не мог справиться с запонками. — Ничего страшного, Антон Андреевич, — голос Павла прозвучал ровно, даже сухо. — Мы не опаздываем. — Ну и хорошо. — Антон спустился, взял с подзеркальника перчатки. — А вы сегодня особенно нарядный. Вам идёт форма. — Благодарю. Павел смотрел на него — и чувствовал, как внутри всё сжимается. Антон был в двух шагах. От него пахло ландышем и лимонным бисквитом. Тонкий запах — невинный, детский почти. Но в сочетании с этим бордовым костюмом, с этими кольцами, с этой лентой в волосах — он сводил с ума. «Ты даже не понимаешь, — думал Павел. — Ты стоишь здесь, улыбаешься мне, говоришь про запонки — и не понимаешь, что делаешь со мной. Ты — муж наследника престола. Ты — чужой омега. Ты — запретный плод. И ты прекрасен так, что мне больно на тебя смотреть». — Поедем? — Антон натянул перчатки и направился к двери. — Да, Антон Андреевич. Прошу. Павел подал ему руку — Антон опёрся на неё, переступая порог. Через ткань перчаток Павел чувствовал тепло его пальцев. Мгновение — и Антон отдёрнул руку, уже на крыльце, уже на солнце. А у Павла в груди что-то горело. Маша выглянула в окно и увидела, как господин Звягин усаживает Антона Андреевича в карету — бережно, почти нежно, поддерживая под локоть. Как он наклоняется к нему, говоря что-то. Как Антон смеётся в ответ. — Ах, — выдохнула Маша, прижимая ладони к пылающим щекам. — Какие они... Ой, грех так думать, грех... Она перекрестилась, но от окна не отошла, пока карета не скрылась за поворотом. А в карете Антон, не подозревая ни о чём, поправлял ленту в волосах и щебетал: — Вы знаете, Павел, я так волнуюсь. Это мой первый выход в свет без Арсения или Императрицы. Вдруг я что-то сделаю не так? Вдруг забуду нужную ноту? — Вы не забудете, Антон Андреевич, — ответил Павел, глядя в окно. — Вы никогда не забываете. — Откуда вы знаете? — Я слышал вас. На Урале. И в церкви. И на балах. Вы не забываете. Антон помолчал, потом тихо сказал: — Спасибо, Павел. Мне важно это слышать. И у Павла внутри что-то оборвалось — и полетело в пропасть. --- Особняк графа Дмитрия Алексеевича Шереметева стоял на Английской набережной — широкий, трёхэтажный, с колоннами и лепниной. Граф и его супруга, графиня Анна Павловна, были известными меценатами: давали приют художникам, держали домашний оркестр, дважды в месяц устраивали музыкальные салоны, на которые съезжался весь артистический Петербург. Антона пригласили с пометой «особо» — графиня была на обоих приёмах, где он пел. Она слышала «Я тебя никогда не забуду» — дуэт, который Антон исполнил с Арсением. Она помнила, как молодой омега стоял посреди Белой гостиной и его голос, чистый, серебристый, заставлял старых генералов украдкой вытирать глаза. И теперь, когда Антон вернулся с Урала, графиня не могла упустить случай заполучить его в свой салон. Карета остановилась у парадного подъезда. Павел вышел первым, подал Антону руку. — Прошу, Антон Андреевич. — Спасибо, Павел. Антон опёрся на его ладонь — легко, почти невесомо. Его пальцы были тёплыми даже сквозь ткань перчаток. Павел на мгновение задержал его руку в своей — на долю секунды дольше, чем требовал этикет, — и тут же отпустил. Внутри особняка их встретили поклонами и улыбками. Графиня Анна Павловна — полная, румяная, с высокой причёской, в которой дрожали жемчужные подвески, — всплеснула руками при виде Антона. — Антон Андреевич! Какая честь! Проходите, проходите, мы все вас так ждали! — Благодарю, графиня. — Антон улыбнулся своей открытой улыбкой. — Я тронут вашим приглашением. — Ах, что вы! — она взяла его под руку и повела в гостиную, где уже собралось два десятка гостей. Дамы в шёлковых платьях, мужчины во фраках, несколько художников в беретах, пожилой композитор с седыми бакенбардами. — Мы столько о вас слышали! И от Её Величества, и от гвардейцев, что вернулись с Урала... Говорят, вы пели заупокойную над