Ландыш под снегом

«Сентябрь 184... года. Зимний дворец — дом на Мойке.» --- Утро началось с вызова в Малиновую гостиную. Арсений шёл по коридорам Зимнего быстрым, уверенным шагом — не так, как две недели назад, когда он впервые переступил порог кабинета Елизаветы с колотящимся сердцем и влажными от волнения ладонями. Тогда он боялся. Боялся не справиться, боялся разочаровать тётушку, боялся оказаться не тем наследником, которого ждала империя. Теперь страх ушёл — его место заняла собранность. Он знал дорогу. Знал, как кивать придворным, чтобы они не задерживали его пустыми разговорами. Знал, что тётушка не любит опозданий. За окнами коридора плыл серый сентябрьский день — небо затянуто облаками, деревья в дворцовом парке уже начали желтеть. Ветер трепал голые ветви, срывал последние листья, кружил их по мокрым дорожкам. В воздухе пахло воском, старым деревом и едва уловимо — жасмином. Где-то вдалеке играли на фортепиано — кажется, кто-то из фрейлин разучивал новый романс. Мелодия была нежной, чуть грустной, под стать осени. У дверей Малиновой гостиной он на секунду задержался — поправил манжеты, одёрнул сюртук. Привычка. За эти две недели он научился ценить мелочи: правильно застёгнутый воротник, отсутствие пыли на сапогах, ровный пробор. В политике, как и в бою, форма имеет значение. Елизавета ждала его не в кресле у камина, как обычно, а за рабочим столом. Перед ней лежала толстая папка, перевязанная красной лентой, — такими обычно подшивали дела особой важности. Императрица была одета строго — тёмно-синее платье с глухим воротом, нитка жемчуга в волосах, ни одного лишнего украшения. Она подняла глаза на вошедшего племянника и жестом указала на стул напротив. — Садись, Арсюша. Разговор серьёзный. Арсений сел. Спину держал прямо — за эти две недели он усвоил, что тётушка не терпит расхлябанности. Елизавета подвинула к нему папку. — Новгородская губерния. Земельный спор между двумя дворянскими родами — Безобразовы и Забелины. Тянут уже три года, Сенат завален жалобами, губернатор пишет отчаянные письма. Я хочу, чтобы ты разобрался. — Я? — Арсений поднял бровь. — Тётушка, я всего две недели как начал обучение. Земельное право — это одна из самых запутанных областей законодательства. Там такие нюансы, что опытные юристы ломают копья... — Именно поэтому. — Елизавета откинулась на спинку кресла. — Теория — это бумага. Ты прочитал гору прошений, разобрался в регламентах, понял, как работает Сенат. Но реальное дело, с живыми людьми, с их амбициями, деньгами и многолетней враждой, — это совсем другая школа. Посмотри, что там, и предложи решение. Самостоятельно. Я не буду вмешиваться. — Совсем? — Совсем. — Она чуть улыбнулась. — Я буду смотреть. И, возможно, комментировать. Но решение — твоё. Арсений взял папку, развязал ленту. Внутри лежали прошения, написанные размашистым дворянским почерком, копии купчих с выцветшими печатями, межевые карты на пожелтевшей бумаге, переписка — толстая, страниц на пятьдесят. Глаза разбегались. Но он уже научился не пугаться объёма — за эти две недели он прочитал столько бумаг, сколько не прочитал за всю предыдущую жизнь. — Я разберусь, — сказал он, поднимаясь. — Я знаю. — Елизавета взяла со стола чашку с чаем. — Иди. Сенатская канцелярия в твоём распоряжении. И... — она помедлила, — не засиживайся допоздна. Твой Антон, поди, скучает. — Я постараюсь, тётушка. Арсений кивнул и вышел, прижимая папку к груди. В коридоре он позволил себе улыбнуться — едва заметно, уголками губ. Земельный спор. Настоящее дело. Не учебное, не тренировочное. Первый экзамен. Он не собирался его провалить. --- К полудню Арсений уже знал, в чём суть спора. Безобразовы, старый дворянский род, владели землями в Новгородской губернии со времён Анны Иоанновны. Забелины — купцы, получившие дворянство при Екатерине, — купили соседнее имение лет сорок назад. Граница между участками всегда была спорной: ручей, который служил межевым знаком, за эти годы изменил русло. Теперь Безобразовы утверждали, что Забелины незаконно захватили участок леса на левом берегу — вырубили дубовую рощу, сплавили лес по Волхову и присвоили выручку в несколько тысяч рублей. Забелины возражали: лес стоял на их земле, граница была установлена ещё при Екатерине, ручей тут ни при чём. Взаимные иски, встречные жалобы, подкупленные свидетели, три года волокиты — и ни одного решения. Решение казалось очевидным: поднять старые межевые карты, опросить старожилов из окрестных деревень, установить границу заново. Арсений подготовил проект указа — краткий, ясный, на две страницы. И направил его в Сенат на согласование. К вечеру пришёл ответ: «В согласовании отказано в связи с необходимостью дополнительной экспертизы». Арсений перечитал бумагу дважды. Экспертизы? Какой экспертизы? Он запросил разъяснение — и получил отписку, составленную по всем правилам бюрократического искусства: требовалось заключение губернского землемера, но губернский землемер в отпуске по болезни. Требовалось согласование с Министерством землепользования, но у министерства — регламент, не позволяющий рассматривать дела без землемера. Требовалась ещё какая-то подпись, ещё какой-то документ, ещё какая-то «установленная процедура». Идеальная бюрократическая стена. Арсений сидел в своём кабинете и смотрел на бумагу. Внутри закипала ярость — та самая, которую он привык выплёскивать в бою, саблей, одним ударом. Но здесь не было врага с саблей. Здесь был невидимый противник, который улыбался и кланялся — и ничего не делал. Он выяснил, кто поставил резолюцию. Коллежский советник Апраксин — мелкая сошка, серая, незаметная. Он работал в Сенате лет пятнадцать, ничем не выделялся, жил скромно. Но Сергей, к которому Арсений зашёл посоветоваться, только хмыкнул: — Апраксин? Знаю такого. Карточный