Ave, Хозяин!

      — Эй, ты спишь?              Сквозь дремоту пробился мальчишеский голос. Водолазка больно стянула шею. Автобус на ухабе подпрыгнул, голова ударилась о стекло, и я разлепил глаза. Увидел перед собой Филиппа. Его лицо было неприлично близко, будто он слушал, дышу ли я. Ресницы у него пиздец какие густые и светлые! Точно как у девчонки. Я ненароком вспомнил свои фантазии и как дрочил на него перед сном. В паху заныло. Пришлось быстро прикрыть себя рюкзаком.              — Привет, — прошептал он.              — Привет, — сипло ответил я.              — Что с твоим голосом? — Филипп испугался. Брови поползли вверх. — Ты простыл?              — Нет, температуры нет, порядок. Не выспался сегодня.              Как-то не задалось. Меня, знаешь ли, всю ночь трахал сосед и эта чёртова водолазка моя единственная защита от непонятных следов.       Взглянул в окно. Следующая остановка моя.              — Ты вовремя зашёл, я чуть не проспал, — прохрипел я.              Он улыбнулся. Я уставился на его губы.              — Ты Алекс, да?              — Да. А ты Филипп?              — Да, — улыбка стала шире. — На пары едешь?              — Ага. Ты?              — В семинарию, — он кивнул на рюкзак между ног. — Она в пятнадцати минутах от твоего колледжа.              — Откуда знаешь?              — Городок маленький, как не знать?              — Ты же, вроде, не наш. Кстати, откуда ты?              — Из Пенсильвании. Родители разошлись, и… мама не хотела, чтобы я общался с отцом. Долгая история.              Он стал бубнить про развод родителей, а я завтыкал на его пальцы, теребящие лямку рюкзака. Вспомнил, как в моих фантазиях они же обхватывали мой член.              — …и вот как-то так, — закончил он.              Я многозначительно закивал, будто бы слушал его рассказ. Поднял взгляд.              — Ты, кстати, слышал последние новости? — спросил он. — Про хижину в лесу?              — Слышал. Вроде как труп нашли.              — Угу. Отец сам не свой с тех пор. Говорит, похоже на ритуальное убийство. Он всех знает, всех крестил, венчал, отпевал, а тут…              — Сатанист? — я изобразил удивление.              — Похоже на то. Отец сказал, в хижине нашли чаши, алтарь и чёрную ткань. Он в этом, конечно, не специалист, но за свою службу всякого насмотрелся. Говорит, что убийца, скорее всего, местный. Слишком хорошо знает лес.              Я пялился в окно.       Сука.       Оставил в избушке реквизит для грёбаной чёрной мессы, и теперь каждый, кто туда зайдёт, увидит не месть за сестру, а сатанинский обряд.              — Я этого леса всю жизнь боялся, — соврал я.              — Правда? А мне он красивым кажется.              — Разве что издалека.              Он вздохнул.              — Отец хочет провести панихиду по убитому. Говорит, нельзя, чтобы человек ушёл без отпевания, но полиция пока не отдаёт тело.              — Они уже знают, кто он?              — Имя пока не называют, но отец сказал, что это физрук из вашей школы, он вроде как на больничном сейчас. Точнее, был… Только никому не говори.              — Не буду.              Я чуть не засмеялся. Тяжело делать вид, что ничего не знаешь. Физрук на больничном... Четыре дня висел на корде и ссался от страха, пока я репетировал, как вскрыть ему трахею. Я знаю, что у этого гандона припрятана коллекция порнухи с детьми. Что же скажет наша доблестная полиция, когда обнаружит её в спальне Риверса? Кто станет искать убийцу того, кто сам не один десяток лет безнаказанно портил детей? Может, мне медаль дадут?       Я хмыкнул вслух.              — Ты чего? — Филипп нахмурился.              — А? — я тупо уставился на него, сообразив, что звук вышел наружу.              — Хмыкнул так интересно. О чём задумался?              