Пибимпаб
1 мая 2026 г., 23:23
— Нам нужно что-то делать, — ходил из угла в угол мужчина, приложив кулак к губам в задумчивости. — Джиан там совсем одна.
— Она не одна, — спокойно возразила девушка, сидящая на складном стуле. — Как минимум, мы видели, что Пасин там, он точно не бросит свою ученицу.
Джинман резко остановился посреди комнаты, обращая взгляд к потолку так, что взору Донджи открылась красивая линия мужской шеи с выступающим кадыком. Она неловко прокашлялась и отвела взгляд. Помещение, в котором они находились, походило на сомнительный ржавый подвал, заполненное пылью и доисторической мебелью. И одним монитором с камерами снаружи.
— Они же все объявят охоту, — пробормотал он, прикрывая глаза, будто уже представлял, как сотни наемников врываются в дом к девятнадцатилетней девчушке, что до этого времени и понятия не имела о делах дяди. — Когда они узнают, кто остался с доступом к магазину… Мне нужно к ней.
Он едва сдерживал себя на месте, и этому способствовала вытренированная годами выдержка снайпера. И сейчас ему приходилось лишь сидеть и ждать. Но брата с его женой больше нет. Родителей больше нет. Осталась только племянница, к которой он не хотел привязываться. Но которую растил столько лет. Которая была по характеру так похожа на Джинмана, что иногда это даже пугало. В ней были тот же ум, то же рвение, те же задатки способностей, но в силу возраста — отсутствие усидчивости, привычка распыляться по пустякам.
— Я могу напомнить, что ты вроде мертв, — вскинула бровь Донджа, поднимаясь со стула и подходя к мужчине. — И если мне не изменяет память, ты инсценировал смерть не для того, чтобы посмотреть, как тонет племяшка.
— Я знаю, знаю, — резко дернулся Джинман, взмахивая руками так, что случайно зарядил пощечину подошедшей девушке.
— Эй, вообще-то мы в моем бункере, руки не распускай, — не подав и вида, что ей как-то больно, Донджа снисходительно склонила голову.
Только Джинман хотел извиниться, как единственный монитор, связывающий их с реальностью, зажёгся красными огнями.
— Кажется, в бункере мы ненадолго, — прошептал он, тут же хватая автомат и проверяя патроны. — У нас гости.
Но стоило Дондже лишь взяться за свой Вальтер в кобуре, как послышался резкий взрыв. Всё помещение тут же завалило пылью. Грохнуло так, что бетонная крошка брызнула во все стороны, а уши заложило, будто кто-то вдавил в них вату. Свет моргнул и погас, лишь запасные лампы, работавшие от генератора, ещё теплились где-то под потолком, но их едва хватало, чтобы разглядеть собственные руки. В воздух поднялась густая белёсая взвесь, не то пыль, не то дым, не то измельчённая взрывом штукатурка. Донджа не видела ничего. Только серую пелену перед глазами и редкие вспышки — не то искры от проводки, не то выстрелы.
Она попыталась встать, но левая нога ушла куда-то в груду обломков, и она завалилась на бок, выставив перед собой пистолет. Где Джинман? Жив ли? Отполз ли к дальней стене или его завалило целиком?
— Джинман! — голос прозвучал глухо, как из-под воды. В ответ ей был только звон в ушах и чьи-то шаги наверху.
Слева закашляли. Она дёрнулась на звук, чуть не спустив курок, но вовремя опомнилась: это был он.
— Не стреляй, — прохрипел Джинман, судя по звукам, откидывающий балку. — Я даже не знаю, где ты.
— Я слева от тебя, — выдохнула она, ощупывая стену в поисках укрытия.
Сверху послышались выстрелы, будто больше десятка людей одновременно решили опустошить магазины. Кто-то спускался в бункер. Они оба открыли огонь, не видя ни врага, ни друг друга, ориентируясь только на звук чужих шагов и источник выстрелов.
Выбрав подходящий момент, оба резво взобрались наверх по обломкам, уже ножами и кулаками добивая оставшихся. Джинман был весь в пыли и в грязи, и его черная водолазка уже превратилась в серо-белую, а с виска капала кровь. Эта атака означала лишь одно — их раскрыли, кто-то узнал, что мужчина не мертв.
