Ave, Хозяин!

      Остатки холодной телятины, хлеб и разбавленное вино – трапеза праведников, не запятнавших уст ни смехом, ни словом.       Я мыл посуду. За моей спиной мать вытирала стол. Отец сидел, сложив руки на животе и разглядывал старый буфет. Очередной проведённый вечер в тишине. Она появилась в нашем доме два года назад и с тех пор наращивает слои, погребая под собой всё, что осталось от нас. Точнее, от нашей семьи.              Ей было двенадцать. Её было всего лишь двенадцать, твою мать!              Я тёр тарелку и думал о том, как она смеялась. О том, как её волосы пахли шампунем «Маленькая фея», о том, как мы играли в доме в прятки, о том, как она до дрожи хотела щенка. Аллергия на шерсть не оставляла шансов, родители были непреклонны. Тогда я придумал игру – вставал на четвереньки, скулил, приносил зубами ей вещи, а она чесала мне макушку и повторяла: «Хороший пёс, Алекс, самый верный пёс». Мы старались не шуметь, но однажды родители застукали нас, вспылили, мол, я потакаю капризам, а малая совсем берега потеряла. Она зашлась в истерике. Кричала, что они не позволяют ей завести щенка, что им плевать на её чувства, а она очень-очень хочет завести зверушку. На это было тяжело смотреть. Тогда я подрабатывал по вечерам, таская коробки на складе, стал откладывать ей на подарок. Скопил нужную сумму и в ближайшие выходные помчался в соседний город. У нас больших игрушек не сыщешь, а там, в «Детском мире», среди витрин, я точно видел плюшевую собаку величиной с настоящую, с висячими ушами и глупым добрым взглядом.       Вёз нашего будущего плюшевого соседа обратно два часа, прижимал к себе, глядя в окно, и представлял, как моя сестра будет улыбаться. Она назвала собаку Алекс-два. Таскала игрушку с собой абсолютно везде. Родители терпеливо молчали. А что бы они сказали? Аллергия на плюш не распространялась.              Сейчас имя сестры под запретом.       Нора. Её звали Нора.       Нора. Нора. Нора. Нора.       Никто не запретит мне повторять её имя, никто не заберёт у меня эту привилегию.       Нора.              Мать за моей спиной судорожно перекрестилась. Я случайно не сдержался и прошептал имя сестры вслух… Ещё и осенний ветер в этот момент форточку приоткрыл. Моя мать стала слишком суеверной.              — Господь призвал агницу свою… — пробормотала она.              Отец молча закивал.       Они превратили Нору в святую, в бесплотную тень, в повод для молитвы. В кого угодно, но не в человека, за которого нужно мстить. Я вытер руки о полотенце и вышел из кухни. Никто не посмотрел мне вслед. В этом доме давно никто не смотрит друг на друга. Мы все глядим в себя...       Прошёл по коридору мимо икон. Их было очень много. После смерти сестры родители скупали их с ненасытной жадностью. Меня тошнит от тёмных ликов в золочёных окладах, раздражает Богоматерь с глазами навыкате, и этот спас с перстами, сложенным в благословляющий жест! Георгий, пронзающий змея, был единственным, кого я здесь уважал. Перед иконами горела лампадка. Я взбесился.              Вера моих родителей оскорбительна, как улыбка лицемерного сытого родственника на похоронах, который явился чтобы набить брюхо, а не разделить скорбь. Они молились, стоя на коленях, били поклоны, целовали металл окладов, и ничего не требовали взамен. Они не просили справедливости, в отличии от меня. Я слышал только «упокой» да «прости». Их Бог стал им удобен. Они друг друга стоили – немой Создатель и немые овцы.       Я не мог смириться с тем, что мир спокойно живёт дальше. Солнце встаёт, почтальон приносит счета, девочки по-прежнему влюбляются в идиотов, соседи сплетничают у калиток, а вот там, за лесом, ходит тот, кто лишил мою сестру жизни. Он наверняка пил чай, который пьём мы, смотрел телевизор и натыкался на каналы, которые щёлкает мой отец, может быть, даже крестился на ту же Богородицу.              