Я помолчал. Перевёл взгляд на его шею, на кадык, на серебряную цепочку, выглядывающую из-под ворота. И решил – да пошло оно, спрошу, как есть.              — Не сочти за грубость, но мне вот интересно: а как бы поступил отец Феофан, если бы убили того, кто сам был убийцей?              — Ты имеешь в виду, стал бы он его отпевать?              — Да.              Филипп пожал плечами, потупил взгляд.              — Вряд ли меняет суть. Убийство есть убийство, даже если жертва была чудовищем. Не нам судить.              Ага, конечно, не нам, блять, судить. Какой ответ ещё мог дать святоша?       Я покосился на запястье. Одёрнул рукав, скрывая отпечаток чужих пальцев.              — А ты что думаешь? — спросил я.              — Не знаю. Ты задал сложный вопрос, я в растерянности. Думаю, есть вещи, которых я не понимаю. Может быть, убийца думал, что делает правильное дело. Может быть, он просто сумасшедший. А может быть, он был в таком отчаянии, что не видел другого пути. Я не могу его судить. Я его даже не знаю.              Знаешь.       Убийца сидит рядом с тобой на расстоянии вытянутой руки, смотрит на твой профиль и думает, какие у тебя пиздатые ресницы. А ещё он думает, как бы затащить тебя в подсобку. И то, что если бы ты узнал правду, наверное, начал бы его спасать. Зачитал бы какую-нибудь молитву, чтобы вытащить его из лап тьмы, а ему этого не надо. Ему надо, чтобы ты открыл свой сладкий рот не для молитвы.              — Ты давно живёшь здесь? — спросил он.              — Всю жизнь. Родители, дом, церковь. Ты видел мою маму, она вчера к тебе подходила, кажется.              — А, точно. Она очень милая. И сестра у тебя была, да? Я слышал… Прости, если лезу.              — Да. Её звали Нора и ей было двенадцать.              Филипп положил ладонь мне на колено и прошептал:              — Мне жаль.              — Мне тоже, — я неловко поёрзал и вскочил, пока стояк не стал совсем уж явным. — Моя остановка.              Филипп придержал мой локоть, когда автобус качнуло.              — Увидимся? — спросил он.              — Наверное. Ты теперь служишь с отцом?              — Пока да. Помогаю. Он хочет, чтобы я остался.              Я кивнул. Двери открылись и свежий воздух ударил в лицо.              — Тогда точно свидимся, — сказал я и вышел на улицу.              Украдкой оглянулся.       Филипп смотрел мне вслед, а на губах сияла та же тёплая улыбка.       Твою ж мать. Я хочу увидеть её снова.              …и стереть своим членом. Прости, Филипп.              

†††

             На парах я бесполезно просиживал стулья, то и дело обновляя вкладку с местными новостями. Заголовок не менялся с утра: «Полиция продолжает расследование». Ни новых деталей, ни имени жертвы, ни подозреваемых.              — Алекс, — голос преподавателя выдернул меня из транса. — Вы с нами?              — Да. Конспектирую.              Он отвернулся к доске, где мелом были нацарапаны схемы места преступления – квадратики, стрелочки, зоны поиска. Я смотрел на эти квадратики и думал, что один из них – это моя хижина. Теперь она «место преступления номер один».              Пары кончились к двум. По привычке закурил сигарету на крыльце и посмотрел на часы. Автобус через пятнадцать минут. Успеваю дойти до остановки без спешки. Как же хочется рухнуть в кровать. Даже одежду снимать не буду, упаду прямо так. Тишина, родителей нет…              Сделал тяжку и задумался об отце Феофане. Вспомнил слова Филиппа. Что ж это получается, священник и в разводе? Я не очень знаю церковные каноны, но помнится, что в детстве нам говорили, будто бы священник не может разводиться. Если женат – обязан хранить брак до смерти, а если разошёлся – это либо каноническое нарушение, которое следовало покрыть епитимьёй и покаянием, либо что-то было в этом браке такое, о чём не говорят вслух.              Спрятал окурок в кармане до ближайшей урны и побрёл к остановке.       