А значит, что и прятаться больше не имело смысла.
— Умеешь ты выкрутить всё в свою пользу, — кашлянула Донджа, вытирая рукавом пыль с лица и глаз. — Хорошо, идём тогда уже до твоей племянницы.
Джинман едва заметно усмехнулся с некой горчинкой, смотря на напарницу.
— Стоп! Снято! — прозвучало вдалеке, и резко яркие огни со сторон погасли. — технический перерыв на двадцать минут. Никуда не расходимся, макияж с себя не стираем.
Ёнми, игравшая Донджу, тут же расслабила все мышцы лица, отходя к стойке с прохладной водой. Черт бы их всех побрал снимать в пустыне в такую жару. Съёмочная площадка, что не признавала существование хромакея, к концу месяца съёмок уже начинала расшатывать нервы. Нет бы, кондиционер, мягкое массажное кресло… Так они действительно были в какой-то пустыне с выкопанной под песком комнатой.
— Я действительно не хотел тебя ударить, — подошёл мужчина, вытирающий пыльную руку о влажную салфетку и касаясь покрасневшей щеки девушки. — Сильно больно?
— Нет, порядок, — тут же смущённо улыбнулась Ёнми, опуская голову. Черт возьми, она готова получить ещё разок по лицу, чтобы сам Ли Дон Ук коснулся её щеки.
— Я… — запнулся актер, беря соседнюю бутылку воды и откручивая крышку, — Искренне хочу принести свои извинения за это. Могу ли после конца съёмок угостить тебя свининкой… Или говядинкой?
Девушка, всё ещё пряча свое лицо за волосами, расплылась в восторженно-смущенной улыбке. Она даже подумать не могла! Работать с самим Ли Дон Уком, так ещё и на ужин пойти… Всё внутри неё странно забурлило, будто мозг, желудок и сердце без её явного согласия уже ждали этого момента.
— Сегодня у меня ещё есть дела, — сделав длинный успокаивающий вдох, произнесла девушка и вскинула голову, что волосы тут же откинулись за спину, открывая её покрасневшее лицо. — Может быть, в пятницу? Я не откажусь от пибимпаба.
— Обожаю пибимпаб, — благодарно улыбнулся Вуки, отпивая воды из бутылки.
***
Но ночь пятницы настигла их совсем не так, как они того ожидали. Полностью вымотанные, уставшие и вдоволь вспотевшие, Ёнми и Вуки расположились на откидных походных креслах, раз за разом перечитывая сценарий. Время уже перевалило за полночь, а работа так и не кончалась. Недалеко шли съемки, где как раз в ночь взрывали дом Джинмана, а его племянница Джиан пыталась обороняться. Поэтому Дон Уку и Ёнми ничего не оставалось, кроме как ловить заветные минуты отдыха и репетировать будущие сцены. — Чон Джинман! — специально завышенным, немного писклявым голосом исковеркала реплику Ёнми, вскинув перед собой руку с кучей листков сценария. — Неужели ты не мог догадаться, что Сонджо психопат! — Я всегда это знал, — прикрыв глаза, улыбнулся Дон Ук. Казалось, он уже знал наизусть все свои реплики, а потому и не нуждался в репетициях. — Ещё с того самого момента, когда он ради развлечения запустил гранату в комнату с проститутками, а потом смотрел на свое «творчество». — Ну, так не интересно, — с досадой выдохнула Ёнми, надувная щеки и откидывая сценарий на колени. — Это даже грустно, что здесь нет смешных моментов, всё так трагично. — Трагично здесь то, что мы сидим ночью на работе, хотя за мной был обещан извинительный ужин, — все также устало и буднично произнес мужчина. Они снова замолчали. Она листала сценарий, но глаза уже не цеплялись за слова — строчки плыли, а мысли витали где-то далеко. Он сидел рядом, откинув голову на спинку кресла, и смотрел в ночное небо, то ли считая звёзды, то ли выискивая знакомые созвездия. Над площадкой висела пыль от недавних пиротехнических взрывов, но звёзды всё равно пробивались. — Знаешь, чего я сейчас хочу больше всего? — вдруг нарушила тишину она, понимая, что уже не в силах читать текст. — Пибимпаба, — не