Я закрыл дверь в свою комнату и прислонился к стене спиной.       Шумно выдохнул.       Как хорошо, что здесь мне не надо играть роль смиренного сына.              Я подошёл к окну. Внизу потемнел лес, между соснами зарождалась ночная жизнь. Жутко. Так жутко, что воображение выдаёт страшные картинки. Жутко от того, что мне нравится эта жуть. В лесу нет ни Бога, ни морали, ни притворства. В лесу есть голод, есть страх, есть разлагающиеся туши. В лесу каждый сам за себя.       Сколько раз я стоял в храме? Много, очень много. Сначала стоял, потому что родители велели. Потом стоял на коленях, потому что поверил Ему. Потом лежал на каменном полу и шептал: «Господи, помоги». Я же не просил чуда, не просил ничего ради себя! Я просил, чтобы того, кто надругался над моей сестрой нашли. Я просил, чтобы свидетель вспомнил лицо. Просил правосудия под именем «закон», который существует только для того, чтобы отличать нас от зверей. И что я в итоге получил? Дело закрыто. Недостаточно, блять, улик!       Если правосудие – фикция, значит, правосудие – моё дело. Бога оно не касается, а полиции давно плевать.              Я отошёл от окна. Пальцы нащупали на груди серебряный крестик. В последнее время он всё чаще душил меня…       Я снял его и положил рядом с иконой на стол. Богородица в моей комнате с самого детства. Не помню, откуда она взялась в нашем доме. Мне никогда не нравилось, как осуждающе она на меня поглядывала. Я перевернул икону ликом вниз на столешницу. Не хочу никаких взглядов, не хочу немого укора, не хочу думать ни о чём, кроме того, что сегодня я окончательно уничтожу то человеческое, что я так старательно пытался сохранить после смерти Норы.              Я сел на кровать и стал слушать дом.       Отец прошёл в спальню. Хлопнула дверь в ванную – мать умывалась на ночь. Ещё какое-то время доносились звуки. Я уловил шёпот отца. Он читал «Отче наш», глотая окончания, будто торопился поскорее закончить. Услышал скрип кровати, вздох.       Всё стихло.       Пальцы по привычке потянулись к груди, намереваясь ухватиться за крестик, но наткнулись на пустоту и замерли. Интересная штука – память. Даже если разум прекрасно знает, что чего-то больше нет, тело всё равно пытается его обмануть. Иногда мне кажется, что я потерялся. Виляю хвостиком перед родными, а как только слышу в голове голос Норы – появляется оскал, и бешенство одолевает целиком, и белая пена уже течёт по подбородку.       Пальцы злостно сгребли простынь. Снова послышался голос сестры: «Хороший пёс, Алекс…»       Наверное, я схожу с ума. Я почти почувствовал, как её ладошка чешет меня за ухом. До сих пор чувствую себя её псом, да вот только теперь не смешным и совсем не ласковым. Я чувствую себя очень-очень злым. Цепи, которая удерживала бы меня на месте, больше нет.              Разум знает – её нет. Знает – то, что нашли в лесу за старым карьером, уже не было моей Норой. Это был кусок мяса в разорванной одежде, с поломанными пальцами и вывернутой шеей. Эксперты долго говорили про «множественные следы сексуального насилия» и «предсмертные повреждения». Я закрыл глаза и позволил ужасным картинкам прийти ко мне.              Вот она верещит от боли своим детским голосом, понимая, что никто не придёт. Вот чьи-то грязные руки рвут на ней одежду. Нора пытается отбиваться, но силёнок мало…              Я не хочу думать о том, что она чувствовала в последние минуты, но заставляю себя каждый грёбаный раз, потому что если перестану помнить её боль – превращусь в своих родителей. Буду прятаться за иконами и бормотать «Господь призвал агницу свою»…       Агницу, блять.       Меня каждый раз выворачивает от этого слова.              