должник. Три года назад проигрался так, что чуть имение не продал. И знаешь, кто выкупил его векселя? Ни за что не угадаешь. — Оболенские, — процедил Арсений. — В точку. Не сам Викентий Ильич, конечно. Его поверенный. Через подставное лицо. Но суть та же. Апраксин теперь у них на крючке. Ему скажут «тормози» — он будет тормозить. Ему скажут «прыгай» — он спросит: «Как высоко?» Сергей сидел в кресле в гостиной дома на Мойке, вытянув ноги, и лениво крутил в пальцах шахматного ферзя. Плечо его почти зажило, и он уже рвался обратно в строй, но Позов пока не разрешал. — Оболенские проверяют тебя на прочность, — продолжал он. — Хотят понять, как ты реагируешь, когда тебя блокируют. Взорвёшься, устроишь скандал — значит, дурак. Проглотишь молча — слабак. А вот если обойдёшь... — Сергей усмехнулся. — Это уже интересно. — Я не собираюсь ни взрываться, ни глотать. — Арсений сжал кулак. — Я найду обход. — Вот и правильно. — Сергей зевнул. — А я пока к Диме схожу, пусть плечо посмотрит. Чешется — сил нет. --- К вечеру Арсений всё ещё сидел в дворцовом кабинете. Это была небольшая комната, которую Елизавета выделила ему для занятий — не парадная, не для приёмов, а рабочая, с простым дубовым столом, стопками бумаг и книжными полками до потолка. Свечи горели уже третью смену — Григорий, приставленный к Арсению Елизаветой, молча менял оплывшие огарки на новые. Он двигался бесшумно, как призрак, появлялся и исчезал, не задавая вопросов. На столе громоздились папки, карты, листы с заметками. Арсений изучал межевое право — впервые в жизни, — выписывал статьи из Свода законов, искал прецеденты. Его почерк, обычно чёткий и разборчивый, к вечеру становился всё более небрежным — буквы плясали, строчки съезжали вниз. Шея затекла, глаза устали от мельтешения свечных огоньков. Он откинулся на спинку кресла, потёр переносицу. Перед глазами плыли строки: «...в случае отсутствия межевых знаков граница устанавливается по свидетельствам старожилов, проживающих в данной местности не менее тридцати лет...» Старожилы. Вот оно. Если карт недостаточно — а карт недостаточно, — можно опросить крестьян, которые помнят границу с детства. Их свидетельства имеют силу при разбирательстве. И это не требует согласования с Сенатом. Он улыбнулся — устало, но удовлетворённо. Кажется, он нашёл обходной путь. Тот самый, о котором говорил Сергей. Не в лоб. В обход. Часы пробили девять. Где-то в дальней части дворца затихла музыка — фрейлина закончила играть. Арсений подумал об Антоне. Тот ждёт дома. Скучает. Наверное, сидит в гостиной с книгой, кутается в плед, смотрит на огонь. Или возится в оранжерее при свечах — пересаживает свой бесконечный шалфей, разговаривает с цветами. И ждёт. Всегда ждёт. — Ещё полчаса, — сказал себе Арсений. — Ещё полчаса — и я поеду домой. Он положил голову на скрещённые руки — на минуту, только закрыть глаза, дать отдых шее. Веки налились тяжестью. Дыхание стало ровнее. Свечи мерцали, тени ползли по стенам. И он уснул. --- Антон ждал. Сначала — в гостиной, с книгой. Но строчки не читались: он поднимал глаза каждые несколько минут, прислушивался к звукам на улице — не подъехала ли карета? В гостиной было тепло, уютно, потрескивал камин, Маша принесла чай с мятой и пирог с яблоками. Но пирог был невкусным без Сюши. И чай — не таким ароматным. Потом он перебрался в малую столовую, где Григорий подал ужин: запечённая форель с картофельным пюре. Антон поковырял рыбу вилкой, съел несколько ложек пюре и отодвинул тарелку. Григорий, убиравший со стола, ничего не сказал — только часто заморгал. Потом — в спальне, лёжа поверх одеяла, глядя в потолок. Лаванда на прикроватном столике пахла тонко, успокаивающе. Но не успокаивала. Когда часы пробили десять, он встал. Решение пришло неожиданно — и сразу оформилось в чёткий план. Он подошёл к шкафу, достал тёплый плащ — тот самый, изумрудный, подарок Елизаветы. Застегнул пряжку. Пригладил волосы перед зеркалом. Спустился в прихожую. — Григорий, — сказал он, натягивая перчатки — те самые, серые, подаренные Павлом, — я еду во дворец. — В такой час, Антон Андреевич? — Дворецкий чуть приподнял бровь — единственный признак удивления, который он себе позволял. — Уже темно. Может быть, послать за Арсением Сергеевичем карету? — Нет. — Антон улыбнулся. — Я поеду сам... Это сюрприз. — Сюрприз, — повторил Григорий. — Понимаю. Он часто заморгал — раз, другой, третий. И молча пошёл отдавать распоряжения насчёт кареты. Через полчаса карета остановилась у бокового подъезда Зимнего. Антон вышел, кивнул караульным — его уже знали в лицо, пропускали без доклада. В ночном воздухе пахло прелой листвой и дымом — где-то жгли костёр. Звёзд не было видно за облаками. Только жёлтые огни в окнах дворца. Он надеялся, что Елизавета ещё не спит. Она не спала. Императрица сидела в кресле у камина в Малиновой гостиной, в домашнем платье, с томиком французских стихов в руке. Свечи горели, пахло жасмином. Увидев Антона, она отложила книгу, и её лицо осветилось той самой улыбкой, которую Антон так любил, — тёплой, почти материнской. — Антон! Мальчик мой, что ты здесь делаешь в такой час? Что-то случилось? С Арсюшей всё в порядке. — Всё хорошо, тётушка. — Антон подошёл, поцеловал её в щёку — та была тёплой, пахла жасмином. — Арсений заработался. Опять. Я подумал... может быть, он не откажется сделать перерыв. Если его кто-то... отвлечёт. Елизавета внимательно посмотрела на него. Её глаза — обычно стальные, оценивающие — сейчас были просто тёплыми, понимающими. Она видела его румянец. Видела, как он теребит край плаща. Видела всё. — Ты хочешь устроить ему сюрприз, — сказала она — не спросила, утвердила. — Да. — Антон выдержал её взгляд. — Тётушка... можно нам покои? На одну ночь? Я хочу... я хочу порадовать его. Он так устаёт. Он так старается