задумываясь, ответил он. Ёнми фыркнула. — Вообще-то, холодного латте. Но пибимпаб тоже ничего. Он повернул голову и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Она замерла, почувствовав это, но лишь неловко вжала щеки, делая губы уточкой, продолжая читать бегающие по листку размытые буквы. — Ёнми-я, — произнёс он тихо, без официоза, как будто у них за плечами были не только месяцы работы, но и многолетняя крепкая дружба. — А ты вообще спишь по ночам? Она не нашлась с ответом, красноречиво вскидывая брови и поджимая губы. Ответ бы точно не понравился ему, да и складывалось впечатление, что спрашивал Вуки не как старший актер, а как кто-то близкий и родной, что действительно переживает за сон девушки. — Иногда, — наконец выдавила она. — Может, у тебя тогда есть Kopiko? Он не ответил, качая головой. Протянув руку, Дон Ук молча взял из её пальцев сценарий, откладывая листы на свои колени. — Ты уже до дыр зачитала все реплики, пока у нас есть время, можешь вздремнуть, — пробурчал он, снова откидываясь на спинку своего кресла и устремляя взгляд к звёздам. — Я, если что, разбужу. — Ладно-ладно, папочка, — с издёвкой усмехнулась Ёнми, ёрзая на своем кресле поудобнее и накрываясь пледом. — Только не ворчи. Прикрыв глаза, Ли Дон Ук улыбнулся уголками губ. С ней всегда было общаться легко, и эта девушка умудрялась создавать шутливую атмосферу, но порой некоторые её шутки… Не таким образом отзывались в его сердце. Ему было почти 45, а ей? Даже до 30 не дошла. Да ещё немного, и он действительно годился бы ей в отцы. Прикусив губу, он открыл отобранный у девушки сценарий, пока та уже мирно посапывала в своем кресле, вырубившись буквально за минуту. На бумаге было очень много заметок Ёнми по поводу каждой сцены, и ещё больше подчеркиваний разных эмоций, что она должна была сыграть. Но Дон Ук-то знал, что таила в себе предпоследняя серия… Пролистав её сценарий в поисках заметок касательно сцены поцелуя, мужчина с неким азартом принялся перечитывать заметки на странице. В ходе сцены, где внезапно разорвавшаяся граната откидывает и ранит Донджу, она подписала «Серьезно? И вот такой у меня конец? Очень героично». Вуки усмехнулся, проходясь пальцем по рукописным буквам, будто проверяя, насколько недавно Ёнми это написала. Буквы не стирались, значит, она давно уже прочитала этот сценарий. Он побрел дальше глазами по тексту. Вот девушка комментирует отрывок, где подробно описано, с каким макияжем и какими действиями она должна умирать: «Конечно, это же таааак правдоподобно, что к этому моменту я ещё не сдохла». Вуки улыбнулся во всесь рот и перелистнул страницу, подходя к самому интересному. Сцена поцелуя. Конкретно саму сцену он уже прочел раз сто, но вот комментарии Ёнми… Азарт и любопытство забурлили в нем с новой силой. Поля здесь были исписаны так густо, будто Ёнми возвращалась к ним снова и снова. Первая заметка — крупно, наспех, с тремя восклицательными знаками: «БОЖЕ БОЖЕ БОЖЕ». Чуть ниже, уже другим цветом ручки, явно написанное позже: «Я не справлюсь. Я точно не справлюсь. Он же поймёт». И совсем мелко, в уголке страницы, почти стесняясь: «Может, попросить дублёршу?.. Нет, бред. Не отдам эту возможность». Дон Ук усмехнулся, и уголки губ дрогнули почти против воли. Она хотела просить дублёршу. Из-за него, из-за обычного экранного поцелуя, которые он за свою карьеру исполнял раз двадцать, если не больше. Он перечитал строчку про «он же поймёт», и усмешка медленно сползла с лица. Поймёт что? Что она нервничает? Что не играла сцены поцелуев, раз за её плечами кинематографии только боевики и ужасы? Или что-то другое? Может, он просто её кумир? Это объясняло бы этот трепет и мандраж перед сценой поцелуя. Он закрыл сценарий. Хотелось