Ландыш под снегом

«Сентябрь 184... года. Дом на Мойке — Зимний дворец.» --- Антон проснулся от запаха. Это было первым признаком — он знал, потому что Позов предупреждал его ещё в Отрадном, когда тело только начало просыпаться после двадцатилетнего сна. «Когда начнётся, ты почувствуешь. Запахи станут ярче. Свет — резче. Прикосновения — острее. Это тело готовится. Не пугайся. Это правильно. Это значит, что ты здоров». И вот — он проснулся среди ночи от того, что подушка пахла Арсением так сильно, будто альфа лежал прямо на нём. Было темно. Только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисовал на полу серебряные квадраты. Арсений спал рядом — на боку, отвернувшись, он слышал его дыхание, мерное и спокойное. Одеяло сползло до пояса, открывая широкие плечи, тёмные родинки на коже, старый шрамы. Он был тёплым, живым, родным. Антон приподнялся на локте. Вдохнул — и его накрыло волной. Морозный табак. Горячее железо. И что-то новое — тяжёлое, тёплое, с оттенком амбры. Запах Арсения стал гуще, плотнее, он окутывал Антона, как объятие. Он проникал в ноздри, растекался по нёбу, оседал где-то в груди — тёплой, тягучей патокой. Антон замер, чувствуя, как по телу разливается жар. Не просто тепло предвкушения — настоящее физическое томление. Соски напряглись, тёрлись о ткань рубашки. Низ живота потянуло — той самой сладкой, ноющей болью, которая предшествует течке. Между ягодиц стало влажно — смазка выделилась сама, без всякой стимуляции, просто от запаха спящего мужа. «Господи, — подумал он. — Уже. Скоро». Он не стал будить Арсения. Просто прижался теснее — грудью к его спине, носом к его затылку. Вдохнул ещё раз, глубже. Запах амбры стал сильнее — Арсений, видимо, тоже чувствовал приближение течки своего омеги, его тело отвечало, выделяло больше феромонов. Антон улыбнулся в темноте. «Ты тоже это чувствуешь, — подумал он. — Даже во сне». Он поцеловал мужа между лопаток — легко, невесомо, — и провалился в сон. Утром всё подтвердилось. За завтраком Маша, как обычно, принесла поднос с круассанами и чаем. Она была свежая, румяная, в чистом переднике, и от неё пахло жасмином — её любимые духи, которые Антон всегда находил приятными. Когда-то он сам посоветовал ей этот аромат: «Маша, тебе пойдёт что-то цветочное, лёгкое». Она запомнила и с тех пор душилась только жасмином, экономя флакончик, подаренный Григорием на Рождество. Но сегодня Антона замутило. Запах ударил в нос — резкий, приторный, невыносимый. Не лёгкий цветочный шлейф, а густая, маслянистая волна. Антон замер с круассаном в руке, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он попытался дышать ртом — не помогло. Жасмин преследовал его, заползал в ноздри, оседал на языке. — Маша, — сказал он, стараясь не морщиться, — ты сегодня... особенно надушилась? — Ах, Антон Андреевич! — Маша залилась краской, прижала ладони к пылающим щекам. — Это новые духи, Григорий Петрович из Парижа выписал, целый флакон... Вам не нравится? Я сейчас смою! Сейчас же! Она уже схватилась за фартук, готовая бежать в свою каморку, но Антон остановил её жестом. — Нет-нет, — сказал он и заставил себя улыбнуться. — Духи прекрасные. Просто... можешь открыть окно? Здесь немного душно. Маша бросилась к окну — створки распахнулись, впуская прохладный сентябрьский воздух. Пахнуло прелой листвой, сыростью, далёким дымом. Антон с облегчением вдохнул. Маша ещё раз извинилась и выскользнула за дверь, бормоча что-то про «глупую горничную» и «никогда больше не буду душиться». Арсений сидел напротив с чашкой чая. Он не произнёс ни слова, пока Маша была в комнате, но теперь отставил чашку и посмотрел на Антона — внимательно, чуть прищурившись. Его ноздри раздулись — он тоже чувствовал. Запах Антона изменился. Ландыш и лимонный бисквит стали ярче, слаще, и к ним примешивалось что-то новое — мускус, тяжёлый и тёплый. Запах готового к зачатию омеги. — Скоро? — спросил Арсений негромко. — Кажется, да. — Антон кивнул. — Запахи... всё очень ярко. Маша чуть не убила меня своим жасмином. И ещё... — он запнулся, отвёл глаза, чувствуя, как краснеет. — Я влажный. Постоянно. Это нормально? Арсений взял его за руку. Его пальцы были тёплыми, сухими, надёжными. Он провёл большим пальцем по