могилами павших, и даже птицы замолкали! — Вы преувеличиваете, графиня, — Антон смутился, его щёки порозовели. — Ничуть! — Графиня подвела его к роялю. — Мы надеялись, что вы сегодня порадуете нас. Может быть, споёте? Или сыграете? Антон посмотрел на рояль — чёрный, лакированный, с бронзовыми подсвечниками по бокам. Клавиши были открыты, словно приглашали. Он провёл пальцами по крышке, и полированное дерево отозвалось прохладой. — Я сегодня не в голосе, — сказал он честно. — Простыл немного. Но если позволите — я сыграю. — Конечно, конечно! — графиня замахала веером. — Господа, прошу тишины! Антон Андреевич окажет нам честь! Гости затихли. Антон сел за рояль, положил пальцы на клавиши — и на мгновение замер. Павел стоял у дверей, слева от входа, как и полагалось сопровождающему. Он видел Антона в профиль: русые кудри, перехваченные тёмно-красной лентой, рассыпались по плечам, бордовый сюртук с серебряной вышивкой облегал тонкую фигуру, пальцы — длинные, красивые, с чуть заметными мозолями — застыли над клавиатурой. В полумраке салона, освещённого только свечами у рояля, Антон казался не человеком — видением. Слишком прекрасным, чтобы быть настоящим. Антон заиграл. Это была русская мелодия — не народная песня, не романс, а что-то среднее: пьеса, в которой слышались и колокольные перезвоны, и шум ветра над полем, и тихая, протяжная грусть осеннего вечера. Антон играл с закрытыми глазами, и его пальцы двигались по клавишам с той особенной, почти невесомой точностью, которая даётся только годами практики. Мелодия лилась — широкая, свободная, русская до последней ноты. Павел смотрел — и не мог отвести взгляд. Антон за роялем был другим. Не тем наивным, щебечущим мальчиком, которого он сопровождал по коридорам. Не тем испуганным омегой, которого он когда-то считал жертвой. За роялем Антон был властелином. Он управлял звуком, как Арсений управлял саблей, — точно, уверенно, без тени сомнения. И эта сила, эта спокойная, глубокая власть над музыкой, завораживала Павла до дрожи. «Он прекрасен, — думал Павел. — Он создан для этого. Для света, для музыки, для восхищённых взглядов. Почему я не могу просто смотреть? Почему мне нужно больше?» Мелодия стихла. Последняя нота повисла в воздухе — и растаяла. Гости молчали несколько секунд, а потом взорвались аплодисментами. Графиня прижимала платок к глазам. Пожилой композитор, тот самый, с седыми бакенбардами, подошёл к Антону и пожал ему руку. — Это было прекрасно, юноша. Искренне. Без вычурности. Вы играете сердцем. — Благодарю, — Антон встал из-за рояля, раскрасневшийся, счастливый. — Я просто играю то, что чувствую. — Именно это и чувствуется, — композитор не отпускал его руку. — Вы должны бывать здесь чаще. Я знаю графа и графиню — они будут рады. А я, с вашего позволения, хотел бы показать вам кое-что из моих новых сочинений. Может быть, вы согласитесь что-то исполнить? — С радостью, — Антон просиял. Павел стоял у дверей и смотрел, как вокруг Антона собираются люди. Дамы, художники, музыканты — все тянулись к нему, как мотыльки на свет. И Антон сиял. Он был в своей стихии — открытый, тёплый, счастливый. Павел чувствовал, как в груди поднимается что-то тёмное, горькое. «Я привёл его сюда. Я стоял рядом, пока он играл. Я был здесь первым — до всех этих людей. Но он даже не обернулся ко мне». Он сжал челюсти. Выпрямился ещё больше. И остался стоять — неподвижный, безупречный, незаметный. --- Вечером Антон вернулся домой один. То есть не совсем один — с Павлом, который довёз его до крыльца, помог выйти из кареты, поцеловал воздух над его перчаткой и исчез в осенних сумерках. Но в доме Арсения не было. Григорий доложил: Арсений Сергеевич прислал записку, задерживается в Сенате, просил не ждать к ужину. Антон кивнул, стараясь не показать разочарования. Поел в одиночестве — Григорий подал форель и пирог с яблоками, но пирог был не