бы знать, что написанное — не трепет перед кумиром. Что Ёнми стесняется и смущается перед Ли Дон Уком не только потому, что её путеводной звездой в мир дорам стали «Незнакомцы из Ада» или «Сказание о Кумихо». Хотелось, что бы всё было гораздо глубже. Но… Разница в 16 лет? Отложив чужой сценарий, он посмотрел на Ёнми, спящую в соседнем кресле. Плед сполз с одного плеча, ресницы чуть подрагивали. Ей явно что-то снилось. Он потянулся было поправить плед, но отдёрнул руку на полпути. Ему было почти сорок пять. Он играл убийц, мифических существ, адвокатов. И вот сейчас, в три часа ночи, на съёмочной площадке, он сидел и смотрел на спящую коллегу, чувствуя себя мальчишкой, который случайно прочитал чужую записку и теперь не знает, куда девать это знание. — Боже, боже, боже… — едва слышно пробормотал он её же словами и покачал головой, сам себе улыбаясь. Только улыбка вышла какой-то растерянной.***
Мысль о пибимпабе не оставляла ни его, ни её. Точнее, о том, что за ним скрывалось. Но постоянные съёмки, длящиеся чуть ли не до рассвета, рекламы к релизу, интервью. Бывало так, что что Ёнми и Вуки не виделись совсем, а бывало и иначе, что они шли чуть ли не ноздря в ноздрю, засиживались за репетициями и съемками допоздна, воруя друг у друга мармеладки и смеясь над стаффом. Но съемки постепенно приближались к концу, и тревожная червоточина не давала нормально общаться. Только вот графику на это было всё равно. Сегодня как раз была ключевая сцена для Ёнми. Она ещё никогда так долго не крутилась перед зеркалом. Девушка понимала, что её красивый приталенный наряд был зазря — все равно сцену поцелуя она отыграет вся в пыли, с синяками и в луже крови в каком-то очередном бойцовском костюме. Но сейчас, перед выходом из дома, Ёнми не могла оторваться от зеркала. Лёгкие кудри очень красиво подчеркивали этот чуть ли не праздничный наряд, а туфли на каблуке и вовсе делали девушку романтичной. И её появление на съемочной площадке не осталось незамеченным. Особенно удивился Ли Дон Ук, что всё утро брызгал рот мятным освежителем. Он на миг потерял дар речи, останавливаясь посреди площадки. Это был её последний съёмочный день, и, черт возьми, как она была потрясающа! Но съемки не ждали. Камеры были готовы, свет выстроен, массовка расставлена по местам. Режиссёр дал последние указания по рациям, и, когда все были уже подготовлены и переодеты, площадка затихла. — Мотор! Начали! Донджа лежала на бетонном полу, привалившись спиной к обломку стены. Кровь из раны на боку пропитала ткань бойцовского костюма, растеклась неопрятной липкой лужей под ногами. Вокруг валялись стреляные гильзы, осколки стекла, чей-то брошенный автомат, где-то вдалеке ещё гремели взрывы, но здесь, в этом углу, всё было кончено. Джинман рухнул рядом с ней на колени, руки легли на девичий бок, зажимая кровоточащую рану. Но крови было так много, что даже это не помогало, и Донджа медленно угасала прямо на глазах напарника. — Донджа… Донджа, посмотри на меня. Она медленно подняла веки, будто сил уже не оставалось ни на что, и в уголке глаза собралась слеза. Она ещё не объездила весь мир, как того хотела, не вышла на пенсию, что для киллеров могла наступить и в тридцать, она даже умирала не в красивом, а в каком-то богом забытом месте. И умирала не за правое дело, не по своей воле, а лишь из желания помочь старому другу и напарнику. — Я… — её голос дрогнул. — Я ещё столько не увидела. Столько не успела. А теперь… Она не договорила. Джинман смотрел на неё, встревоженно подняв брови. Камера позади буквально втиснулась между ним и Ёнми, заснимая трогательное выражение лица с блестящими глазами. А потом отъехала, чтобы единым кадром заснять поцелуй. Ёнми знала, что сейчас