костяшкам Антона — медленно, ласково. — Это нормально, мой цветочек. Позов говорил: за несколько дней до течки тело начинает готовиться. Ты просто чувствительнее, чем обычно. Если что-то нужно — скажи. Я рядом. — Мне ничего не нужно, — Антон слабо улыбнулся. — Просто... будь рядом. — Я всегда рядом. Но быть рядом в ближайшие дни было сложно. Арсений пропадал в Сенате — Оболенские снова блокировали его инициативу, на этот раз через какого-то нового чиновника из Министерства землепользования. Он возвращался поздно, усталый, с тёмными кругами под глазами, но всё равно находил время обнять Антона, поцеловать в макушку, спросить, как прошёл день. Антон цеплялся за эти моменты, как за якорь. Днём он пытался отвлечься. Готовился к балу. --- Бал был через три дня. Елизавета объявила о нём накануне, собрав своих в Малиновой гостиной. Она сидела в кресле у камина, выпрямив спину, и её голос звенел от сдерживаемого напряжения. — Большой приём в честь уральской экспедиции, — сказала она. — Весь двор. Иностранные послы. Оболенские. Я хочу, чтобы они видели: мы сильны. У нас есть земля. У нас есть уралит. У нас есть наследник — и у наследника есть супруг. Ты должен быть прекрасен, Антон. Как всегда. Антон нервничал. Это был его первый большой выход после возвращения с Урала — благотворительный вечер у Шереметевых был камерным, там были свои. А здесь — весь двор. Послы. Оболенские. И, по слухам, кто-то из старых знакомых Арсения — Елизавета упомянула об этом вскользь, но Антон запомнил. Нужно было выглядеть достойно. Костюм ещё не был готов — портной, тот самый, что шил голубой сюртук с серебром, обещал прислать его за день до бала. «Особый заказ, Антон Андреевич, — говорил он, раскладывая на столе куски ткани глубокого тёмно-зелёного цвета с золотой нитью. — Вы будете как лесной дух. Как царь природы. Все ахнут». Антон смеялся, но внутри у него всё сжималось: «А вдруг не ахнут? Вдруг я споткнусь? Вдруг опозорюсь?» Поэтому он отправился в бальную залу Зимнего — репетировать. --- Бальная зала в дневные часы была пуста. Она была огромной — одной из самых больших в Зимнем дворце. Высокие — в три человеческих роста — окна выходили на Неву, и сквозь них лился белый сентябрьский свет, заливая паркет до самого дальнего конца. Паркет был начищен до зеркального блеска, и в нём отражались хрустальные подвески люстр — пока ещё тёмных, не зажжённых. Люстры молчали, но их хрусталь уже был вымыт к предстоящему балу, и каждая подвеска ловила солнечный свет, отбрасывая на стены крошечные радуги. Здесь было холодно — бальные залы не отапливали в дневное время, экономили дрова. Но Антон не чувствовал холода. Ему было жарко. Предтечковое состояние разогревало кровь, делало кожу гиперчувствительной, а движения — чуть замедленными, как во сне. Он встал в центре залы. Паркет уходил в бесконечность. Зеркала на стенах отражали его фигуру — одинокую, тонкую, в простом домашнем сюртуке. Антон выпрямил спину, развёл руки — как учил когда-то отец в Отрадном. «Танец — это не движения, — говорил Андрей Шастун, стоя с маленьким Антоном посреди гостиной. — Это музыка. Слушай её, и тело само будет знать, что делать. Доверься ему». Антон попытался вспомнить. Шаг вперёд. Левой ногой. Плавно, как по воде. Поворот. Голова поднята, подбородок вздёрнут — Елизавета учила: «На балу ты не можешь прятать глаза. Ты — муж наследника. Ты должен смотреть прямо, даже если страшно». Поклон — воображаемая дама в пышном платье делает реверанс. Антон берёт её за руку, ведёт. Кружится. Ещё круг. Менуэт? Нет, на балах сейчас танцуют вальс. Вальс — это ближе, это интимнее. Партнёры стоят лицом к лицу, рука на талии, дыхание смешивается. Антон попытался представить, что танцует с Арсением — как они кружатся по этой самой зале, и все смотрят на них, и Сюша шепчет ему на ухо: «Ты прекрасен, мой цветочек»... Он споткнулся. — Да что ж такое! Собственный голос эхом разнёсся по пустой зале. Антон топнул ногой — по-детски, капризно. Предтечковое состояние делало его раздражительным, слёзы подступали к глазам от любой неудачи. Он попробовал снова. Шаг — левой. Шаг — правой. Поворот. Музыки не было, он напевал её про себя — ту мелодию, что слышал на прошлом приёме у