для всех нас. Для вас, для империи, для меня. А для себя — ничего. Даже ужинает не всегда. Даже спит не всегда. Я хочу... чтобы сегодня он забыл обо всём. Елизавета молчала несколько секунд. Потом взяла его за руку. Её пальцы были сухими, прохладными — она никогда не носила перчаток дома. — Ты — чудо, Антон. Ты даже не представляешь, какое ты чудо. Я каждый день благодарю Бога за то, что ты появился в жизни моего племянника. — Она встала, не выпуская его руки. — Я распоряжусь. Восточное крыло, гостевые покои. Они сейчас свободны, никто не помешает. Слуги всё подготовят. Свечи, вино, фрукты. Устроим твоему альфе королевский приём. — Тётушка... — Антон залился краской. — Подожди. — Елизавета подошла к шкафу — тому самому, где она хранила личные вещи, не предназначенные для посторонних глаз. Достала что-то, завёрнутое в шёлковую бумагу и перевязанное серебряной лентой. — Вот. Я давно хотела тебе подарить. Привезла из Парижа ещё весной. Но всё не было повода — не хотела тебя смущать. Антон развернул бумагу — и ахнул. Внутри лежал пеньюар. Белый. Кружевной. Невесомый, сотканный будто из лунного света и паутины. Тончайшее французское кружево на плечах и по подолу. Шёлковые ленты на поясе. Полупрозрачная ткань, которая не скрывала ничего — только намекала, дразнила, обещала. Это была вещь не для повседневной носки. Это была вещь для особенной ночи. — Тётушка... это слишком... я не могу... — Антон прижал пеньюар к груди, и его пальцы чуть дрожали. — Можешь. — Елизавета погладила его по щеке. — Ты — муж наследника престола. Ты — красивый, молодой, любящий омега. И твой муж сейчас спит головой на бумагах в своём кабинете. Иди и сделай то, что задумал. А я велю подготовить покои. Свечи, цветы, вино. И пусть никто не смеет вам мешать. Антон порывисто обнял её — крепко, по-сыновьи. Елизавета на мгновение замерла, потом обняла в ответ. — Спасибо, тётушка, — прошептал он. — Я так вас люблю. — И я тебя, мой мальчик. — Она отпустила его, поправила выбившуюся прядь. — Беги. И помни: ты достоин всего. Не сомневайся в этом. --- Покои, которые выделила Елизавета, были не просто гостевыми — это были «царские» покои. Антон понял это, едва переступив порог. Огромная кровать под балдахином, застеленная белым шёлком — ткань переливалась в свечном свете, казалась жидкой, почти живой. Высокие окна, задёрнутые тяжёлыми бархатными шторами цвета бордо. Камин, в котором уже потрескивали дрова — языки пламени отражались в полированном зеркале над каминной полкой. И свечи — десятки свечей. На каминной полке, на прикроватных столиках, в высоких напольных канделябрах. Их свет был тёплым, золотым, он смягчал все углы, делал комнату похожей на шкатулку с сокровищами. Слуги уже расставили вазы с фруктами — виноград, персики, груши, инжир. Положили на резной столик серебряный поднос с двумя бокалами тонкого венецианского стекла и бутылкой красного вина. Рассыпали по простыням алые лепестки роз — они алели на белом шёлке, как капли крови. В воздухе пахло розами, воском и чем-то сладким — кажется, ванилью. Антон замер на пороге. — Боже, — прошептал он. — Это как в сказке. — Её Величество велели постараться, — сказала служанка, миловидная темноволосая девушка по имени Катя. — Ванна готова в соседней комнате, масла на туалетном столике. Если позволите, я помогу вам раздеться. Антон кивнул, всё ещё оглядывая комнату. Простыни, лепестки, вино — неужели это всё для него? Для них? В ванной комнате его ждала медная ванна, полная горячей воды, дно её было застелено белым хлопком, чтобы было удобнее. На поверхности плавали лепестки — на этот раз лавандовые. Пахло травами. Катя помогла ему снять плащ, сюртук, рубашку — делала это ловко, без лишних движений, как вышколенная горничная. Но когда Антон остался в одном белье, она на мгновение замерла — всё-таки увидеть обнажённого супруга наследника престола доводилось не каждый день. — Я дальше сам, — мягко сказал Антон. — Спасибо, Катя. — Да, Антон Андреевич. — Она присела и вышла, аккуратно прикрыв дверь. Антон погрузился в горячую воду — и блаженно выдохнул. Тепло обволакивало тело, проникало в мышцы, расслабляло. Он лежал, глядя на язычки свечей на полке, и думал об Арсении. О том, как тот устал. О том, как он заслужил отдых. О том, что сегодня — особенная ночь. Не просто близость. Подарок. Он мылся долго, тщательно. Вымыл голову с лавандовым мылом — тем самым, что привезла Елизавета из Франции. Растёр тело мягкой губкой. Когда вышел из ванны, кожа была розовой, распаренной, бархатистой на ощупь. На туалетном столике его ждали масла — розовое, миндальное, с запахом жасмина. Он выбрал то, что пахло слаще всего, и нанёс на плечи, на руки, на грудь. Кожа засияла в свечном свете — мягко, перламутрово. Он провёл ладонями по животу, по бёдрам — и по телу пробежала лёгкая дрожь предвкушения. Сегодня. Сейчас. Он надел пеньюар. Кружево легло на плечи мягко, почти неощутимо. Шёлковые ленты на поясе он завязал свободным бантом — так, чтобы можно было легко развязать. Волосы оставил распущенными — они высохли и теперь лежали на плечах мягкими волнами. Подошёл к зеркалу — и замер. Из зеркала на него смотрел не тот мальчик из Отрадного, который мёрз, спотыкался о шнурки и верил, что он «бракованный». Не тот, кто ждал суженого двадцать лет и боялся, что никогда не станет желанным. Из зеркала смотрел омега — красивый, желанный, готовый дарить любовь. Омега, который знает, чего хочет, и не боится этого хотеть. Белое кружево облегало плечи. Струилось вниз, открывая руки и длинные ноги. В мерцании свечей его кожа казалась золотой. Глаза сияли. — Господи, — прошептал Антон. — Помоги мне. Пусть у меня получится заставить его забыть обо всём. Пусть ему будет хорошо. Он перекрестился, как делал всегда перед важными событиями, — и улыбнулся