будет. Но когда его губы коснулись её губ, всё, что она репетировала перед зеркалом, вылетело из головы. Не было больше ни камер, ни режиссёра, ни бутафорской крови на руках. Только он и тепло его губ. Они были идеальны. Настолько идеальны, что девушке казалось, — она сейчас задохнётся от переизбытка чувств. Вкус мятного освежителя от Дон Ука смешался с привкусом кофе, который Ёнми пила перед сценой, создавая какое-то до боли нежное, но по-смешному издевательское напоминание о дорамной любви к мороженому с мятой и шоколадом. И от всего происходящего её собственное сердце, которое колотилось так громко, что, казалось, его слышат все. Она забыла про сценарий. Про то, что Донджа должна умирать и у неё нет сил даже поднять руку. Про то, что её руки все равно оставались грязными и липкими. Поцелуй был такой нежный, такой джентльменский и осторожный, что хотелось продлить, углубить, усилить его. Девичьи пальцы потянулись к лицу Дон Ука, обхватывая щёки, уши, зарылись в волосы на затылке. Она ответила на поцелуй, но уже не как умирающая по сюжету Донджа, а как актриса Ёнми, что долгое время не находила себе места от такого сценария. Вот тут Ли Дон Ук и понял. Это был не экранный поцелуй. Не технический, не отработанный, не один из тех, что он исполнял много раз до этого, он был даже не по правилам любой из актерских школ. Ёнми целовала его по-настоящему, но так, будто боялась всё время до этого и снова будет бояться после. Он даже на секунду замер, осознавая это, а потом его пальцы скользнули ей в волосы, и он ответил. Уже не как Джинман. А как Ли Дон Ук. И вот, поцелуй прекратился, ему пришлось оторваться. А Ёнми, с безумно колотящимся сердцем, должна была сыграть, будто оно остановилось. — Стоп! Снято! — раздался голос режиссёра где-то вдалеке. Площадка тут же зашумела, и Дон Ук поднялся первым, всё ещё глядя на неё сверху вниз, на такую растрёпанную, запыхавшуюся, с припухшими от поцелуя губами. Он протянул ей руку и тут же потянул на себя, принимая вес девушки и помогая ей подняться. При этом Вуки не мог отвести от неё взгляда, его глаза буквально блестели. Это были глаза мужчины, которого только что поцеловали так, будто он — единственный в мире. Он выглядел потрясенным и заворожённым. На Ёнми так смотрели только в ее школьные времена, когда парень, что стеснялся признаться в любви, постоянно пристально, даже не моргая, с восхищением смотрел на нее. А теперь, в этот самый момент, на неё так смотрел никто иной, как Ли Дон Ук. Ёнми встретилась с ним глазами, и её щёки вспыхнули мгновенно. — Спасибо, — пробормотала она, отдёргивая руку и отводя взгляд. Красные щеки тут же снова оказались прикрыты волосами при благодарном поклоне. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но Ёнми уже развернулась и быстрым шагом направилась к трейлерам, даже почти бежала, насколько позволяли остатки достоинства и неудобный бойцовский костюм. В гримёрке она закрыла дверь и прижалась к ней спиной, длинно выдыхая. К покрасневшим щекам добавились теперь ещё и уши, а губы продолжали гореть, будто девушка объелась жгучего перца. На миг Ёнми прижала холодные пальцы к пылающим губам, и тут же увела их в корни волос, зачесывая те назад. Она решительно стянула грязный бойцовский костюм, бросила его на стул, смыла остатки бутафорской крови. А потом надела свой чистый, приталенный костюм, в котором пришла утром. Вот и всё. Ещё один фанмитинг после официального выпуска сериала, и больше они никогда не увидятся. И конечно, периодически вспоминая про пибимпаб, Ёнми уже пыталась смириться, что это будет только на этапе предложения без воплощения. Ведь съёмки сегодня заканчивались только у неё, но не у всей группы. Глубоко вздохнув, девушка