Елизаветы. Но ноги не слушались. Они были ватными, слабыми — мышцы, обычно послушные, теперь словно налились свинцом. Голова кружилась, в висках стучало. Он был влажным, горячим, рассеянным. — Проклятье! — он снова топнул. — Почему не получается?! Он попытался сделать пируэт — сложный, на одной ноге, как танцевали на придворных балах. Завертелся — и потерял равновесие. Нога подвернулась, он взмахнул руками, теряя опору, и уже представил, как падает на сверкающий паркет... И тут чьи-то руки подхватили его. — Осторожно, Антон Андреевич. Голос был знакомым — низким, спокойным. Руки держали крепко, но бережно. Одна легла на талию Антона, вторая — на локоть. Антон поднял глаза и встретился взглядом с серыми глазами Павла. — Вы... — Антон заморгал. — Вы откуда здесь? — Проходил мимо. — Павел чуть улыбнулся — сдержанно, но в его улыбке было что-то новое. Не прежнее обожание, а спокойная уверенность. — Увидел, что вы репетируете. Не удержался. — Я... — Антон смутился. — Я ужасно танцую. Давно не практиковался. А тут ещё это... — он не договорил, махнул рукой. — Предтечковое состояние. Всё валится из рук. — Я заметил, — сказал Павел. — Вы пахнете... иначе. Он сказал это без всякого подтекста — просто констатировал факт. Но Антон всё равно покраснел. Павел был альфой, он чувствовал. Конечно, чувствовал. — Я могу помочь, — предложил Павел, и его голос был ровным, почти официальным. — Позвольте мне быть вашим партнёром на время репетиции. На балах все танцуют со всеми — это этикет. А вам нужно чувствовать реального партнёра, не воображаемую даму. Антон колебался ровно секунду. Предложение было логичным. На балах действительно все танцевали со всеми — менуэты, полонезы и даже вальсы допускали смену партнёров. Это не было чем-то предосудительным. И ему действительно нужен был кто-то, кто поведёт, кто не даст упасть. — Хорошо, — сказал он, улыбнувшись. — Только не смейтесь, если я наступлю вам на ногу. — Я не посмею, Антон Андреевич, — ответил Павел и протянул руку. Они встали в позицию. Левая рука Антона легла на плечо Павла — тот был выше и шире, его плечо было твёрдым, как дерево. Правая рука Павла легла на талию Антона — чуть ниже, чем того требовал этикет, но Антон не заметил. Он сосредоточился на шагах. Павел повёл — уверенно, плавно, без рывков. Он был хорошим танцором — видимо, в гвардии учили не только фехтованию. — Шаг левой, — тихо командовал он. — Теперь правой. Поворот. Медленнее, Антон Андреевич, не спешите. Мы никуда не опаздываем. Антон слушался. Он смотрел на носки своих туфель, боясь ошибиться. Павел вёл его по паркету — круг, ещё круг. Постепенно Антон расслабился. Его тело вспоминало. Танец переставал быть борьбой, становился движением. — Вот так, — сказал Павел. — Уже лучше. — Правда? — Антон поднял глаза, улыбнулся. — Мне казалось, я как деревянный солдатик. — Нет. — Павел смотрел на него, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то глубокое, тёплое, но тут же спряталось. — Вы прекрасны, Антон Андреевич. Вы были прекрасны, даже когда спотыкались. Антон улыбнулся — той самой открытой, беззащитной улыбкой, от которой у Павла каждый раз перехватывало дыхание. И они продолжили танцевать. Павел вёл его по паркету — круг, ещё круг, — и думал. Думал о том, как легко Антон доверился ему. Как его ладонь легла на плечо Павла — тёплая, почти невесомая. Как его талия прогнулась под рукой Павла — податливая, гибкая. Как он смотрел на носки своих туфель, боясь оступиться, и бормотал: «Шаг левой... теперь правой... поворот...» «Он даже не понимает, — думал Павел. — Он танцует со мной, улыбается мне, позволяет вести — и не понимает, что я чувствую. Что каждая секунда этого танца — пытка и счастье одновременно. Что я хочу, чтобы этот танец никогда не заканчивался». Запах Антона окутывал его — ландыш, лимонный бисквит, а под ними — мускус. Тяжёлый, тёплый, сводящий с ума. Павел знал, что это значит. Предтечковое состояние. Скоро течка. Скоро Антон будет с Арсением — полностью, безраздельно. «Но это в последний раз, — сказал он себе. — Дядя знает способ. Мы разорвём Помолвку. И тогда... тогда он сможет выбирать. И он выберет меня. Я знаю. Он просто ещё не знает, что у него есть выбор». Антон поднял глаза — зелёные, сияющие, — и улыбнулся. — У меня получается! Павел, у меня получается! — Получается, — подтвердил Павел, и его голос был ровным. — Вы прекрасно танцуете, Антон Андреевич. «Ты прекрасен, — добавил он про себя. — Ты даже не представляешь, насколько ты прекрасен. И скоро ты будешь моим. Просто потерпи. Просто дай мне время». Дверь бальной залы открылась. На пороге стоял Арсений. Он был в сюртуке, с папкой под мышкой — только что из Сената. Волосы растрёпаны, галстук ослаблен. Он замер в дверях, глядя на них. Антон и Павел в танцевальной позиции — рука Павла на талии Антона, лица близко. Павел заметил его первым. Его руки не разжались мгновенно — он позволил себе задержать Антона ещё на секунду, ровно на одно движение. Потом отступил на шаг, выпрямился. — Ваше Сиятельство, — произнёс он. — Я помогал Антону Андреевичу с репетицией. Арсений не ответил. Он вошёл в залу — медленно, не сводя глаз с них обоих. Подошёл прямо к Антону. И, не обращая внимания на Павла, обнял его за талию — властно, по-хозяйски. Наклонился и поцеловал в щёку — не в губы, но достаточно близко, чтобы Павел увидел: это поцелуй собственника. Поцелуй, который говорит: «Моё. Не трогай». Антон вздрогнул. Запах Арсения — амбра, табак, железо — коснулся его, и он инстинктивно подался навстречу. Его щёки залились краской. — Благодарю за помощь, Звягин, — сказал Арсений, не оборачиваясь. Его голос был спокойным, даже любезным. Но в нём звучал металл. — Дальше я сам. Павел смотрел. На то, как рука Арсения лежит на талии Антона — там, где только что была его рука. На то, как Антон прижимается к мужу — инстинктивно, доверчиво. На то, как они стоят вместе — единое целое, в которое нет доступа чужим. «Пока нет, — подумал Павел. — Но будет». — Разумеется, Ваше Сиятельство, — сказал он вслух. Коротко поклонился. И вышел — спина прямая, шаг чёткий. Дверь закрылась. Антон и Арсений остались одни в огромной пустой зале. — Сюша... — начал Антон. — Это не то, что ты подумал. Я просто репетировал, я споткнулся, и он помог... — Я знаю, — Арсений придвинулся ближе. Медленно, как хищник. — Я всё видел. Ты споткнулся. Он поймал. Потом вы танцевали. — Он наклонил голову ближе и остановился ровно в сантиметре от лица Антона — Я знаю, что это ничего не значит. Ты не давал повода. Ты просто репетировал. — Тогда почему ты так смотришь на меня? — Антон попятился. — Потому что я альфа. — Арсений шагнул вперёд. — Потому что ты — мой. И когда я вижу чужие руки на твоей талии, я хочу... — он не договорил. Вместо слов он положил ладонь на талию Антона — туда, где только что была рука Павла. Его пальцы легли властно, сильно, собственнически. Антон вздрогнул. Прикосновение было горячим даже сквозь ткань сюртука. — Я хочу, чтобы ты помнил, — прошептал Арсений, наклоняясь к его уху. — Чей ты. Кто имеет право касаться тебя. Кто заставляет тебя забыть всё. Его дыхание обожгло мочку уха. Антон замер. По телу пробежала дрожь — не от страха, от желания. Слова Арсения, его голос, его запах — морозный табак и амбра, — всё это ударило по нервам, как крепкое вино. — Сюша... — голос Антона дрогнул. — Я... — Что? — Арсений отстранился, глядя ему в глаза. Его голубые глаза потемнели, как балтийский лёд перед штормом. — Что ты хочешь, мой цветочек? — Я хочу... тебя... — Антон сглотнул. — Сейчас. Я не могу ждать. Пожалуйста... Он сам не узнавал себя. Он никогда не просил так — открыто, отчаянно. Но предтечковое состояние срывало все барьеры. Тело требовало. Запах Арсения — усиленный, густой, пьянящий — сводил с ума. Антон чувствовал, как смазка течёт по бёдрам, как низ живота сводит сладкой судорогой. Он не мог ждать. Он умрёт, если не получит его сейчас. Арсений смотрел на него. Медленно улыбнулся. — Тогда идём. Он взял Антона за руку и повёл к выходу. --- Коридоры Зимнего были пустынны в этот час — обеденное время, придворные разъехались, слуги отдыхали. Арсений шёл быстро, не оглядываясь, его пальцы крепко сжимали руку Антона. Они миновали анфиладу парадных залов, свернули в боковой коридор. Антон едва поспевал — ноги подкашивались, в голове шумело, запах амбры окутывал его, как плащ. Он не знал, куда они идут. Ему было всё равно. Арсений остановился у двери. Распахнул