своему отражению. Катя, заглянувшая проверить, всё ли в порядке, замерла на пороге. — Антон Андреевич... Вы... вы прекрасны, — выдохнула она, забыв про всякий этикет. — Простите... я не должна... — Ничего, — Антон смутился, но улыбка стала шире. — Спасибо, Катя. Ты можешь идти. Дальше я сам. Служанка вышла, пятясь и не сводя с него глаз. Антон остался один. Подошёл к столику. Налил вино в оба бокала — красное, густое, с рубиновыми отблесками. Поправил лепестки на простынях — разложил их красивее. Зажёг ещё одну свечу на прикроватном столике — для симметрии. И сел в кресло у камина, подобрав под себя ноги, глядя на огонь. Сердце колотилось — но не от страха. От предвкушения. От любви. От желания сделать своего альфу счастливым. --- Павел нёс караул в восточном крыле. Это была не его смена. Он поменялся с Рылеевым — тот был рад уйти пораньше, у него заболела мать. А Павел... Павел напросился сам, узнав, что императрица велела готовить гостевые покои. Он не знал, для кого. Но что-то внутри — какое-то ноющее, болезненное предчувствие — заставило его быть здесь. Он стоял в нише у окна, глядя в тёмный двор. Слуги сновали мимо — несли подносы, свечи, цветы. Он видел, как пронесли бутылку вина и два бокала. Два. Для двоих. А потом он увидел Антона. Антон вышел из покоев на минуту — что-то сказать Кате, которая ждала в коридоре. Дверь приоткрылась, и он появился на пороге — в белом кружевном пеньюаре. Павел замер. Мир сузился до этой фигуры в дверном проёме. Кружево струилось по плечам Антона, как вода. Сквозь ткань просвечивало всё — изгиб талии, линия бёдер, тёмные круги сосков. Волосы рассыпаны по плечам. Кожа сияет. На губах — лёгкая улыбка. Антон выглядел как ангел. Как мечта. Как грех, ради которого можно продать душу. Павел не дышал. Он смотрел — и не мог отвести взгляд. Каждая секунда врезалась в память. Изгиб шеи. Блеск ключиц. Тонкие пальцы, поправляющие ленту на поясе. Антон что-то сказал Кате — негромко, интимно, — улыбнулся и скрылся за дверью. Павел остался стоять. «Он готовится для него. Он ждёт его. Этот пеньюар, эти свечи, это вино — всё для Арсения. Антон будет с ним. Сегодня ночью. В этих покоях. С этими лепестками. С этим кружевом. Арсений увидит его, коснётся его, он будет иметь право развязать эти ленты». Перед глазами встала сцена — Антон в кружеве. На шёлковых простынях. Он, выгибающийся под Арсением, стонущий, шепчущий «Сюша, мой Сюша». И Арсений — над ним, вокруг него, внутри него. Который имеет право касаться этого тела. Целовать эти плечи. Стягивать эти ленты с пояса. А Павел стоит в карауле. Он — стражник. Охранник. Тень. Он даже не имеет права «смотреть». А он смотрит. И хочет. До боли, до скрежета зубов. — Звягин? — Рылеев, вернувшийся раньше времени, тронул его за плечо. — Я сдаю пост, — коротко сказал Павел. — Ты рано. — Мать поправилась. Слушай, ты бледный. Всё в порядке? — В порядке. Он сдал пост. Развернулся. И пошёл — не в казарму, не в библиотеку. В фехтовальный зал. Фехтовальный зал в этот час был пуст. Только ряды деревянных манекенов вдоль стен — их использовали для отработки ударов. Стойки с учебным оружием — сабли, шпаги, рапиры. Тусклый свет масляных ламп. Павел зажёг ещё несколько — пусть будет светлее. Скинул мундир, оставшись в одной рубашке. Взял тяжёлую учебную саблю — не парадную, не лёгкую, а ту, что использовали для силовых тренировок. И начал рубить. Первый удар — по диагонали, слева направо. Манекен качнулся, заскрипел. «Арсений». Второй удар — прямой, в корпус. «Наследник». Третий — рубящий, сверху вниз. «Ключевой альфа». Четвёртый. Пятый. Шестой. Он уже не считал. Он рубил, пока руки не загудели от напряжения. Пока рубашка не прилипла к спине. Пока пот не залил глаза — солёный, жгучий. «Он имеет право. Он родился с этим правом. А я... я никто. Я — гвардеец. Я — Звягин. Я — тень в коридоре». Сабля врезалась в деревянный манекен — и застряла. Павел рванул её, высвободил. И снова — удары, удары, удары. Перед глазами стояло лицо Арсения. Его голос: «Мой цветочек». Его руки на талии Антона. Его право входить в те покои. «Сегодня он будет с ним. Сегодня он получит то, о чём я даже мечтать не смею. Он увидит Антона в этом кружеве. Он коснётся его. Он будет внутри него. Будет слышать его стоны. Будет чувствовать, как Антон сжимается вокруг него. А я... я здесь. Рублю деревяшку. Как безумец». Последний удар — клинок вылетел из руки, зазвенел по каменному полу, отлетел к стене. Павел опустился на колени. В пустом зале, при свете масляных ламп, среди изрубленных манекенов. Дышал тяжело, хрипло — как загнанный зверь. — Я больше не могу, — прошептал он в пустоту. — Честно — не работает. Честно — не даёт ничего. Я пытался. Я делал всё. А он бежит к Арсению. Всегда. Навсегда. Он поднялся — медленно, с трудом, опираясь на стену. Мышцы дрожали. В голове шумело. «Завтра. Завтра я пойду к дяде. Узнаю, что он предлагает. Это не предательство. Это... шанс. Единственный шанс получить то, без чего я не могу жить». Он поднял саблю, положил на стойку. Вытер пот со лба. И пошёл в казармы — разбитый, пустой, но решительный. --- Елизавета вошла в кабинет Арсения без стука. Она давно усвоила: когда племянник работает допоздна, стучаться бесполезно. Он либо не услышит, либо ответит «войдите» с таким опозданием, что проще войти сразу. Арсений спал, положив голову на скрещённые руки. Перед ним лежала карта Новгородской губернии с пометками, стопка исписанных листов — выписки из законов, заметки, расчёты. Остывшая чашка чая. Свечи почти догорели — только две ещё мерцали, бросая на стены дрожащие тени. Она остановилась у стола, глядя на племянника. Такой же, как его отец. Сергей Попов тоже засыпал над бумагами, когда работал допоздна. Та же поза — голова на руках, плечи опущены. Те же тени под