поправила волосы и дернула на себя ручку. А на пороге её уже ждала огромная толпа — весь стафф, все актеры и помощники. Кто-то держал шарики, кто-то держал торт со свечами. Режиссёр что-то говорила, люди хлопали, смеялись, а где-то за их спинами, в дверном проёме, она заметила знакомую фигуру. Дон Ук стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё всё тем же заворожённым немигающим взглядом. Ему чертовски хотелось остаться с ней наедине. И ей тоже этого хотелось. Но при этом и не хотелось, потому что только так момент поцелуя можно было оставить загадочным и волшебным, без объяснений и разочарований. Ёнми улыбалась во весь рот, так, что щёки сводило, но остановиться не могла. Торт с зажжёнными свечами стоял перед ней, и она загадала желание машинально, даже не успев его осознать, прежде чем задуть огоньки под аплодисменты. Стафф подходил по очереди: оператор сказал, что с ней кадр всегда ловился с полуслова, ассистентка — что без её подколов смены были бы в два раза скучнее, режиссёр обняла и шепнула: «Ты подарила Дондже душу». Ёнми смеялась, кивала, прижимала руки к груди и чувствовала, как к горлу подступает тёплый ком из смеси уже настольгической грусти и благодарности. Последним подошёл Ли Дон Ук. Он дождался, пока схлынет толпа, и встал напротив неё с тем же загадочным блеском в глазах, который никуда не делся. — С тобой было неимоверно приятно работать, — произнёс он негромко, и толпа вокруг почтительно сделала вид, что занята тортом. — У тебя очень лёгкая аура. Рядом с тобой даже самые тяжёлые сцены становились… Лёгкими. На самом деле, это редкость. Она ещё не успела ничего ответить, как Вуки наклонился к её уху, все также загадочно улыбаясь. Его теплое дыхание на коже напомнило ушам, почему в гримёрке они так настойчиво начали краснеть. А теперь он снова был невыносимо близко. — А ещё благодаря тебе сегодня съёмочный день закончился раньше. Так что пибимпаб этим вечером в силе. Я угощаю. Ёнми лишь кивнула, совершенно не зная, куда себя деть. Перед такой толпой скрыть краснеющие щеки было сложно. Вообще, актрисой она действительно была хорошей, но не когда на ухо что-то шепчет мужчина, в которого она по уши втрескалась за время съёмок.***
Они вышли со съёмочной площадки в тишину ночного города. Воздух был прохладным и влажным после недавнего дождя, а асфальт блестел в свете фонарей, отражая огни далёких небоскрёбов. Дон Ук шёл чуть впереди, открыл перед ней пассажирскую дверь и, дождавшись, пока она сядет, мягко закрыл, а затем обошёл машину и сел за руль. Двигатель тихо зарычал, и они выехали с парковки. Салон наполнился тишиной, какая бывает между людьми, которые слишком много сказали без слов и теперь пытаются не спугнуть волшебство. Но оно должно было разрушиться. Должно было разрешиться. Ибо был один большой нюанс, о котором оба не хотели говорить, но именно он вставал ребром. За окнами проплывали очертания ночного города: витрины, уже закрытые, редкие прохожие, цепочки фонарей, уходящие куда-то вдаль. Ёнми смотрела в окно, но видела не город, а его профиль, отражающийся в стекле. Хотелось застыть в этом моменте, запомнить его навсегда, и даже если ничего из этой поездки не выйдет, прокручивать этот день в своих влажных фантазиях. Дон Ук заговорил не сразу. Он вёл машину, глядя прямо перед собой, и лицо его было слишком спокойным и сосредоточенным для человека, который недавно поцеловал коллегу перед камерами, а потом пообещал ей ужин при всём стаффе. — Ты же понимаешь, что я на шестнадцать лет тебя старше, — произнёс он тихо. Это не было вопросом, скорее, констатацией факта, который он сам до конца не знал, куда деть. И который не выходил из его головы всё это время. Она повернула голову, но