Я думал, что пока помню её – остаюсь человеком, но сегодня понял – человеческая часть во мне истончается. Я представлял, как найду его. Хочу, чтобы в последние часы своей никчёмной жизни он почувствовал хотя бы десятую часть того, что чувствовала Нора. Хочу, чтобы он умолял, чтобы обосрался от страха, чтобы звал маму, как, наверное, звала Нора. Я хочу слышать, как ломаются его кости, хочу выпотрошить его, запихать его же кишки ему в рот.              Интересно, сколько времени у человека уходит на то, чтобы перестать быть человеком? У меня, кажется, осталось совсем немного. Я покосился на перевёрнутую икону Богородицы.              — Прости, но твоего Сына здесь сегодня не будет.              Открыл ящик стола. Под старыми тетрадями и шнурами лежал мой любимый охотничий нож. Я купил его полгода назад для кое-какой работёнки…       Провёл пальцем по лезвию. Острый. Хорошо. В голове снова всплыл голос Норы:              «Хороший пёс, Алекс… Самый верный пёс».              Я улыбнулся в темноту.              — Да, малышка. Самый верный.              Только теперь я буду кусать не понарошку. Пора начинать.       Окно поддалось мне с первого раза и, к счастью, не скрипело. Я смазал петли ещё в прошлом месяце. Хотя, думаю, даже если бы какой звук и был, мне бы всё равно никто не помешал. Родители спят мёртвым сном, который не тревожат ни скрипы, ни шорохи ночи.              Я побрёл в лес, по знакомым тропам, к своей избушке. Она уродливая, но моя. Я достроил её в первую годовщину смерти Норы. Забил последние доски, повесил дверь на толстых кожаных петлях. Пока строил – ревел, как баба, а когда закончил – слёзы испарились.       Здесь я перестал молиться Богу.       Здесь я начал торговаться с Тьмой.       Первых животных я приносил ещё полгода назад. Чаще всего это были белки и кролики, а однажды притащил лису, попавшую в капкан. У неё был перебит позвоночник. Я не мучил их ради удовольствия. Я убивал быстро, а потом читал над ними призывы, выкопанные из тёмных уголков интернета.              «Возьмите их страх, возьмите боль, но дайте мне его. Дайте мне тех, кто издевается над детьми».              Сегодня дороги назад не будет.              Толкаю дверь, и она со стоном открывается. Зажигаю две свечи.       В углу на нейлоновом корде, заведённом за вбитые в лаги костыли, висит Джордж Риверс, учитель физкультуры в местной школе. За четыре дня его тело приобрело желтушный оттенок грязного сала. Нарушение кровообращения превратило кисти в глянцевые багровые подушки. Между расставленных ног распласталась лужа, состоящая из мочи, сукровицы и тонкой плёнки сверху. На бёдрах Риверса жёлто-коричневая корка засохшего экссудата, похожая на ссохшийся яичный белок. Он что-то пытается сказать сквозь кусок моих спортивных штанов, забитых в его рот, но крик превращается в гулкое бульканье. Слюна, смешанная с желудочным соком, пропитала ткань до серой промокашки.       Закатываю рукава, обнажая предплечья, и шаг вперёд заставляет Риверса биться в истерике. Колья в полу отзываются сухим скрипом, корд натягивается до вибрации. Приседаю рядом, разглядывая его. От него воняет.              — Знаешь, моя Нора не любила физкультуру, Джордж. У неё была одышка.              Он пуще бьётся из стороны в сторону. Глупец, ему никто не поможет.       Поднимаюсь и медленно обхожу его по кругу. Подошвы липнут к доскам. Сжимаю в кармане нож. Останавливаюсь у стола. На нём лежит стопка газетных вырезок за четыре года. Рядом – лисья лапа и таз, в котором я месяц назад собирал кровь кролика.       Беру таз, ставлю между расставленных ног Риверса. Его зрачки в панике дёргаются, теряют фокус, пытаясь поймать лезвие в моих руках, но веки дрожат.       Сплёвываю.              — Я собирал тебя по частям, Джордж. Приходил к алтарям девочек, приносил цветы, слушал шёпот в раздевалках, когда ещё сам учился в школе. Ты думал, останешься безнаказанным?              Хватаю его за сальные волосы и дёргаю голову назад. Его глаза закатываются, обнажая белки с лопнувшими капиллярами.              — Сегодня я принесу тебя в жертву, Джордж. Сегодня правосудие восторжествует.              Опускаюсь на колени и мои джинсы мгновенно пропитываются липкой жижей с пола. Зажимаю его гениталии в кулаке и мне хочется поморщиться. Похожий на сырую куриную кожу.       Первый надрез приходится по срединном шву мошонки, проникая к яичникам. Ощущение, будто режешь переспелый плод. Чувствуется упругое сопротивление кожи, чувствуется, как растягиваются волокна, а потом приятный провал в губчатую ткань, сочащуюся водянистой розовой жидкостью.              Истошный звук, который издаёт Риверс сквозь ляп, ласкает слух. Венозная кровь хлещет рывками в такт испуганному сердцу, ударяя по дну таза. Часть попадает на кроссовки.       Наблюдаю, как меняется цвет кожи Риверса. От лица к шее, и от шеи к груди наползает серый оттенок. Провожу окровавленной ладонью по своему лицу. Металлическое послевкусие на корне языка заставляет сглотнуть. Закрываю глаза.              — Я заплатил. Давайте следующего.              Риверс хрипит и дёргается в мелкой судороге. Его кровь на моём лице холодеет, и кожа левой щеки начинает стягиваться, как после высохшего клея.       Я ещё не закончил.              Лезвие ножа, приставленное прямо под кадык Риверса, давит на кожу. Я хочу почувствовать тот момент, когда нож преодолеет очередное сопротивление, обнажив мясо.              — Вот тебе и агнец.              Длинный рывок влево на всю ширину шеи и трахея рассекается. Хрящевые кольца оказываются мягче, чем я предполагал, разрезаются как варёные макароны. Сонная артерия лопается, выпуская струю крови, и она бьёт мне в правую глазницу, заставляя моргать и видеть мир в красных разводах. Следующее движение вправо – и теперь кровь асимметрично хлещет с двух сторон.       Риверс дёргается всем телом. Левая нога затихает, а правая продолжает выстукивать последние команды спинного мозга. Я считаю до четырёх.              Раз – зрачки расширяются.       Два – рот пытается открыться шире, но кляп мешает.       Три – пальцы разжимаются.       Четыре – взгляд становится пустым и смотрит в никуда.              Звук крови, падающей в таз, тоже постепенно затихает. Сначала капля в секунду, потом раз в две, потом раз в пять…              Моё дыхание выравнивается, пульс падает со ста тридцати до девяноста.       Беру таз обеими руками и подхожу к алтарю. Выливаю кровь, и она впитывается в неструганую древесину за считанные секунды, оставляя чёрные маслянистые пятна и комки фибрина.              — Примите то, что обещано, и укажите следующего.              Свеча за спиной начинает громко трещать. Я оборачиваюсь и вижу, как беспокойно танцует её пламя. Меня наконец-то услышали?              Стягиваю окровавленную рубашку и бросаю её в чёрный мусорный пакет. Джинсы снимать сложнее. Ткань на коленях задубела и не сгибается, приходится стаскивать их рывком, теряя равновесие и опираясь одной рукой на мокрый пол. Оставшись в одних трусах, вытираю кожу старой тряпкой, натягиваю запасную худи и чёрные штаны. Кроссовки выбрасываю и переобуваюсь в старые ботинки, которые стояли у порога. Ощупываю карманы и понимаю, что взял с собой только спичечный коробок, а там осталось всего две спички.       Кручу коробок в пальцах, глядя на тело Риверса. Ладно, я ещё вернусь. Спалю позже пакет и подумаю, как избавиться от мертвеца.       Гашу свечу пальцами. Фитиль шипит и оставляет на подушечках чёрную сажу. Выхожу, не оглядываясь.              