её. За ней оказались небольшие покои — гостевые, не те, что в прошлый раз, а другие, скромнее. Кровать под балдахином, камин, кресло. Свечи не зажжены, но в окно падал серый дневной свет, и его было достаточно. Дверь закрылась. — Вот так, — сказал Арсений, и его голос изменился. Он стал ниже, глубже, вкрадчивее. — Теперь мы одни. И ты попросишь меня. Как следует. Он отошёл на несколько шагов — так, чтобы Антон не мог дотянуться. И начал раздеваться. Медленно. Очень медленно. Сначала — сюртук. Арсений расстегнул его неспешно, каждую пуговицу отдельно, и бросил на спинку кресла. Потом — жилет. Пальцы скользили по ткани, Антон смотрел на них, не в силах отвести взгляд. Жилет упал на сюртук. Арсений остался в рубашке — тонкий батист облегал его плечи, грудь, угадывались мышцы и тёмные родинки. — Ты хочешь меня? — спросил он, не глядя на Антона. — Да... — выдохнул Антон. — Сюша... пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — Арсений взялся за ворот рубашки, но не расстегнул. Замер. Посмотрел на Антона — и в его взгляде было что-то тёмное, собственническое. — Скажи. Словами. Что ты хочешь? Антон сглотнул. Он стоял у двери, колени дрожали. Он был влажным, горячим, заведённым до предела. Запах Арсения — заполнял комнату, давил, требовал. Антон чувствовал его кожей, нёбом, всем телом. — Я хочу... тебя... — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты взял меня. Чтобы ты был внутри. Я хочу чувствовать тебя. Я не могу ждать, Сюша. Пожалуйста... Арсений смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом уголки его губ дрогнули. — Хорошо, мой сладкий. Иди сюда. Антон рванулся к нему, но Арсений остановил его жестом. — Нет. Не так быстро. Сними сюртук. Антон подчинился. Его пальцы дрожали так, что он едва справился с пуговицами. Сюртук упал на пол. — Жилет. Жилет отправился следом. Антон остался в рубашке, брюках, босой — он скинул туфли ещё в дверях. — Рубашку. Медленно. Я хочу видеть. Антон выдохнул. Взялся за ворот. Расстегнул — одну пуговицу, вторую, третью. Ткань соскользнула с плеч и упала. Он стоял перед Арсением обнажённый по пояс — в одних брюках, которые уже были влажными от смазки. Соски напряглись и потемнели, кожа раскраснелась. Он дрожал — но не от холода. Арсений подошёл ближе. Его рубашка всё ещё была на нём, и это было невыносимо. Антон хотел прикоснуться — но Арсений перехватил его руку. — Я не разрешал. Ты просил, чтобы я взял тебя. Я возьму. Но так, как я хочу. Ты понял? — Да... — выдохнул Антон. — Хороший мальчик. Арсений отпустил его руку. Обошёл Антона, оказался сзади. Его дыхание коснулось затылка Антона, и тот задрожал сильнее. — Брюки, — сказал Арсений ему на ухо. — Снимай. Я хочу видеть тебя. Антон расстегнул брюки и спустил их вместе с бельём. Остался полностью обнажённым — в свете пасмурного дня, посреди незнакомых покоев. Он чувствовал, как смазка течёт по внутренней стороне бедра, и знал, что Арсений это видит. — Повернись, — приказал Арсений. Антон повернулся. Арсений смотрел на него — сверху вниз, властно, но в его глазах горел огонь. Он протянул руку и коснулся щеки Антона. Потом провёл пальцами по шее, по ключицам, по груди. Обвёл сосок — Антон застонал. — Ты течёшь, — сказал Арсений, и его голос был низким, хриплым. — Я чувствую твой запах. Он сводит меня с ума. Ты пахнешь так, будто уже готов. Будто хочешь, чтобы я был внутри. — Я хочу... — Антон всхлипнул. — Сюша... я не могу больше... — Можешь. — Арсений наклонился, поцеловал его — коротко, жёстко, и тут же отстранился. Взял Антона за руку — властно, но не грубо — и повёл к креслу у камина. Сел сам, широко расставив ноги, и потянул Антона за собой. Уложил его животом на свои колени — так, чтобы ягодицы оказались прямо перед его лицом, а спина изогнулась. Антон не сопротивлялся. Он лежал, уткнувшись лицом в обивку, чувствуя, как возбуждение Арсения упирается ему в живот — твёрдое, горячее, даже сквозь ткань брюк. Его собственный член был прижат к бедру Арсения, и от этого давления хотелось кричать. Арсений положил ладонь на ягодицы Антона. Погладил — сначала нежно, почти целомудренно. Потом сжал. Антон застонал. — Хороший мальчик, — прошептал Арсений. — Такой послушный. Такой красивый. — Он