он продолжал смотреть на дорогу. Ему самому было страшно испытывать такую двойственность. Он поступил так, как подсказывало его сердце, забрав девушку на обещанный ужин. Но мысль о возрасте… — Когда ты только родилась, я уже заканчивал школу. Когда ты смотрела «Незнакомцев из Ада», мне было за тридцать. А теперь… Он осёкся, будто сам не знал, что именно «теперь». Ёнми молчала, давая ему договорить, ведь он вел к чему-то определенному, важному, хоть и неприятному. Её сердце затрепыхалось, как раненая птица в клетке — он собирается её отшить. — Я видел, как ты смотрела на меня там, на площадке, — продолжил он, и его пальцы чуть крепче сжали руль. — И я… я не мог отвести взгляд. Но потом я вспомнил, сколько тебе лет. И сколько мне. И подумал: «Боже, Дон Ук, ей же ещё нет тридцати. Что ты творишь?» Он горько усмехнулся и покачал головой. Этот смешок был адресован не ей, а себе, тому мальчишке внутри, который осмелился забыть про цифры в паспорте. Хоть все и твердили, что он совершенно не выглядит на свой возраст, может, на 35, кто-то вообще льстил, что на 30. Но это не отменяло факта. Машина свернула на парковку небольшого ресторанчика, спрятавшегося в тихом переулке. Вывеска горела мягким тёплым светом, окна были затемнены. Дон Ук заглушил двигатель, но не спешил выходить. Он сидел, положив руки на руль, и смотрел в одну точку перед собой. Она видела, как напряжена его челюсть, как ходят желваки под кожей от волнения. — Даже если бы мне было 22, а не 28, я бы все равно втрескалась в тебя, — усмехнулась она, стараясь скрыть печаль. Конечно, он все для себя решил, а ей останется ждать, когда он это озвучит. Ёнми смотрела на него несколько секунд. Была не была. Если даже он отвергнет её, даже если все предрешено… Положив ладонь на его щеку и попытавшись до мелочей запомнить мягкость и эластичность его кожи, как в последний раз, девушка потянула Дон Ука на себя, тут же накрывая его губы своими. Она не пыталась ничего доказать, просто целовала его, давая понять, что все эти шестнадцать лет лично для неё не имеют значения. Не имели, даже если бы разница была больше. И раз ей суждено, чтобы это волшебство окончилось одним вечером, Ёнми передаст всю нежность, весь трепет в мягкий поцелуй. Его губы были сухими и тёплыми, и она замерла на секунду, просто чувствуя их мягкость, их податливость, после чего чуть сместилась, захватывая его верхнюю губу между своими, и медленно, едва ощутимо потянула на себя. Вуки не сопротивлялся, и тогда девушка продолжила, медленно целуя и присасывая его верхнюю губу. Не руководствуясь собой, едва Ёнми отпустила верхнюю губу, как тут же припала к нижней, что оказалась ещё мягче, еще пухлее. Её губы скользили по его, влажные и горячие, оставляя за собой влажный след, который тут же остывал на воздухе. Она двигалась неторопливо, изучающе, будто девушке было необходимо запомнить каждую деталь, каждый изгиб, запомнить и вкус его губ, и аромат его ненавязчивого одеколона. Ёнми ощущала, будто только что пошла ва-банк своим поступком, и теперь варианта струсить и отступить у неё не было. Осмелев, она едва уловимо коснулась кончиком языка его зубов, влажно проскользнул меж его приоткрытых в поцелуе губ, и тут же отпрянула. И тогда он сломался. Его рука легла на её затылок, не давая нарушительнице спокойствия в его сердце сбежать. Пальцы зарылись в волосы, спутывая аккуратные кудри, а вторая рука обхватила её за талию поверх приталенного пиджака, рывком притягивая ближе, а потом пальцы нашли край ткани, поддели его и скользнули под пиджак, к тонкому шёлку блузки. Он развернулся к ней всем корпусом, насколько позволяло водительское сиденье, и ответил на поцелуй, что тут же стал более живым, более