глазами. Елизавета тронула его за плечо. — Арсюша. Проснись. Арсений вздрогнул, поднял голову — несколько секунд не мог понять, где он. Взгляд был мутным, сонным, по щеке отпечатался рукав сюртука. Он моргнул, сфокусировался на тётушке — и выпрямился. — Простите, тётушка. Я... задумался. — Ты уснул. — Елизавета чуть улыбнулась. — На карте. Слюной закапал межевой план Безобразовых. Это, знаешь ли, не слишком уважительно по отношению к новгородскому дворянству. Арсений отдёрнул карту — и правда, на углу расплылось мокрое пятно. Он смутился, как мальчишка, застигнутый за шалостью. Попытался пригладить волосы. — Я работал... искал решение... кажется, нашёл... — Знаю, что нашёл. — Елизавета взяла его за подбородок, заставила поднять глаза. — Ты умный мальчик, Арсюша. В отца. Но сейчас не время для работы. В восточном крыле тебя ждёт сюрприз. Очень важный. Брось бумаги и иди. — Сюрприз? — Арсений нахмурился. — Что за сюрприз? В одиннадцатом часу ночи? — Если я скажу — это не будет сюрпризом. — Елизавета отпустила его, поправила воротник его сюртука — по-матерински, заботливо. Убрала невидимую пылинку с плеча. — Иди, Арсюша. Твой ангел сегодня особенно прекрасен. Цени его. Ты даже не представляешь, какое сокровище тебе досталось. Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа. Арсений смотрел ей вслед, всё ещё не понимая. Ангел? Антон? Здесь, во дворце? В такой час? Он встал, одёрнул сюртук, поправил волосы — насколько это было возможно без зеркала. И пошёл к восточному крылу. Коридоры были пусты — только редкие часовые замирали при его приближении. Свечи в канделябрах бросали на стены длинные дрожащие тени. Где-то вдалеке скрипнула половица — может быть, слуга, может, кошка. Арсений шагал быстро, почти бежал. Сердце колотилось — от предвкушения, от любопытства, от неожиданности. У двери покоев его ждала Катя. — Ваше Сиятельство. — Она присела в реверансе, не поднимая глаз. — Вас ожидают. — Кто? Что там? — Не велено говорить. — Катя улыбнулась — едва заметно, но всё же. — Велено только открыть дверь. Она распахнула перед ним створки — и исчезла, растворилась в тёмном коридоре. Арсений шагнул внутрь. Замер. Воздух вышибло из лёгких. --- Комната была полна свечей. Они горели повсюду — на каминной полке, на прикроватных столиках, в высоких напольных канделябрах, даже на подоконнике выстроились рядком маленькие чайные свечи в стеклянных стаканчиках. Десятки, а может, и сотни огоньков дрожали в полумраке, отражаясь в хрустале бокалов, в полированном дереве мебели, в тёмном стекле окна. Свет был жидким, золотым, он струился по стенам, как расплавленный воск. Воздух пах розами и воском, и ещё — ландышем. Запахом Антона. На белых шёлковых простынях огромной кровати под балдахином алели лепестки роз — будто кто-то рассыпал по постели горсть рубинов. На резном столике у камина стоял серебряный поднос с двумя бокалами и бутылкой красного вина. Фрукты в вазе — виноград, персики, инжир. И свечи, свечи, свечи. А в кресле у камина, подобрав под себя босые ноги, сидел Антон. В белом кружевном пеньюаре. С распущенными волосами. С блестящей в свечном свете, умащённой маслами кожей. Арсений замер на пороге. Просто стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. Кружево облегало плечи Антона, струилось вниз мягкими складками. Ткань была полупрозрачной, невесомой — она ничего не скрывала, только намекала. Сквозь неё просвечивали ключицы, изгиб талии. Тонкие ленты на поясе были завязаны свободным бантом — одно движение, и они развяжутся. Волосы лежали на плечах мягкими волнами — Антон уложил их, старался. Кожа сияла — он натёр её маслом, пахнущим розами и миндалём. Антон был похож на ангела с иконы. Но ангела особенного. Грешного. Искушающего. Ангела, который спустился с небес не для молитвы — для любви. — Сюша, — сказал Антон и улыбнулся. — Наконец-то. Я уже думала, ты там уснул. — Антон... — Арсений сглотнул. Слова застревали в горле. — Что это? Что всё это значит? Антон встал — медленно, плавно, словно давая себя рассмотреть. Кружево колыхнулось, скользнуло по бёдрам. Он подошёл ближе — босые ступни едва слышно ступали по ковру. Взял Арсения за руку — его пальцы, тонкие и тёплые, легли поверх крупной ладони альфы. Поднёс её к губам. Поцеловал костяшки — один за другим. — Это — для тебя. Ты устал. Ты работаешь целыми днями. Сенат, бумаги, Оболенские... Я вижу, как ты выматываешься. Как приходишь домой и падаешь. Как забываешь ужинать. Я хочу... — он запнулся, подбирая слова, — я хочу позаботиться о тебе. Можно? Позволь мне. Арсений смотрел на него. Его Антон. Его скромный, набожный, наивный Антон, который ещё несколько месяцев назад краснел от одного слова «близость». Теперь он стоял перед ним в кружевном пеньюаре, намасленный, прекрасный, и просил позволения позаботиться. — Ты... — голос Арсения сорвался. — Ты всё это устроил? Свечи, вино, лепестки? — И пеньюар, — Антон улыбнулся. — Тётушка подарила. Давно купила. Но повода не было.