снова сжал ягодицы, развёл их, открывая всё. — Ты мокрый... ты течёшь для меня. Посмотри, что ты делаешь со мной. Антон не мог отвечать. Он мог только дышать — рвано, тяжело, уткнувшись лицом в обивку кресла. Первый шлепок был лёгким — пробным. Арсений ударил не сильно, но звонко, и Антон вздрогнул, вскрикнул. — Тише, мой маленький, — прошептал Арсений и погладил место удара. — Это только начало. Тебе понравится. Второй шлепок — чуть сильнее. Антон застонал — но в этом стоне не было боли. Было удовольствие. Горячее, жгучее, разливающееся по телу. Он чувствовал, как кожа на ягодицах розовеет, как приливает кровь, как каждое прикосновение отдаётся в паху. — Вот так, — Арсений гладил его между шлепками, и Антон таял. — Ты такой отзывчивый. Такой чувствительный. Я хочу видеть тебя полностью. Он поднял Антона — легко, как куклу, — и перенёс на кровать. Кровать была застелена тёмно-бордовым покрывалом — не шёлк, но мягкий бархат. Арсений уложил Антона на спину, подложил подушку под поясницу, так что таз оказался приподнят и открыт. Антон смутился, попытался свести колени, но Арсений развёл их снова. — Нет, — сказал он. — Не прячься. Я хочу видеть тебя. Всего. Он взял Антона за колени и развёл их шире — так, что тот оказался полностью раскрыт. Антон покраснел до корней волос. Но Арсений смотрел на него с таким голодом, с таким неприкрытым желанием, что смущение отступило. — Держи, — Арсений положил ладони Антона на его собственные ягодицы. — Держи себя. Разведи для меня. Я хочу видеть, как ты открываешься. Антон застонал — но подчинился. Его пальцы сжали ягодицы, развели их. Он чувствовал себя уязвимым, развратным, но в то же время — желанным. Как никогда. — Вот так... — Арсений наклонился, рассматривая его. — Ты прекрасен. Ты даже не представляешь, как ты прекрасен. Мой хороший мальчик. Мой развратный малыш.Ты делаешь это для меня? — Для тебя... — выдохнул Антон. — Всё для тебя... Арсений коснулся его пальцами. Смазки было так много, что первый палец вошёл без всякого сопротивления — Антон просто втянул его в себя. Он застонал, запрокинул голову. — Ещё... — прошептал он. — Сюша... ещё... — Терпи, — Арсений добавил второй палец, и Антон выгнулся дугой. — Я только начал. Ты хотел, чтобы я взял тебя? Я возьму. Но сначала ты примешь мои пальцы. Все. До конца. Он разрабатывал его — медленно, тщательно. Два пальца. Потом три. Он разводил их внутри Антона, растягивал, искал простату. Когда находил — Антон кричал. Подушка давно сбилась, покрывало скомкалось. Антон держал себя раскрытым, как велел Арсений, и чувствовал, как смазка течёт по его пальцам, по бёдрам, по простыне. — Пожалуйста... — взмолился он. — Я не могу... Сюша... возьми меня... — Ещё нет, — Арсений наклонился, и его язык коснулся головки члена Антона. Антон закричал. Это было слишком. Пальцы внутри него раздвигались, заполняли, а губы Арсения скользили по члену — влажные, горячие, умелые. Арсений не просто сосал — он поклонялся. Он обводил языком головку, вбирал её в рот, посасывал, одновременно двигая пальцами внутри. Антон чувствовал себя разорванным между двумя ощущениями — наполненность сзади и влажный жар спереди. — Я сейчас... — выкрикнул он. — Сюша... я кончаю... Он кончил — сильно, бурно, с первым же движением языка Арсения. Семя брызнуло Арсению в рот. Он выгнулся дугой, и его пальцы, державшие ягодицы, сорвались, вцепились в простыни. Арсений оторвался от него. Вытер губы тыльной стороной ладони. Посмотрел на Антона — расслабленного, дрожащего, покрытого собственным семенем. — Один, — сказал он. — Это только первый, мой маленький. — Что?.. — Антон непонимающе смотрел на него. — Что «один»? — Ты кончил один раз, — Арсений улыбнулся, и эта улыбка была улыбкой змея-искусителя. — Я хочу ещё. Я хочу, чтобы ты кончил для меня столько раз, сколько я скажу. Ты сможешь. Ты в предтечковом состоянии. Твоё тело готово. — Он наклонился, поцеловал Антона в уголок губ. — Я хочу, чтобы ты отключился. Чтобы ты забыл всё, кроме моего имени. Чтобы ты помнил только, чей ты. Антон смотрел на него — и чувствовал, как внутри снова разгорается жар. Его состояние не давало остыть. Тело было готово. Его член снова начал наливаться кровью. — Да, — прошептал