таким вкусным, когда рядом не сидел Сюша и не шутил, что Антон ест за троих. Маша хлопотала, подливала чай, рассказывала какие-то дворовые новости, но Антон слушал вполуха. Он лёг спать один. В спальне горели две свечи, камин тихо потрескивал, лаванда на столике пахла тонко и успокаивающе. Антон смотрел на пустую половину кровати и думал: «Завтра он будет здесь. Завтра я всё ему расскажу». Он уснул, обняв подушку, на которой обычно спал Арсений. Арсений вернулся глубокой ночью. В доме было тихо, только Григорий, дремавший в прихожей, встрепенулся и принял плащ. Арсений поднялся в спальню, стараясь не скрипеть ступенями. Антон спал — свернувшись калачиком на своей половине кровати, прижав к груди подушку. Свечи уже догорели, только угли в камине бросали на стены красноватые отсветы. Арсений разделся, лёг рядом, осторожно вытянул подушку из рук Антона и вместо неё притянул его к себе. Антон во сне вздохнул, прижался теснее, уткнулся лицом в его грудь — и затих. Арсений поцеловал его в макушку. — Спи, мой цветочек, — прошептал он. — Завтра расскажешь. --- На следующее утро — в воскресенье — Антон проснулся в объятиях Арсения. Он не сразу понял, что муж вернулся. Просто почувствовал тепло, родной запах — морозный табак и горячее железо, — знакомую тяжесть руки на своей талии. Открыл глаза — и увидел Арсения. Тот спал, уткнувшись лицом в его кудри, и во сне казался моложе, спокойнее. — Сюша, — прошептал Антон. — Ты вернулся. — Вернулся, — пробормотал Арсений, не открывая глаз. — Поздно. Ты спал. Не хотел будить. — Я скучал. — Я тоже. — Арсений притянул его ближе. — Расскажешь вечером. А сейчас — спи родной. Но спать уже не получалось. Антон лежал, слушая дыхание Арсения, и думал о том, что вечером расскажет ему всё — про салон, про графа Шереметева, про пьесу, про Павла. А ещё — про сегодняшнюю церковь. Он так ждал этой службы. --- В дворцовой церкви Антон стоял на клиросе, среди певчих, облачённый в простой тёмно-серый сюртук, без всяких украшений. Перед ним лежали ноты, но он почти не смотрел в них — он знал эту службу наизусть. «Хвалите имя Господне...» — его голос вплетался в хор, чистый, серебристый, без малейшего напряжения. Он не заглушал других, не тянул одеяло на себя — он просто пел. И храм слушал. Митрополит, седой старик с длинной бородой и удивительно молодыми глазами, стоял в алтаре и чуть заметно кивал в такт. Прихожане — дворцовые служащие, офицеры, дамы в тёмных платьях — замерли. Даже те, кто пришёл просто отстоять положенное, подняли глаза к иконостасу. Павел стоял справа от клироса — не в карауле, не у дверей, а рядом, в двух шагах от Антона. Он сопровождал его и должен был быть на расстоянии вытянутой руки. И он слышал всё. Каждую ноту. Каждый вздох Антона между строками. Голос Антона пронимал его до костей — как будто сам Бог говорил с ним через этого хрупкого омегу. «Боже, — думал Павел. — Какой же он... В этом простом сером сюртуке, без украшений, без вышивки — он ещё прекраснее, чем в бордовом бархате. Здесь, в церкви, он настоящий. Чистый. Его голос — это не представление, не выступление. Это молитва. И он сам — молитва. Светлая, искренняя, безгрешная. А я смотрю на него — и грешен. Я не молюсь. Я не слушаю службу. Я слушаю его. Каждую ноту. Каждый вздох. Прости меня, Господи. Я не могу перестать». Служба закончилась. Антон вышел из церкви, и к нему сразу же потянулись люди — кто-то благодарил за пение, кто-то спрашивал о здоровье, кто-то просто хотел прикоснуться к его руке. Антон улыбался, отвечал, смущался — и был абсолютно, непростительно счастлив. Павел стоял в стороне и ждал. — Вы прекрасно пели, Антон Андреевич, — сказал он, когда они наконец остались вдвоём в карете. — Спасибо, Павел. — Антон улыбнулся той самой улыбкой. — Я так давно не пел в церкви... Это особенное чувство. Как будто душа расправляется. — Вы верующий? — Очень. А