А сегодня... сегодня ты опять опоздал к ужину. И я решил — хватит. Ты должен отдохнуть. И я хочу тебе помочь. Арсений не мог говорить. Он просто смотрел. Кружево на плечах Антона. Свечи в его глазах. Капелька масла на ключице — не впитавшаяся, блестящая. Антон потянул его за руку к креслу у камина. Усадил — мягко, но настойчиво, надавив на плечи. Арсений опустился в кресло. Антон забрался к нему на колени — боком, прижавшись, как делал всегда, когда они сидели дома в гостиной. Но сейчас между ними почти не было ткани. Только кружево, только тонкий шёлк, только жар их тел. Арсений чувствовал его — всего, каждой клеточкой. Чувствовал тепло его бёдер, мягкость живота, твёрдость рёбер. Антон положил ладонь на его грудь — туда, где под сюртуком билось сердце. — Ты такой красивый, — прошептал он, гладя его через ткань. — Мой альфа. Мой сильный, умный альфа. Ты столько работаешь. Ты так стараешься для всех. Для тётушки. Для империи. Для меня. Я смотрю на тебя — и не понимаю, за что мне такое счастье. — Это я не понимаю, — хрипло ответил Арсений. — Ты... ты чудо, Антон. Ты — моя святыня. — Нет. — Антон приложил палец к его губам. — Сегодня — ты. Только ты. Никаких разговоров о святынях. Никаких бумаг. Никаких Оболенских. Сегодня я хочу, чтобы ты расслабился. Забыл обо всём. Просто чувствовал. Можно? Арсений снова кивнул. Он был не в силах говорить. Его руки лежали на подлокотниках — он боялся пошевелиться, боялся разрушить это колдовство. Антон потянулся к столику, взял бокал с вином. Поднёс к губам. Сделал глоток — Арсений смотрел, как движется его кадык. Капля вина скатилась по уголку губ, потекла по подбородку. Антон слизнул её кончиком языка — медленно, глядя Арсению прямо в глаза. — Вино хорошее, — сказал он, и его голос был ниже, чем обычно. — Тётушка выбрала. Он поднёс бокал к губам Арсения. — Пей. Арсений открыл рот — и Антон влил вино. Медленно, осторожно, наклоняя бокал ровно настолько, чтобы жидкость текла тонкой струйкой. Вино было тёплым, сладким, с привкусом вишни и чего-то пряного. Арсений пил, не сводя глаз с Антона. Капля потекла по его подбородку — Антон наклонился и слизнул её. Это было похоже на причастие. Из рук ангела. Вино как благословение. Вино как обещание. Антон поставил бокал обратно. Наклонился. Поцеловал Арсения — нежно, сначала в уголок губ, потом — глубже, с привкусом вина на языке. Арсений застонал, подался вперёд, запустил руку в волосы Антона. Поцелуй длился долго — влажный, тёплый, с лёгким стуком зубов. — Я хочу тебя, — прошептал Антон, отрываясь. — Можно? — Ты... ты всё продумал, — выдохнул Арсений. — Да. — Антон улыбнулся, и в этой улыбке было что-то новое — не робость, не невинность. Уверенность. Желание. — Я всё продумал. Теперь сиди и не мешай. Он провёл руками по груди Арсения, расстёгивая пуговицы сюртука одну за другой. Медленно, не спеша. Сюртук упал на пол — Антон небрежно отшвырнул его ногой. Потом — жилет. Антон расстегнул его, стянул с плеч. Потом взялся за ворот рубашки — но не стал снимать, просто расстегнул верхние пуговицы, распахнул, открывая грудь. Провёл ладонями по плечам, по ключицам, по тёмным родинкам, разбросанным по коже. Он знал их все наизусть — каждую. — Ты сильный, — прошептал он, касаясь губами его шеи — там, где бился пульс. — Ты такой сильный. Мой альфа. — Поцелуй в плечо, туда, где под кожей угадывался старый шрам от падения с лошади. — Такой красивый. — Поцелуй в грудь, прямо над сердцем. — Мой Сюша. Арсений застонал — низко, гортанно. Его пальцы сжали подлокотники кресла. Антон чувствовал, как под ним напрягаются мышцы, как учащается дыхание, как нарастает жар внизу живота. Он видел, как растёт возбуждение Арсения — ткань брюк натянулась, стала тесной. — Я хочу сделать тебе приятно, — прошептал Антон, сползая с его колен. — Можно? — Да... — выдохнул Арсений. — Боже, да... Антон опустился на колени перед креслом. Кружево пеньюара растеклось по ковру — белое на алом. Антон в этом кружеве, на коленях, с распущенными волосами, казался видением из другого мира. Он поднял глаза — зелёные, сияющие, — и встретился взглядом с голубыми глазами Арсения. — Я люблю тебя, — сказал он. — И хочу, чтобы ты это почувствовал. Его пальцы легли на пояс брюк Арсения. Расстегнули пуговицы — одну, другую. Потянули вниз — вместе с бельём. Арсений приподнял бёдра, помогая. Ткань соскользнула, упала к лодыжкам. Член был уже полностью твёрдым — возбуждённым до предела, с выступающими венами, с влажной от смазки головкой. Антон взял его в руку — нежно, почти благоговейно. Провёл пальцами по всей длине — от основания до головки. Кожа была горячей, бархатистой. Он чувствовал, как член пульсирует в его ладони. Арсений застонал — низко, гортанно, откинув голову на спинку кресла. Его пальцы вцепились в подлокотники. — Мой сладкий... — выдохнул он. — Что ты делаешь со мной... — То, что хочу, — прошептал Антон. И взял в рот. Мир сузился до этой минуты. До тепла губ, скользящих по возбуждённой плоти. До языка, обводящего головку — сначала робко, по кругу, потом увереннее, надавливая на уздечку. До пальцев, обхвативших основание — не сильно, но достаточно, чтобы контролировать глубину. До взгляда снизу вверх — зелёные глаза смотрели прямо в голубые. Не отводя. Не пряча. В этом взгляде была любовь. И желание. И покорность — особенная, добровольная. «Я делаю это, потому что хочу. Потому что ты — мой альфа. Потому что я тебя люблю». Арсений не мог отвести глаз. Он смотрел заворожённо, как его член исчезает между припухших губ Антона. Как губы скользят вверх-вниз, натягиваясь вокруг ствола. Как язык работает без остановки — обводит, ласкает, дразнит. Как пальцы движутся в такт — то сжимаются, то расслабляются. Антон старался. Он не просто делал минет — он поклонялся. Каждое движение было наполнено смыслом: «Ты достоин этого. Ты достоин всего». Во рту было солоновато, тепло. Антон чувствовал вкус Арсения — терпкий, мужской, с лёгкой горчинкой. Чувствовал, как головка касается нёба, как член заполняет рот — глубоко, почти до горла. Он расслабил челюсть, позволил себе принять больше. По подбородку потекла тонкая струйка слюны. Он не вытирал — ему нравилось. Нравилось быть таким — раскрепощённым, свободным, дарующим наслаждение. — Боже, — выдохнул Арсений, глядя на него сверху вниз. — Мой сладкий... мой хороший... ты такой молодец... мне так... хорошо... Его рука потянулась к волосам Антона — не давя, не направляя. Просто запуталась в прядях, гладила затылок, перебирала локоны. Он хотел чувствовать его — всего, каждой клеточкой. Хотел запомнить этот момент навсегда: Антон у его ног, в кружеве, с