он. — Да, Сюша... я хочу... возьми меня... Арсений смотрел на него — раскрытого, текучего, умоляющего. И медленно, не сводя с Антона глаз, поднялся с кровати. Антон застонал от потери тепла, от того, что его оставили — пустого, открытого, — и попытался приподняться. — Лежи, — сказал Арсений. — Не двигайся. Я хочу, чтобы ты смотрел. И Антон смотрел. Как Арсений расстёгивает рубашку — наконец-то снимает её, обнажая широкие плечи, тёмные родинки на груди, дорожку волос, убегающую вниз. Как расстёгивает брюки, спускает их вместе с бельём. Как его член — твёрдый, возбуждённый до предела — освобождается от ткани, и Антон видит его целиком: длинный, с выступающими венами, с влажной от смазки головкой. Арсений был прекрасен — большой, сильный, полностью готовый взять его. — Иди сюда... — прошептал Антон. — Сюша... пожалуйста... я не могу ждать... Он потянулся руками к своим ягодицам, развёл их, открывая себя — полностью, без стыда. Возбуждение смыло все барьеры. Он хотел, чтобы Арсений видел: он готов. Он течёт. Он ждёт. — Вот так, — прошептал он. — Я твой... возьми меня... Арсений навис над ним — огромный, горячий, — упёрся одной рукой в подушку рядом с головой Антона, второй направил член. Замер на мгновение, глядя Антону прямо в глаза. — Мой, — сказал он. И вошёл. Одним движением — до конца. Антон вскрикнул — на этот раз от полноты ощущения. Арсений был внутри, глубоко, сильно. Он начал двигаться — медленно, но мощно. Каждый толчок отдавался во всём теле. Антон обхватил его ногами, прижал к себе. — Вот так... — шептал Арсений ему на ухо. — Принимай меня... мой хороший... мой развратный мальчик... ты чувствуешь, как глубоко я в тебе? Ты чувствуешь, как я заполняю тебя? — Да... да... — Антон стонал в такт его движениям. — Глубже... Сюша... я хочу глубже... Арсений сменил позу. Перевернул Антона на живот, вошёл сзади. Схватил за бёдра, приподнял. Антон стоял на четвереньках, уткнувшись лицом в подушку, и Арсений брал его — сильно, быстро. Шлепки тел, скрип кровати, стоны — всё смешалось в единый ритм. — Твоя попка так хорошо принимает меня... — прошептал Арсений. — Такая узкая... такая горячая... ты создан для меня... Он шлёпнул Антона по ягодице — прямо во время движения. Антон вскрикнул. — Ещё... — простонал он. — Сюша... ещё... — Тебе нравится? — Арсений снова шлёпнул — чуть сильнее. — Тебе нравится, когда я шлёпаю тебя? Когда я беру тебя так? — Да... нравится... всё нравится... я твой... только твой... Арсений перевернул его снова — на спину, лицом к лицу. Вошёл, глядя в глаза. Антон смотрел на него — затуманенным, пьяным от страсти взглядом. — Я хочу видеть тебя, — прошептал Арсений. — Я хочу видеть, как ты кончаешь для меня. Ещё раз. Давай, мой сладкий. Кончи для меня. Он сменил угол, и его член ударил по простате. Антон выгнулся дугой — и кончил вновь. Его семя брызнуло Арсению на грудь, растеклось по тёмным родинкам. Антон смотрел на это — и это было прекрасно: его семя на коже его альфы. Знак того, что он принадлежит ему. Полностью. — Два, — сказал Арсений. — Теперь третий. — Я не могу... — Антон всхлипнул. — Сюша... я больше не могу... — Можешь, — Арсений вышел из него, перевернул Антона на бок. Пристроился сзади — и вошёл снова. Его рука обхватила обмякший член Антона, начала ласкать. — Ты можешь. Ты сильный. Ты мой. Кончи для меня ещё. Он двигался медленнее, но глубже. Пальцы на члене Антона были умелыми, знающими. Антон чувствовал, как внутри снова закипает жар. Его тело подчинялось — это безумное возбуждение делало его способным на то, что в обычные дни было невозможно. — Хороший мальчик, — шептал Арсений. — Мой любимый. Ты так наслаждаешься. Ты такой послушный. Я хочу, чтобы ты кончил для меня ещё. Кончи, мой маленький. Кончи... И Антон кончил — в третий раз, слабее, но всё же. Его тело сотрясла дрожь, он всхлипнул, уткнувшись в подушку. — Три, — Арсений поцеловал его в затылок. Антон уже почти не соображал. Он плыл в тумане. Тело было невесомым, чужим, но в то же время каждое прикосновение отдавалось остро, как электрический разряд. Арсений перевернул его на спину — в последний раз. Вошёл. Теперь он двигался для себя. Его собственный оргазм приближался — Антон чувствовал это по тому, как