вы? — Верующий, — сказал Павел. — Но иногда мне кажется, что Бог не слышит моих молитв. Антон посмотрел на него — и впервые за всё время их знакомства в его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на внимание. Не просто вежливость — настоящее внимание. — Бог слышит все молитвы, — сказал он тихо. — Просто иногда ответ — «нет». Или «подожди». Но он всегда слышит. — А если то, о чём молишься, — грех? — спросил Павел, не глядя на него. Антон помолчал. Потом сказал: — Тогда, может быть, стоит молиться не о том, чтобы получить это. А о том, чтобы перестать хотеть. Павел сжал зубы. Перестать хотеть. Как будто это было возможно. --- После церкви Антон вернулся домой — усталый, но счастливый. Скинул сюртук, переоделся в простую домашнюю рубашку и отправился в оранжерею. Оранжерея на Мойке была его гордостью. Небольшая, всего на три десятка горшков, но Антон возился с ней с той же любовью, с какой когда-то возился с оранжереей в Отрадном. Здесь росли ландыши — его ландыши, пересаженные из отрадненской земли, — и мята, и розмарин, и шалфей, и несколько розовых кустов, какие-то диковенные цветы, которые подарила Елизавета. Антон проводил здесь каждый свободный час: поливал, подрезал, разговаривал с цветами. Маша пришла помочь — она всегда приходила, когда Антон работал в оранжерее. Ей нравилось быть рядом с ним, слушать его тихое щебетание, вдыхать влажный, зелёный запах земли и трав. Сегодня она была особенно оживлённой. — Антон Андреевич! — она всплеснула руками, протирая листья мяты. — А я сегодня видела господина Звягина! Он приезжал за вами вчера, такой нарядный, в парадной форме... Ах, какой он статный! Антон, пересаживавший кустик лаванды, поднял голову и улыбнулся: — Павел — хороший человек. И очень обходительный. — Обходительный? — Маша закатила глаза. — Да он красавец! Высокий, плечи широкие, глаза серые, шрам на брови — такой мужественный! И эти руки... Настоящий гвардеец! — Маша, — Антон засмеялся. — Ты никак влюбилась? Маша залилась краской — густой, почти свекольной. — Что вы, Антон Андреевич! — она замахала фартуком. — Куда мне, простой горничной! Он же дворянин, гвардеец, у него такое будущее... А я так, поглядеть издалека. — Ты не «просто горничная», — Антон отряхнул руки от земли. — Ты — Маша. Умница, красавица, добрая душа. Не наговаривай на себя. — Ой, скажете тоже... — Маша смутилась, но было видно: слова Антона её тронули. Она помолчала, потом вдруг добавила, не глядя на него: — А вы с ним красиво вместе смотритесь. С господином Звягиным то есть. Он такой представительный, и вы... Вы как картина. Антон поднял бровь. — Маша. — Ой! — она прижала ладони к пылающим щекам. — Простите, Антон Андреевич! Я не то хотела сказать! Барин Арсений Сергеевич в сто раз лучше, честное слово! В тысячу раз! Просто вырвалось, глупая я... — Всё в порядке, — Антон рассмеялся. — Я понял. Ты просто неравнодушна к гвардейцам. — Антон Андреевич! — Маша спрятала лицо в фартуке, и Антон, глядя на неё, не мог перестать улыбаться. Он не придал значения её словам. Ни на секунду. Павел — обходительный, да. Красивый — да, Маша права. Но для Антона он был просто сопровождающим. Просто гвардейцем. Просто человеком, которого приставила тётушка. И ничего больше. --- Ближе к вечеру в оранжерею заглянул Позов. Он был без сюртука, в одной рубашке и неизменном шейном платке, с закатанными по локоть рукавами. В одной руке он держал ступку, в другой — пучок какой-то сушёной травы. — Не помешаю? — спросил он, останавливаясь в дверях. — Дима! — Антон просиял. — Заходи. Я как раз собирался пересаживать шалфей. Позов прошёл внутрь, поставил ступку на полку и огляделся. В оранжерее было тепло и влажно, пахло землёй, мятой и чем-то сладким — кажется, зацвели розы. Солнце, уже по-осеннему низкое, пробивалось сквозь стеклянную крышу и рисовало на каменном полу золотые квадраты. — У тебя здесь