†††

             Будильник вскрыл мне череп ровно в семь.       Я распахнул глаза. Вспомнил прошедшую ночь. Вытянул перед собой ладони.       Перед сном я тщательном их вымыл, но мне кажется, будто бы я всё ещё вижу на них кровь. Под ногтями уж точно что-то есть. Надо почистить.              Покосился на календарь. Воскресенье, утренняя служба. Какой кошмар.       Я сел на кровати и затолкал ногой поглубже торчащий пакет с окровавленной одеждой. Сегодня я сожгу его где-нибудь за оврагом.              В коридоре зазвучали шаги. Мама зашаркала тапочками. Наверное, спешила на кухню готовить лёгкий завтрак, чтобы мы причастились не на совсем пустой желудок. Отец плескался в ванной, брился, кряхтел. Не удивительно. Для него аккуратность – сестра праведности.              Я встал, оделся. Белая рубашка. Чёрные брюки. Обувь, начищенная с вечера. Полетел к маме на кухню. Она хлопотала над заварником.              — Доброе утро, — пропела она, не оборачиваясь. — Как спалось?              — Хорошо, — ответил я.              Отец вышел из спальни при полном параде. Мать тут же подошла к нему, поправила узел галстука, огладила лацканы, смахнула пылинки с плеча. Когда-то меня умиляло, что два тела, привыкшие друг к другу за много лет, всё ещё находили поводы для касаний, но теперь я смотрел на них и думал, что они в такой способ пытаются залатать общую боль.              — Ты готов? — спросил отец, покосившись на меня через мамино плечо.              — Да.              Мы вышли.              Я запрыгнул в старенькую «Тойоту» отца на заднее сидение. Мама сидела спереди. По пути она поправляла платок на голове, гляделась в зеркальце заднего вида, искала морщинки. Отец крутил руль одной рукой, другой постукивая по панели и напевая песню из радио.       Белая церковь стояла на пригорке с луковкой, выкрашенной в голубизну. Мы въехали на парковку, где уже теснились машины прихожан. Народ стекал ручейками к дверям, детей дёргали за руки, чтобы не бежали.       Мы вошли. Служба уже начиналась. Хор затянул «Благослови, душе моя, Господа», и голоса взмыли под купол. Я встал слева от родителей, сложил руки перед собой и опустил глаза. Нравится не нравится, а подыгрывать придётся. Батюшка воздевает руки – поклон. Надо повторить молитву? Повторю. Всё, что хотите, только давайте закончим как можно скорее. Меня раздражает, что Бог слеп к тому, что творится прямо перед Ним. Ему плевать, что в прошлую ночь я переступил черту, а теперь стою здесь, делая вид, что абсолютно нормальный.       Мама рядом со мной прикрыла глаза и тихо подпевала. Отец стоял навытяжку. Я смотрел на них и чувствовал… ничего. Неужели они правда верят, что здесь что-то происходит?              — Господу помолимся, — возгласил батюшка.              — Господи, помилуй, — отозвался хор.              Я промолчал.              

†††

             Служба кончилась. Мы вышли на паперть в гущу прихожан. Все обменивались рукопожатиями, улыбками, новостями.       «Как здоровье?», «Благодать-то какая сегодня!», «Отца Феофана голос прямо летел в этот раз!»       Я стоял рядом, кивал, когда требовалось, и чувствовал, как солнце припекает макушку. Мама щебетала с соседкой, обсуждая чей-то день рождения. Отец слушал, поддакивал, посмеивался сухим смешком.       По пути домой мама говорила без умолку. Она всегда включала режим «болтунья» после службы, как будто богослужение наполняло её топливом.              — Ах, какая служба сегодня! И батюшка такую проповедь сказал добрую, о милосердии, о том, что надо прощать врагов наших. Ты слышал?              — Слышал, — ответил я.              Враг мой лежал сейчас в лесной избушке, прикованный к столбу, и прощения ему никто не предлагал.              — А причащался кто? Ты видел, Мария вся в слезах стояла, говорят, у неё внук болеет, вот она и плакала всю службу, бедная. Надо будет зайти к ней на неделе, пирогов отнести.              — Отнеси, — кивнул отец. — Пироги у тебя славные.              Мама зарделась, поправила платок.       Я смотрел в окно. Деревья пролетали мимо, сливаясь в полосы. Лес стоял стеной и молчал. Там, в глубине, была моя избушка.       