губами, скользящими по его плоти. Антон замычал что-то в ответ — вибрация прошла по стволу, и Арсений застонал громче, запрокинув голову. — Ещё... — прошептал он. — Мой сладкий... ещё... И Антон продолжил. Его язык работал без устали — обводил, ласкал, надавливал. Губы скользили вверх-вниз, натягиваясь. Пальцы сжимались у основания. Он вбирал Арсения всё глубже — почти до самого горла, замирал на секунду, давая почувствовать тепло и влажность, и снова отпускал. А внизу его собственного живота разгорался пожар. Он чувствовал, как между ягодиц становится мокро. Смазка текла обильно, горячая, естественная, — тело реагировало на возбуждение без всякой подготовки. Он хотел Арсения. Хотел, чтобы тот был внутри. Хотел чувствовать его глубоко, сильно, до самого конца. Запах его собственного возбуждения смешивался с запахом роз и воска — сладкий, мускусный, сводящий с ума. Арсений тоже это почувствовал. Его ноздри раздулись — запах Антона, запах его желания, ударил в голову сильнее вина. Он зарычал — низко, гортанно, по-звериному. — Я больше не могу, — прорычал он. — Иди сюда. Он подхватил Антона под мышки — сильно, но не грубо, одним движением поднял с колен и усадил на себя. Антон ахнул, обхватил его талию ногами — кружево задралось, открывая всё. Арсений встал с кресла, держа Антона на весу, — тот был лёгким, почти невесомым, — и сделал несколько шагов к кровати. — Сюша... — Антон вцепился в его плечи. — Сюша, ты... — Молчи. — Арсений посмотрел на него снизу вверх, и в его глазах горел такой огонь, что Антон осёкся. — Ты сам этого хотел. Теперь наслаждайся. Он упал с Антоном на кровать — прямо в лепестки, прямо в белый шёлк. Пеньюар задрался до пояса, открывая длинные ноги, блестящие от смазки бёдра, возбуждённый до предела член Антона — маленький, изящный, прижатый к животу. Арсений на мгновение замер, нависая над ним, опираясь на локти. Просто смотрел. Антон под ним — распластанный, в кружеве, с распущенными волосами, с пылающими щеками, с припухшими от минета губами. Кожа сияет в свечном свете. Глаза — зелёные, огромные, полные желания. Он тяжело дышит, грудь вздымается и опускается, соски тёмными точками проступают сквозь кружево. — Ты... Что ты со мной делаешь? — прошептал Арсений. Его голос был низким, хриплым, срывающимся. — Ты — самый прекрасный... самый желанный... Боже, Антон... Он опустил руку, коснулся его между ног — и застонал. Антон был мокрым. Не просто влажным — истекающим. Смазка текла по бёдрам, пачкала простыни, блестела в свечном свете. Его тело подготовило себя само — от одного желания, от одной близости к альфе. — Боже, ты так течёшь для меня, — прошептал Арсений, и это была констатация факта — благоговейная, потрясённая. — Мой сладкий... ты так хочешь меня? — Да... — выдохнул Антон. — Сюша... я не могу больше... пожалуйста... возьми меня... Арсений вошёл. Одним движением — глубоко, до конца. Антон вскрикнул — от полноты ощущения. Арсений был внутри, заполнял его всего, от края до края. Это было как возвращение домой. Как будто они были созданы друг для друга — и наконец соединились. — Да... — выдохнул Антон, обхватывая его ногами и прижимая к себе. — Да, Сюша... ещё... пожалуйста... И Арсений начал двигаться. Он больше не сдерживался. Вся усталость, весь накопившийся за день стресс, всё напряжение — и Сенат, и Апраксин, и Оболенские, и бесконечные бумаги, — всё это переплавилось в страсть. Чистую, животную, первобытную. Он брал Антона сильно, глубоко, быстро. Без нежности — но с любовью. Любовь не всегда нежна. Иногда любовь — это огонь. Кровать скрипела в такт его движениям. Балдахин колыхался. Лепестки роз сминались под их телами, пачкали простыни алым соком. Запах стоял густой, пьянящий — пот, смазка, розы, воск, ландыш. — Твоя попка... так хорошо принимает меня... — прошептал Арсений, наклоняясь к уху Антона.Его голос был низким, срывающимся. — Такая узкая... такая горячая... Мой сладкий, ты создан для меня... Антон застонал громче, запрокинул голову, подставляя шею. Арсений целовал её — влажно, жадно, прикусывая кожу. — Обхвати меня ножками... да, малыш... вот так... держись крепче... Антон сжал его бёдрами сильнее, скрестил лодыжки за его спиной. Арсений застонал от ощущения тесноты, от того, как Антон сжимается вокруг него. — Да... сожми меня... ещё... я хочу чувствовать тебя... всего... — Сюша... — Антон всхлипнул. Его пальцы впились в плечи Арсения, царапали кожу, оставляли красные следы. — Мой альфа... — Царапай меня... не бойся... мне нравится... я хочу завтра видеть эти следы и помнить эту ночь... Арсений ускорился. Движения стали резче, глубже. Он вколачивался в Антона — сильно, но не грубо. Каждый толчок был полон смысла: «Ты — мой. Ты — моя жизнь. Ты — моё спасение». — Посмотри на себя... — прошептал он, приподнимаясь на локтях, чтобы видеть Антона целиком. — Ты такой красивый... Такой ласковый, такой отзывчивый... Твои стоны похожи на музыку, лучшую музыку, которую я слышал... Я хочу слышать тебя... Громче... Не сдерживайся... Антон больше не сдерживался. Стоны перешли в крики — громкие, страстные, полные наслаждения. Он выгибался дугой, встречая каждый толчок, прижимаясь к Арсению всем телом. Пеньюар сбился, ленты развязались, кружево прилипло к потной коже. — Ещё... — кричал он. — Сюша... глубже... пожалуйста... я хочу тебя... я хочу чувствовать тебя... — Ты хочешь глубже? — Арсений толкнулся особенно глубоко и замер, давая ему ощутить полноту. — Чувствуешь, я и так максимально глубоко в тебе? Я заполняю тебя всего без остатка. — Да... да... не останавливайся... И Арсений продолжил. Он чувствовал, как приближается развязка. Как напрягается каждый мускул в теле. Как яйца поджимаются, а член внутри Антона становится ещё твёрже, ещё больше. Как Антон сжимается вокруг него — ритмично, жарко, жёстко. — Я