Щит

Ночь в Новом Орлеане всегда была наполнена шумом джаза и криками гуляющей толпы, но на балконе поместья Майклсонов царила оглушительная тишина. Элайджа стоял, опершись ладонями о кованые перила, и смотрел вдаль. Его фигура, безупречная и неподвижная, казалась высеченной из мрамора. В этом городе он всегда был скалой, об которую разбивались любые шторма.Тихий, почти неразличимый шорох шагов за спиной заставил его слегка повести плечом, но он не обернулся. Он узнал эту походку из тысячи. В ней не было привычной дерзости или угрозы. Только тяжесть.Клаус подошел почти вплотную. От него пахло старым холстом, краской и едва уловимым ароматом бурбона. Секундное замешательство — и Никлаус робко прижался лбом к лопаткам брата, обвивая его талию руками. Это был не захват и не требование, а мольба о спасении. Клаус приходил так только тогда, когда внутренняя тьма становилась невыносимой, а грусть — слишком тяжелой даже для гибрида.Элайджа медленно выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от нежности и боли за брата. Он плавно развернулся в кольце чужих рук, не разрывая контакта. Никлаус выглядел потерянным: взгляд направлен куда-то вниз, плечи опущены, а на лице застыла маска усталости от вечной борьбы с самим собой.Элайджа притянул его к себе, крепко обнимая и прижимая к своей груди. Он чувствовал, как бешено колотится сердце Клауса, и как тот судорожно вцепился в его пиджак. Элайджа положил подбородок на макушку брата, закрывая его собой от всего мира. В этом жесте было всё: обещание защиты, многовековое терпение и любовь, которую они оба так редко решались облечь в слова.Он стоял, выпрямив спину, словно живой щит, отгораживая Клауса от призраков прошлого, от врагов внизу и от его собственного безумия. Здесь, в кольце рук Элайджи, Никлаусу больше не нужно было быть королем, монстром или гибридом. — Я здесь, Никлаус, — едва слышно прошептал Элайджа, чувствуя, как брат наконец-то расслабляется, доверчиво вжимаясь в его тепло. — Я никуда не уйду. В эту ночь мир для них сузился до размеров этого балкона, где один брат был тихой гаванью, а другой — наконец-то нашедшим путь домой кораблем.