Машина свернула на нашу улицу. Мама вдруг замолчала на полуслове и вытянула шею.              — Ой, смотрите-ка, — сказала она. — Никак, соседский дом купили?              Я перевёл взгляд. У прилегающего к нам дома, который полгода висел с табличкой «Продаётся», стоял грузовик, а рядом с ним – полицейская машина. Двое мужиков заносили большие картонные коробки, перетянутые скотчем. Третий стоял у открытого багажника и курил, лениво выпуская дым в утреннее небо.              — Полицейский? — мать всплеснула руками. — Господи, только не это. Надеюсь, не какой-нибудь буян.              — Не каркай, — сказал отец, притормаживая у наших ворот. — Полицейский – это хорошо. Спокойнее будет.              — А может, он на пенсии уже? — мать продолжала рассуждать, пока мы выходили из машины.              Коробки всё плыли в дом, и теперь я заметил владельца. Он стоял на крыльце, спиной ко мне, но вдруг обернулся. Он был молодым. На вид лет двадцать пять, максимум двадцать семь. Высокий, но с заметной жилистой силой в плечах. Тёмные волосы были сильно растрёпаны, будто он только что снял шлем или долго не причесывался. Несколько прядей падали на лицо, частично закрывая ярко-синие глаза. На нём была тёмная тактическая куртка с высоким воротом и я заметил чёрные перчатки без пальцев. На бедре висела кобура. Он выглядел так, будто только что вернулся с дежурства или, наоборот, собирался на него.              Он не улыбался. Стоял и смотрел на меня тяжёлым взглядом. Я не видел в нём приветливость нового соседа или хотя бы любопытство. Стало как-то не по себе. Мама, заметив его, сразу заулыбалась своей самой милой улыбкой и помахала рукой.              — Добрый день! Вы, наверное, наш новый сосед?              Парень кивнул. Голос у него оказался низким, спокойным и совершенно безэмоциональным:              — Да.              Он отлепился от столба и, не сказав больше ни слова, вошёл в дом. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за дверью.              — Интересно, — проговорил отец, оглядывая грузовик. — Молодой, а уже, видать, при должности.              — Или просто водитель, — подхватила мама. — Пойдёмте, у меня борщ со вчера.              После обеда я встал у своего окна. Старая привычка никуда не делась. Люблю смотреть на улицу, оставаясь невидимым за тюлевой занавеской.       Полицейский обживал дом. Я наблюдал за ним уже около часа. Он не суетился, как нормальный человек при переезде, не размахивал руками и не кричал грузчикам. Мне даже показалось, что они стараются обходить нового хозяина стороной.       Полицейский поднял руку, и рабочие замерли. Интересно, что он им сказал? Они начали разгружать коробки быстрее, опустив головы. Никогда не видел, чтобы грузчики так слушались.       Через десять минут приехал отец Феофан. Его старенький микроавтобус неуверенно подкатил к дому. Неужели он сомневается, стоит ли здесь парковаться? Он вышел, поправил рясу, огляделся по сторонам и замешкался у калитки. Рука его поднялась для крестного знамения, но он не довёл жест до конца. Что, передумал?! Интересно, очень интересно.       Он вошёл во двор, но дальше порога не ступил. Полицейский спустился к нему, и они заговорили. Как жаль, что я не слышу их разговор, ой как жаль! Батюшка всё кивает, кивает, и спина его такая прямая! Пальцы теребят край пояса. Он выглядит совсем не как пастырь, направляющий нового прихожанина. Он больше похож на человека, который пришёл к начальству и ждёт, когда ему позволят уйти.       Полицейский протянул руку. Батюшка, застопорившись, пожал её и попятился к калитке. Он споткнулся о порожек, чего с ним никогда не случалось.       Я хмыкнул. Занятно.              Ещё через минут сорок к нашему новому соседу пожаловала моя драгоценная мама. Классика жанра – она вышла с пирогом, замотанным в белое вафельное полотенце. Всегда поражался её семенящей, благочестивой походочке, которой она одаривала новых людей. Она улыбалась, кивала, без умолку болтала. Я видел, как быстро-быстро шевелятся её губы, перемалывая очередные сплетни и новости. О, я даже знаю, что она ему скажет: «Ах, как мы рады, что вы переехали к нам! У нас такой тихий район!»       