сейчас... — прорычал он. — Антон... я сейчас... я наполню тебя... собой до краёв... — Да... — Антон смотрел на него безумными, затуманенными глазами. — Я хочу... хочу... да... — Я кончу в тебя... — голос Арсения сорвался в рык. — Я хочу видеть, как моё семя вытекает из тебя... прими всё... мой сладкий... моя жизнь... Он кончил — глубоко внутри, с низким, гортанным рыком, который вырвался откуда-то из самой груди. Тело выгнулось дугой, мышцы напряглись до предела — и расслабились, когда первая волна оргазма прокатилась по нему. Семя изливалось толчками — горячее, густое, заполняющее Антона до предела. Арсений чувствовал, как оно течёт внутри, как наполняет его омегу, как пульсирует его член. В тот же миг узел раздулся — как всегда в момент оргазма, — запирая их вместе. У основания члена набухло плотное кольцо, которое не давало выйти, удерживало семя внутри. Арсений застонал от остроты ощущений — узел давил на простату Антона, и тот вскрикнул, выгибаясь, и кончил сам. Без прикосновений. Без стимуляции. Просто от ощущения наполненности. От того, что Арсений внутри, глубоко, сильно. От его слов. От его страсти. Семя Антона брызнуло ему на живот — горячее, белое, — залило кружево. Он выкрикнул имя Арсения — «Сюша... мой Сюша...» — и затих, тяжело дыша. Они лежали, соединённые узлом. Арсений не мог выйти — узел держал крепко, пульсируя, изливая остатки семени. Он прижимал Антона к себе, шептал что-то бессвязное, гладил по волосам, по плечам, по кружеву. — Мой хороший... моё сокровище... ты чудо... ты не представляешь... что ты со мной делаешь... Антон всхлипнул. По его щекам текли слёзы — но не от боли, нет. От облегчения. От любви. От того, что он смог. Что у него получилось. Что его альфа — его сильный, уставший, измученный альфа — наконец расслабился. — Получилось? — прошептал он, пряча лицо на груди Арсения. — Тебе было хорошо? — Хорошо? — Арсений хрипло рассмеялся. — Антон... это было... у меня нет слов. Ты — чудо. Ты — моё сокровище. Ты — моя жизнь. Я даже представить не мог... — он поцеловал его в макушку. — Ты замёрз? Устал? — Я счастлив, — прошептал Антон. — Просто счастлив. Они лежали, пока узел не спал — медленно, постепенно, оставляя после себя чувство наполненности и тепла. Потом Арсений осторожно вышел, перевернулся на спину, притянул Антона к себе — под бок, под крыло. В камине догорали дрова. Свечи оплывали. Лепестки роз прилипли к простыням и коже. Пеньюар безнадёжно помялся. В воздухе всё ещё пахло розами и любовью. — Я люблю тебя, — сказал Антон, засыпая. — Сюшенька... мой альфа... — Я люблю тебя, мой цветочек, — ответил Арсений. — Больше жизни. И они уснули — в объятиях друг друга, среди свечей и розовых лепестков. --- Утро ворвалось в покои серым сентябрьским светом. Арсений проснулся первым. Несколько мгновений он просто лежал, глядя в балдахин над кроватью, и вспоминал, где он и что произошло. Воспоминания нахлынули разом — и он улыбнулся, широко, по-настоящему. Так, как не улыбался уже давно. Антон спал рядом, прижавшись к его боку. Голый, только прикрытый скомканным кружевом пеньюара. Волосы разметались по подушке, щека примята, губы чуть приоткрыты. На плече — след от поцелуя. На бёдрах — следы пальцев. Он был прекрасен. Арсений поцеловал его в лоб, осторожно, чтобы не разбудить. Выскользнул из постели. Нашёл на полу свою рубашку, вчерашние брюки. Оделся, глядя на спящего Антона. «Что я сделал, чтобы заслужить его?» — подумал он. Он вышел из покоев, тихо прикрыв дверь. В коридоре его ждала Катя с подносом — чай, круассаны, масло. — Доброе утро, Ваше Сиятельство, — прошептала она. — Её Величество велели передать: завтрак для вас и Антона Андреевича. И ещё — она ждёт вас в кабинете в десять. — Спасибо, Катя. — Арсений взял поднос. — Дай нам ещё полчаса. Ровно через полчаса, позавтракав в постели — Антон стеснялся крошек на шёлковых простынях, Арсений его стыдил: «После того, что здесь было, крошки — это мелочь», — он вошёл в кабинет Елизаветы. Тётушка сидела за столом, просматривая бумаги. Подняла глаза — и улыбнулась. По-настоящему. Тепло. — Доброе утро, Арсюша. Выглядишь гораздо лучше, чем вчера. — Благодаря вам, тётушка. — Арсений сел напротив. — И благодаря моему мужу. — Я знаю. — Елизавета отложила бумаги. — Антон — сокровище. Цени его. — Ценю. — Вот и славно. — Она взяла со стола какой-то документ. — А теперь о делах. Твоё решение по земельному спору... опрос старожилов... это именно то, о чём я думала. Умно. Обходишь бюрократию, не нарушая закон. Я одобряю. Арсений выдохнул — он даже не заметил, что задерживал дыхание. — Я подготовлю запрос губернатору сегодня же, — сказал он. — Подготовь. — Елизавета кивнула. — И продолжай в том же духе. Ты делаешь успехи, Арсюша. Твой отец гордился бы тобой. Арсений вышел из кабинета. За окнами светило серое сентябрьское солнце. Где-то в восточном крыле просыпался Антон. И впервые за долгое время Арсений чувствовал: всё идёт правильно. --- Павел не спал всю ночь. Он лежал на койке, глядя в потолок, и прокручивал в голове вчерашний вечер. Антон в кружеве. Дверь, закрывшаяся за ним. Свечи в окне покоев — они горели до самого рассвета. Он знал, что там происходило. Знал — и представлял в деталях. И от этих мыслей не было спасения. На рассвете он встал. Мышцы болели после ночного фехтования — каждое движение отдавалось в плечах и спине. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Он достал из книги письмо дяди — мятое, перечитанное десятки раз. «То, чего ты хочешь, не получить честным путём. Но я знаю, как получать желаемое. Напиши — и мы договоримся». И свой ответ — короткий, на одной строчке: «Я согласен. Давайте поговорим». Он отправил его утром — с посыльным, которому заплатил вдвое. Теперь оставалось только ждать. --- Конец главы 65