напряглось его тело, как он начал дышать чаще. — Четвёртый, — прошептал Арсений. — Я хочу, чтобы ты кончил со мной. Вместе. Ты сможешь. Я знаю. Мой сладкий... мой нежный... мой... — Сюша... я... я сейчас... И Антон кончил в четвёртый раз — почти сухой, почти без сил. В тот же миг Арсений зарычал — низко, гортанно, по-звериному, — и кончил глубоко внутри. Узел раздулся, запирая их вместе. Антон чувствовал, как семя Арсения заполняет его — горячее, густое, — как пульсирует член внутри. — Четыре, — выдохнул Арсений и упал на него — обессиленный, но довольный. Они лежали, соединённые узлом. Антон не мог пошевелиться. Он вообще не мог ничего. Он чувствовал себя опустошённым, но в то же время — наполненным до краёв. Каждая клеточка его тела звенела. Перед глазами плыли круги. — Ты... — прошептал он. — Ты... змей... искуситель... я чуть не умер... Арсений тихо рассмеялся и поцеловал его в висок. — Не умер. Кончил четыре раза. — Четыре?.. — Антон попытался сосредоточиться. — Я считал только... два... — Четыре. Я считал, — Арсений перекатился на спину, увлекая Антона за собой. Теперь Антон лежал на нём, всё ещё соединённый узлом. — Ты был великолепен, мой цветочек. Мой хороший. Мой развратный мальчик. — Я не развратный, — пробормотал Антон, уткнувшись лицом в его шею. — Развратный, — Арсений гладил его по спине. — Но только для меня. И это прекрасно. Они замолчали. Узел постепенно спадал. За окном всё так же падал серый сентябрьский свет. В камине тихо потрескивали дрова — кажется, их зажгли слуги, пока они были заняты. Или, может быть, они загорелись сами — Антон не помнил. Он вообще ничего не помнил, кроме запаха амбры и ощущения наполненности. — Сюша... — прошептал он, уже засыпая. — Ты мой... — Твой, — ответил Арсений. — А ты — мой. Навсегда. И Антон провалился в сон. --- Они вернулись домой поздно вечером. Антон спал в карете, привалившись к плечу Арсения. Он был выжат, как лимон, но на губах застыла счастливая, усталая улыбка. Арсений обнимал его, гладил по волосам и думал. Он не жалел о том, что сделал. Он показал своему омеге, кто он. Показал Павлу — хотя тот и не видел, но Арсений знал: он понял. Звягин не дурак. Он увидел, как Арсений смотрит. Как уводит Антона. Он всё понял. И всё же что-то беспокоило Арсения. Что-то в том, как Павел смотрел на Антона сегодня в бальной зале. Это был не прежний взгляд — полный обожания и тоски. Это был взгляд человека, у которого есть цель. Взгляд человека, который ждёт. «Чего ты ждёшь, Звягин?» — подумал Арсений. Но Антон пошевелился во сне, прижался теснее, и Арсений отвлёкся. Сейчас главное — он. Его покой. Его здоровье. Его течка, которая вот-вот начнётся. В доме на Мойке было тихо. Григорий принял плащи, Маша не вышла — видимо, уже спала. Арсений на руках отнёс Антона в спальню, уложил, укрыл одеялом. Антон даже не проснулся. Арсений разделся и лёг рядом. Притянул Антона к себе. — Спи, мой цветочек, — прошептал он. — Завтра бал. А послезавтра... посмотрим. Он ещё не знал, что послезавтра начнётся течка. --- В казарме было темно. Павел лежал на койке и смотрел в потолок. Сослуживцы спали — кто-то храпел, кто-то бормотал во сне. За окном горел фонарь, и жёлтый свет падал на стену косым прямоугольником. Он думал о сегодняшнем дне. Он думал о том, как Антон лежал в его руках — пусть недолго, пусть только в танце. О том, как пах Антон — ландышем и мускусом. О том, как задрожал, когда Павел коснулся его талии. О том, как Арсений посмотрел на них — и Павел понял. Арсений всё знает. Арсений его вычислил. Но это не имело значения. Потому что у Павла был план. Потому что дядя сказал: порядок такой. Сначала Помолвка. Потом всё остальное. И сегодня, когда Арсений пришёл и прервал их танец, когда Антон так трепетно прижимался к мужу, совсем позабыв о его существовании, он думал не о том, что проиграл. Он думал: «Скоро. Скоро ты не сможешь забрать его. Потому что Помолвки больше не будет. И тогда он выберет — сам. Без всяких замков и ключей». Он закрыл глаза и представил. Как Антон смотрит на него — не с вежливой благодарностью, а с желанием. Как они танцуют — и никто не уводит его. Как они вдвоём — и больше никого. «Скоро», — подумал он. И уснул. --- Конец главы 68