Кстати, а сосед-то слушает её внимательнее, чем батюшку. Он даже слегка наклонился вперёд, будто его беседа действительно увлекла. Губы изогнулись в вежливой улыбке. Я прищурился, чтобы лучше рассмотреть его, как вдруг мама махнула рукой в сторону нашего дома, прямо на моё окно. Она что-то сказала, засмеялась, и полицейский поднял голову. Его глаза нашли меня мгновенно. Занавеска совсем меня не скрывала. Должно быть, солнце падало так, что мой силуэт тёмным пятном проступал сквозь тюль.       Он… улыбнулся. Нет-нет-нет, я имею ввиду, мне досталась не та вежливая улыбочка, которая была подарена моей маме. Эта была острой, очень красноречивой. Так обычно улыбались мои друзья, когда после пьянки я не мог вспомнить, что натворил, но у них в галерее было полно неприличных фотографий и видеороликов.       Я нахмурился и резко задёрнул занавеску.       Мне не нужны свидетели. Мне не нужны соседи. Особенно, соседи-полицейские.              За стеной хлопнула входная дверь. Я услышал восторженный голос мамы:              — Такой вежливый мужчина! И пирог взял, представляешь? Сказал, сто лет домашней выпечки не пробовал. Глаза у него такие пронзительные, и имя такое интересное... К… к…              Я замер у двери. Имя. Какое у него имя?              — Ка… Калеб, кажется! — крикнула она отцу.              Ладно, Калеб. Надеюсь, мы друг другу не сильно помешаем.              

†††

             С наступлением ночи я принялся за исполнение своего плана. Отец перестал кашлять за стеной. Мама звякнула зубной щёткой о стакан и дом погрузился в тишину.       Как параноик, весь день проверял пакет под кроватью, пока родители были заняты. Я замотал его в несколько слоёв – сначала сама одежда, потом старые газеты, потом мусорный мешок, ещё один, и всё это плотно перетянуто скотчем.              Окно скользнуло вверх. Я спрыгнул на землю и присел, прислушиваясь. Дом спит, лес шумит. Порядок. Только хотел повернуться, как голос из-за спины пригвоздил меня к месту.              — Так-так. И кто это у нас тут?              Сердце больно ударило в рёбрах, в животе скрутило, и тошнотворная волна паники покатилась к ногам. Я обернулся нарочито медленно, стараясь не выдавать страха.       Полицейский стоял в трёх шагах от меня, держа руки в карманах. Он одарил меня той же красноречивой улыбкой, что и днём.              — Сбегаешь? — спросил он.              — Нет, — хрипло ответил я и тут же прокашлялся. — Мусор надо выкинуть.              Он подчёркнуто медленно перевёл взгляд на пакет. Глаза задержались на скотче, на нескольких слоях обмотки и, очевидно, на том, как крепко я прижимал груз к себе.              — Мусор, — повторил он. — Любопытно. И поэтому ты вылезаешь через окно? Посреди ночи? С пакетом, который упакован так, будто в нём…              — Дверь скрипит, а родители спят, — тут же сморозил я. — Не хочу их будить. А пакет… это так, чтоб не порвался. Там… зола. Из печки. Я золу выношу.              Врал я отвратительно. Полицейский чуть склонил голову, и улыбка стала шире.              — Зола, — сказал он. — Из печки. У вас, кажется, газовое отопление? Я видел счётчик.              Тишина ударила меня по лицу. Я молчал. Он молчал. Неподалёку ухнула сова.       Так, не паниковать.              — А чего это вы шастаете по ночам под чужими окнами?! — наехал я в ответ и шагнул вперёд.              Лучшая защита – нападение.              — Я – гражданин, который выносит мусор. Что здесь такого? Может, у меня бессонница. Может, я решил прогуляться. Вы следите за мной?              — Нет, — его нахальное выражение лица вообще не изменилось. — Я услышал странные звуки, вот и вышел осмотреться. Говорят, здесь порой шастает дикое зверьё.              — Да, — я ухватился за соломинку. — Лисы, барсуки, собаки бездомные. Тут же лес, вон, сами видите. Всякое шастает, да. Это нормально.              — Нормально, — повторил он.              