Интересно, а что по этому поводу думает Филипп? Что он чувствует, когда подаёт отцу кадило и смотрит, как он благословляет прихожан?       На полпути остановился. Шмыгнул носом, поковырял сырые листья. Прохожие обходили меня, как огромную лужу.              — Какого чёрта я делаю? — пробормотал я себе под нос и рванул в другую сторону.              Сколько лет живу, а семинарию постоянно избегал. Крест над входом не помешало бы сменить. Дерево выглядело не очень привлекательно.       Рядом была автобусная остановка. Я сел на скамейку под навесом и стал ждать.       Небо затянуло тучами.       Прошла минута.       Две.       Пять.              Я проверил телефон. Новости по-прежнему не обновлялись.              Десять минут. Пошёл дождь.              Открыл расписание автобусов. Закрыл. Открыл заново. Полистал видеоролики. Убрал телефон в карман и уставился на дверь семинарии. Я понятия не имею, когда у Филиппа заканчиваются пары, и даже не уверен, выйдет он через эту дверь или через другую. Может быть, он вообще уехал ещё час назад? Зачем я припёрся? Ни одной нормальной причины, которую можно было бы объяснить словами, не звучащими как «я хотел тебя увидеть».              — Ты идиот, — сказал я луже у ног. — Полный идиот.              Встал. Автобус до моего района через семь минут с другой остановки, я ещё успевал, если быстрым шагом…              — Алекс! — сзади хлопнула дверь.              Я обернулся.       Филипп бежал ко мне с переброшенным через локоть свитером и рюкзаком на одном плече, хлюпая кедами по лужам.              — Я видел тебя, — широко улыбнулся он. — Из того окна.              Он повернулся и ткнул пальцем на второй этаж.              — Нас немного задержали. Я очень удивился, заметив тебя, а потом испугался, что ты уйдёшь, а я не успею тебя догнать.              Капелька дождя ляпнула ему в глаз. Он прищурился и стал потирать веко.              — Ещё раз привет, — сказал я.              — Привет, — задорно протянул он. — Так что ты здесь делаешь?              — Подумал, раз уж мы рядом учимся, может, вместе домой поедем?              — Поедем, — подхватил он, всунул мне в руки свой рюкзак и натянул на себя свитер. — Так значит, ты специально пришёл, чтобы поехать со мной? Я всё правильно понял?              — Не специально, подумал…              — Специально, — перебил он и забрал рюкзак. — Ты пришёл к семинарии, хотя твой колледж в другой стороне и рядом как минимум две остановки.              — Хорошо, — я не смог подавить улыбку. — Специально. Доволен?              — Очень. Возвращаемся, — Филипп кивнул в сторону остановки. — Автобус через пару минут.              Мы сели в тот же автобус, что и утром. Народу было немного, так что моё привычное место пустовало. Непривычно было только то, что теперь рядом ютился Филипп.       Колени заныли. Я вспомнил, как стоял на четвереньках. Стиснул челюсти. Нет, не думай об этом, не сейчас.              — Алекс, — позвал Филипп, — а ты какую музыку слушаешь?              Вопрос застал врасплох. После смерти Норы я почти не слушал музыку, только радио в машине отца и пение мамы на кухне.              — Разное, — сказал я.              — Что-то ты не очень болтливый, — он игриво пихнул меня локтем в бок. — А фильмы, сериалы?              — Смотрю иногда.              — Что смотрел в последний раз?              Как хлыстала кровь Риверса.              — Да так, ничего особенного. А ты?              Он оживился и возбуждённо заёрзал на месте:              — На прошлой неделе я посмотрел «Юные сердца», это бельгийский фильм, двадцать четвёртого года. Знаешь?              — Нет. О чём?              Его глаза загорелись, и он затараторил:              — Там про мальчика, Элиаса. Ему четырнадцать. Он живёт в маленькой деревне, и чувствует себя чужим. А потом в соседний дом переезжает Александр, его ровесник, из Брюсселя. И Элиас... влюбляется.              