настойчивым. Более ярким и невероятным от того, что Дон Ук ответил — будто фейерверки взорвались в сердце Ёнми, заставив ее вздрогнуть, но не отпрянуть. Он целовал её жадно, глубоко и требовательно, так, будто ждал этого месяцами и больше не мог позволить себе ждать ни секунды. Его верхняя губа скользнула между её губ, а нижняя прижалась ближе к её подбородку, и Дон Ук втянул её в поцелуй целиком. Его язык коснулся её языка, сначала робко, будто спрашивая разрешения, которое она не просто уже дала, а спровоцировала сама. Не только не видя девичьего сопротивления, но и чувствуя, как Ёнми ответно двигает губами, выгибается ему навстречу, мужчина стал смелее, начал целовать глубже, исследуя её рот, как исследуют запретную территорию: с восторгом, с голодом, с благоговением. Он пробовал её на вкус — кофе, смешанный с чем-то сладким, неизвестным, но таким притягательным, что это сводило с ума, и оторваться было уже физически невозможно. Его пальцы на её затылке то сжимались, то расслаблялись, массируя кожу головы, перебирая пряди, снова сжимаясь в кулак. Он менял угол поцелуя, наклонял голову то вправо, то влево, находя новые положения, новые ощущения, новые способы чувствовать её ближе. Её тихий, сдавленный стон, когда Дон Ук чуть прикусил девичью нижнюю губу, отозвался в его груди горячей волной, и он углубил поцелуй ещё сильнее, уже почти отчаянно. Его большой палец на её талии выписывал медленные успокаивающие круги, что было неимоверно контрастирующе с тем, что творили его губы. Будто одна часть него пыталась удержать их обоих на земле, пока вторая уносилась в небо. Он целовал её, пока в лёгких не закончился воздух, и даже тогда не отстранился, а лишь замедлился, давая им обоим вдохнуть носом, и тут же вернулся, но уже с более мягким поцелуем, более насыщенным и благодарным. Он отстранился первым, лёгкие жгло огнём, и дышать стало физически больно. Его ладонь всё ещё лежала на её затылке, а пальцы запутались в растрёпанных кудрях. Грудь вздымалась тяжело, неровно, будто он только что пробежал целый марафон, а шум от собственного давления вытеснял из ушей любые другие звуки. Ли Дон Ук не мог произнести ни слова, лишь тщетно пытаться отдышаться и смотреть на эти соблазнительные, влажные от слюны припухшие девичьи губы. Он видел каждую деталь, каждую крошечную неровность, каждый изгиб, и от этого зрелища у него перехватывало дыхание снова и снова. Хотелось опять впиться в эти манящие губы поцелуем и забыть обо всём на свете. А Ёнми молча ждала приговора. Он видел это по её огромным, тёмным глазам с застывшим в зрачках вопросом. Девушка ждала, что он сейчас скажет что-то правильное, что-то взрослое, что-то, что разрушит это волшебство и вернёт их обоих в реальность, где ему сорок пять, а ей двадцать восемь. Он продолжал молчать, словно в рот воды набрал. — Мне... Уйти? — тихо спросила она, поднимая брови в нерешительности. — Или пибимпаб после такого всё ещё в силе? — В силе... — найдя в себе решимости что-то произнести, прохрипел Вуки. — Определенно. Его губы дрогнули, а потом медленно расплылись в улыбке, и Дон Ук выскочил из машины, будто взбодрившийся молодой парнишка. Обогнав авто, он галантно открыл дверь для Ёнми, выставляя раскрытую ладонь для помощи девушке. Вложив свои пальцы в эту ладонь, она галантно вышла из машины и не смогла сдержать довольной улыбки. Ей не придется мечтать об этом мужчине, потому что он и так будет рядом, целиком, со всеми своими шутками и ворчанием, красотой и придирчивостью, смехом и желанием экспериментировать с волосами. — В конце-концов, после такого фурора нас точно позовут снимать третий сезон «Магазина для киллеров», — смущённо усмехнулся Вуки и подмигнул идущей под руку девушке.