И снова его глаза скользнули по пакету. Я видел, как его ноздри чуть расширились, будто он втягивал воздух. Да ну, не может вонять кровью, я хорошо замотал, к тому же, ветер дует в другую сторону…              — Значит, лисы и барсуки, — протянул он.              — Да.              — И ты просто выносишь мусор.              — Да.              — В три часа ночи.              — Да.              Он помолчал, облизнул губу, оценивающе разглядывая меня, а затем выпрямился и, смягчив улыбку, вновь заговорил:              — Давай знакомиться заново. Я Калеб. Что бы у тебя там в пакете не пряталось, выдыхай. Я не при исполнении. У меня тоже бывает бессонница. Когда-то работал по ночам, теперь организм требует по старой привычке выйти на свежий воздух, покурить, послушать лес. И тут я увидел тебя, сбегающего через окно. Не смог остаться в стороне.              Он отошёл, открывая мне путь, и прислонился к стволу старой вишни, растущей между нашими домами. Сунул руку в карман, достал сигарету, чиркнул зажигалкой.              — Вы здесь по работе? — я попытался проявить дружелюбие, чтобы увести разговор от пакета и моего вранья. — Перевелись?              — Можно и так сказать. Здесь хорошо, спокойно. Лес.              «Лес» он произнёс точно так же, как моя мама говорит слово «благодать» или как отец Феофан мурлычет «Господь».              — Лес у нас большой, — сказал я. — Сосны, ели, пара оврагов. Если углубиться – можно потеряться.              — Я не теряюсь.              И снова тишина. Снова ухнула сова. Я перехватил пакет.              — Ну, я пойду, наверное, — сказал я, пятясь. — Мусор всё-таки. Зола.              — Конечно.              — Спокойной ночи.              — Спокойной ночи, Алекс.              Я дёрнулся от того, что он позвал меня по имени. Наверное, мама проболталась. Ужас. Я чувствую его взгляд на затылке и уговариваю себя не оборачиваться. Он начал насвистывать. Мелодия уж больно знакомая… Кажется, я слышал этот мотив на утренней службе, но Калеб его насвистывал немного иначе, искажённо…              Я остановился у кромки леса. Ветви ели нависали над тропой, и в их тени было черно, как в погребе. Ещё шаг и я исчез бы из видимости, растворился, как делал это десятки раз до сегодняшней ночи. Но…              Я обернулся.       Калеб всё ещё стоял у вишни. Огонёк сигареты плавал в темноте. Если я сейчас уйду в лес с пакетом, то он точно что-то заподозрит. Как много людей сбегают из дома посреди ночи с пакетом, упакованным как контрабанда, и уползают в чащу? Я стоял идиотом и злился на себя. Как можно было потерять хватку? Я был так сосредоточен на том, чтобы сжечь улики, что совсем забыл об элементарном! Мусорный бак стоит в двадцати шагах от дома, у забора, и если бы я пошёл туда, а не в лес, всё выглядело бы естественно. А я, блять, замер у леса с пакетом, в котором достаточно ДНК, чтобы закрыть меня навсегда!              Я развернулся и пошёл обратно. К мусорным бакам…       Калеб не двинулся, но я был убеждён, что его улыбка становится шире.       Поднял помятую крышку мусорки и опустил пакет внутрь. Он лёг на слой бытовых отходов. Сверху я прикрыл его рваным картоном.       Всё.              Одежда, которая была на мне в ту ночь, сейчас лежала среди объедков. Днём, когда я вернусь из колледжа, я вытащу пакет и сожгу в овраге. Мусоровозка приезжает по вторникам, четвергам и субботам. Сегодня вывоза не будет, времени предостаточно.       Я поплёлся обратно к окну.              — Передумал насчёт леса? — насмешливо спросил Калеб.              — Решил, что до леса далеко, — ответил я, не оборачиваясь. — Мусорка ближе. И вообще, глупо ночью в лес ходить.              — Согласен, глупо. Особенно когда тут водятся лисы и барсуки.              — И полицейские, — добавил я резче, чем хотел.              Он сухо рассмеялся.              — Я уже ухожу, Алекс. Завтра будет долгий день.              — Да, — сказал я. — Долгий.              Я влез обратно в комнату, закрыл окно и задвинул шпингалет. Надеюсь, у него не длинный язык и он не побежит завтра к маме жаловаться, что видел, как я сбегаю из дома.