как в Отрадном, — сказал Позов. — Только меньше. — Зато уютнее, — Антон взял горшок с шалфеем. — В Отрадном оранжерея была большая, но я там часто мёрз. А здесь тепло. И Маша помогает. — Маша — молодец. — Позов присел на деревянную скамейку у стены. — Как прошёл музыкальный салон? — Хорошо. Я играл, но не пел — немного простыл. Граф Шереметев предложил стать патроном одного молодого композитора. Обещал познакомить. — Это прекрасно, — Позов кивнул. — Ты идёшь в гору, Тоша. Ещё немного — и тебя будут звать во все салоны Петербурга. — Я не хочу во все. — Антон аккуратно разрыхлил землю вокруг саженца. — Мне достаточно одного-двух. И церкви. В церкви я сегодня пел — с хором, по просьбе митрополита. — Я слышал. — Позов поправил очки. — Сергей Борисович мне доложил. Он был на службе — стоял в задних рядах, чтобы не отсвечивать своим плечом. Сказал, что ты пел так, что даже он, старый солдат, едва не прослезился. Антон смутился. — Серёжа преувеличивает. — Сергей Борисович вообще-то не склонен к преувеличениям, — возразил Позов. — Разве что в картах. — Он помолчал. — Я рад за тебя, Тоша. По-настоящему рад. Ты расцвёл. Помнишь, каким ты был год назад? Ледяные руки, угасание, ожидание... А теперь ты поёшь в дворцовой церкви. Играешь в салонах. У тебя есть муж, дом, будущее. — Благодаря тебе, — сказал Антон, не поднимая глаз. — Если бы не ты, я бы не выжил в те десять лет. Ты был моим отцом, Дим. И остаёшься им. Позов снял очки и начал протирать их платком. Долго, тщательно, хотя они были совершенно чистыми. Когда он снова водрузил их на нос, его голос был, как всегда, сухим и ровным: — Ты стал хорошим врачом, Тоша. И хорошим человеком. Это всё, что я хотел. Они работали молча ещё полчаса — пересаживали шалфей, подрезали мяту, спорили о том, нужно ли поливать лаванду осенью. Всё как в старые добрые времена. Как в Отрадном, когда Антон был ещё мальчишкой, а Позов — единственной опорой во всём мире. --- Арсений вернулся раньше, чем вчера. Он вошёл в дом, когда за окнами только-только начали сгущаться сумерки, — усталый, но не выжатый, как в прошлые дни. Григорий принял плащ, Маша подала чаю, но Арсений, едва пригубив, направился в гостиную. Там горел камин. В кресле, подобрав под себя ноги, сидел Антон. Он был в домашней рубашке и мягких штанах, с книгой на коленях — кажется, французский роман. Увидев Арсения, он отложил книгу и улыбнулся. — Сюша. Ты сегодня раньше. — Соскучился, — просто сказал Арсений. — Вчера совсем тебя не видел. Ты уже спал, когда я вернулся. — Я ждал, — Антон вздохнул. — Но Григорий сказал — ты будешь поздно, и я... уснул. — Ничего. — Арсений опустился в кресло, и Антон тут же перебрался к нему на колени. Устроился, как котёнок, — боком, прижавшись к груди, положил голову на плечо. От него пахло лавандой и ландышем. Арсений обнял его, зарылся лицом в кудри, вдохнул. — Теперь рассказывай. Я два дня тебя не слышал. Это невыносимо. — Два дня — это много, — согласился Антон. — У меня столько всего было... И он начал рассказывать — про музыкальный салон, про графа Шереметева, про то, как играл русскую пьесу. Про то, как волновался перед первым выходом без Арсения. Про церковь, про митрополита, про хор. Про людей, которые подходили после службы. Про Машу, которая, кажется, влюбилась в господина Звягина. Про Позова, который сказал, что он расцвёл, — и Антон, смущаясь, повторял: «Дима преувеличивает». Арсений слушал, гладя его по спине. Иногда кивал. Иногда улыбался. Иногда хмурился — когда Антон упоминал Павла. — ...и он был со мной и в салоне, и в церкви, — щебетал Антон. — Очень обходительный. Знаешь, он сказал, что я никогда не забываю ноты. И спросил, верующий ли я. И ещё... Маша говорит, что он красивый. Правда, Сюша, он красивый? Арсений чуть помедлил. Его пальцы, гладившие спину Антона, замерли на секунду — и снова продолжили движение. — Красивый, — сказал он ровно. — Но это не имеет значения. — Почему? — Антон поднял голову, заглянул ему в глаза. — Потому что ты — мой. И никто, каким бы красивым он ни был, этого не изменит. Антон залился краской — густой, тёплой, как всегда, когда Арсений говорил такие вещи. Он прижался губами к его шее, туда, где бился пульс, и прошептал: — Сюшенька. Я тебя люблю. — И я тебя, мой хороший. Мой родной. — Арсений взял его лицо в ладони и поцеловал — глубоко, медленно, с той собственнической нежностью, которая была его особым даром. Антон отвечал, приоткрывая губы, пропуская его ближе, и на мгновение весь мир за пределами этой гостиной перестал существовать. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Антон спрятал лицо на груди Арсения, и тот чувствовал, как колотится его сердце — быстро, горячо. — Я рад, что тётушка приставила к тебе Звягина, — сказал Арсений, гладя его по волосам. — По крайней мере, ты не один. Но я хочу, чтобы ты был осторожен. Хорошо? — Конечно, — Антон поднял голову. — Но Павел — он хороший. Он не сделает мне ничего плохого. — Я знаю, — Арсений поцеловал его в лоб. — Просто будь осторожен. Антон кивнул — и снова прижался к нему, тёплый, доверчивый, ни о чём не подозревающий. Арсений гладил его по спине и думал. «Хороший. Красивый. Обходительный. И смотрит на тебя так, что у меня челюсти сводит. Но ты не видишь. И не должен видеть. Это моя забота. Моя — и больше ничья». ---- В казарме было темно и тихо. Сослуживцы давно спали — кто-то храпел, кто-то бормотал во сне. Павел лежал на своей койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. За окном горел фонарь, и жёлтый свет падал на стену косым прямоугольником. Он не мог уснуть. Перед глазами стоял Антон — но не тот, что пел в церкви. Не тот, что играл на рояле. Другой. Тот, которого Павел видел только однажды — и не имел права видеть. Урал. Ночь после боя. Он шёл к палатке — доложить о смене караула — и услышал. Сначала — голоса. Тихие, интимные. Потом — стоны. Он должен был уйти. Должен был отвернуться. Но он не ушёл. Он стоял, приросший к земле, и смотрел в щель между пологами, и видел. Антон — обнажённый, выгибающийся дугой, с припухшими от поцелуев губами и сбившимся дыханием. Антон — шепчущий «Сюша... мой Сюша...» с таким выражением лица, какого Павел никогда не видел у него днём. Раскрепощённый. Страстный. Жаждущий. И Арсений — над ним, вокруг него, внутри него. И эти двое двигались как единое целое, как будто были созданы друг для друга. Павел зажмурился. Перед глазами снова встала та сцена — Антон, запрокинувший голову, с приоткрытыми губами, с влажной дорожкой на щеке. Не то слёзы, не то пот. Прекрасный. Грешный. Чужой. «Я видел это. Я помню каждую секунду. Как он стонал. Как выгибался. Как шептал его имя. Он был прекрасен — не ангел, нет. В ту ночь он был грехом. Сладким, недоступным, смертным грехом». Он перевернулся на бок, уставился в стену. «А я здесь. Один. В тёмной казарме, на жёсткой койке. А там, в доме на Мойке, Арсений держит его в объятиях. Целует его — в губы, в шею, в плечи. Слышит, как он шепчет "Сюша,  люблю тебя ". Имеет право. Потому что он — "ключевой" альфа. Потому что ему повезло родиться наследником. А я... я должен довольствоваться объедками. Случайными улыбками. Вежливыми "спасибо, Павел"». Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «Я хочу его. Не просто смотреть. Не просто сопровождать. Я хочу, чтобы он смотрел на меня так, как смотрит на Арсения. Чтобы он шептал моё имя. Чтобы он был моим». Он открыл глаза. Жёлтый прямоугольник на стене дрожал. «Дядя говорит — у меня есть будущее. Он может дать мне статус, связи, титул. Я достоин большего. Я достоин его». Павел сглотнул. В горле было сухо, в груди горело. Где-то далеко, в доме на Мойке, Антон спал в объятиях Арсения. И Павел знал это. Знал — и ничего не мог изменить. Пока. --- Конец главы 63