Он запнулся на слове «влюбляется», и я заметил, как он затаил дыхание. Щёки его стали розоветь.              — И что дальше? — спросил я.              — Элиас не понимает, что с ним, — пробубнил Филипп, смущённо поглядывая на меня из-подо лба. — Фильм классный, правда. Они там по лесу гуляют, катаются на великах, купаются в… — он нервно закашлял и буркнул: —… в озере. Операторская работа хорошая, ты наверняка бы оценил.              — Почему ты так решил?              — Потому что ты меланхоличный, — он улыбнулся. — А фильм тоже меланхоличный, но светлый.              Если бы ты знал, что у меня в голове, ты бы не говорил о свете.              — Погоди, — я развернулся к нему. — Ты семинарист. Будущий священник. И ты так горячо восхваляешь фильм про двух пацанов, которые влюбились друг в друга?              Он пуще раскраснелся и, отведя глаза к окну, вполголоса спросил:              — А что тебя смущает?              — Меня? Ничего. Но твой отец, каноны, церковь... как-то не вяжется.              — Мне кажется, Господь не против любви. Ему плевать, кого ты любишь. Ему важно как ты любишь.              — И всё-таки, — я покачал головой, — семинарист, который одобряет гей-драму про четырнадцатилеток? Тебя сожгут на костре.              Он перестал улыбаться и заявил:              — Когда я смотрел тот фильм, подумал: «О, это же про меня».              Я уставился на него в недоумении. Это он только что так сказал мне, что он гей? Завернул признание в разговор о фильме?              — Понял, — ответил я.              Он всё так же смущённо потёр шею, не сводя глаз с окна, и я заметил, как его пальцы нервно затеребили мочку уха. Захотелось схватить его за затылок, притащить к себе и впиться в губы.              — Так что, — сказал я, прокашливаясь, — этот фильм, «Юные сердца»... ты мне его покажешь?              Он резко перевёл взгляд на меня. Глаза вновь заблестели.              — А ты хочешь посмотреть?              — После такой рекламы грех не посмотреть.              Он улыбнулся во весь рот.              — Только давай не в воскресенье, ладно? В воскресенье у меня служба, потом исповедь, потом отец хочет поговорить о моём будущем...              — В любой другой день.              — Замётано.              Автобус подъезжал к его остановке. Он встал.              — До вечера, — сказал я.              — До вечера, — ответил он.              

†††

             Я прошёл в свою комнату и сразу же опустился на колени у кровати. Пол был старым и в его щели постоянно что-то проваливалось. Чаще всего – монетки. Одна половица, под письменным столом, ходила ходуном. Я поддел её ногтем и край сразу подался. Внутри лежала картонная папка на завязках, какую можно купить в любом канцелярском магазине. Я достал её, открыл и плюхнулся на кровать.       Первая страница посвящалась Риверсу. Я вытащил из рюкзака красный маркер и перечеркнул её крест-накрест. Первый есть. Перевернул страницу.       Я собирал досье на ублюдков все эти два года. Скриншоты из новостей, распечатки с форумов, скопированные базы данных, которые покупал у местного недоайтишника. Я знал о каждом из этих людей больше, чем их собственные матери. Один из них состоит в группе, где мужики обмениваются фотографиями своих жён, сделанных исподтишка, а потом составляют рейтинг и сливают локации, где их можно найти.              Мой палец скользнул по имени следующей жертвы. Джереми Холден, сорок семь лет. Безработный, живёт на пособие. В моём досье на него было три страницы. Выписка из полицейской базы, – запрашивали по подозрению в непристойном поведении, дважды, и оба раза отпущен за недостатками улик, – и распечатка с форума, где мамаши обсуждали мужика, который часто сидит на лавочке у детской площадки и пристально смотрит на играющих девочек.              «Он болен», — писала одна.       «У него задержка в развитии», — вторила другая.       «Нечего наговаривать на человека!!!» — истерила третья.              Если бы они знали, как они ошибаются.       Я следил за Холденом около месяца и видел, как он выбирает детей. Он выбирает девочек – только девочек – в возрасте от семи до десяти. Ему нравятся светленькие и худенькие. Полиция, как обычно, ничего не делает. А зачем? У них есть всего лишь показания пары мамаш, которым «показалось», и мужик с задержкой развития, которого жалко.       Я закрыл папку и убрал её обратно в тайник.       Надо будет последить за Холденом ещё раз. Сегодня, может быть, после службы. Или завтра, если он снова поплетётся к детской площадке, когда заканчиваются уроки в начальной школе. Я знал его расписание. Я знал его привычки. Я ждал удачного момента.              За окном постепенно темнело. Осень быстро пожирает свет.       Упал лицом в подушку. Спать не собирался. Хотелось полежать, переждать, пока голова перестанет крутить имена и адреса. Полезли картинки перепрыгивающих через препятствие барашков. Я почувствовал, как начинаю отключаться. Картинка расплылась. Вместо барашки по полю побежал голый Риверс, перепачканный кровью, а ему навстречу выбежал Джереми, моя будущая жертва.              Раз – барашка…       Два – Риверс…       Три – барашка…       Четыре – Джер…              Будильник взорвался в пять десять. Я дёрнулся, шлёпнул ладонью по экрану, промахнулся, снова шлёпнул. Попал. Приподнялся на локте и покосился в окно. Сумерки. Родители вот-вот вернутся, думаю, через минут пятнадцать-двадцать. Начнут суетиться и бегать по дому, чтобы успеть на службу вовремя. А мне, по-хорошему, надо подсуетиться и успеть в ванную до их прихода.       Я поднялся. Колени отозвались тупой болью. Стащил через голову водолазку, стараясь не задевать сильно горло. Скинул джинсы, вытащил из шкафа чистое полотенце и побрёл ставить лицо на место. Губа всё ещё болит, если растягивать в улыбке. Покосился в зеркало над раковиной и замер. Ну и картина…       Рубец на шее прямо-таки багровый. Куда не поверни голову, а полоса идёт ровно по кругу, без разрывов. Колени, кстати, посинели. Кожа на чашечках оказалась стёрта. Больно, когда прикасаюсь. След на запястье тоже проявился и теперь я вижу чёткие пять пальцев. Большой палец с одной стороны, четыре – с другой. Хм, да. С моим хватом не совпадает. Этот пошире будет.              Комната наполнилась паром от горячей воды. Я залез под душ, прислонился лбом к кафелю и закрыл глаза.              Так, Алекс, давай по порядку.              Ты лёг спать. В своей кровати. Окно закрыто. Дверь закрыта. С родителями не общался. С Калебом – тем более. Ты не пил, не курил травку, не глотал таблетки. Ты лёг и закрыл глаза. Всё. Тебе приснился сон. Обычный сон. Обычный сон, в котором сосед-полицейский спустился в церковный подвал и…              Стоп.              Я открыл глаза. Вода стекала по лицу, попадая в рот, и я вспомнил, как бесстыдно вытекали мои слюни.       Окей, ладно, допустим…       Сны бывают яркими. Бывают реалистичными. Во сне можно чувствовать вкус, запах, боль. Это наукой доказано. Фаза быстрого сна, активность мозга, сенсорная стимуляция – я читал об этом где-то, кажется, в старшей школе. Но наука не доказала, что после сна на теле остаются следы. Не доказала, что на коленях появляются ссадины. Не доказала, что на запястье проступает след от чужих пальцев. И уж точно наука, мать её, не доказала, что можно проснуться с порванной цепочкой на шее.              Я выключил воду и вылез из душа. Снова встал перед зеркалом. Багровая полоска не исчезла. Колени не стали нормальными. Запястье хранит отпечаток его хватки.       Что, блять, происходит?       Вариант первый: я схожу с ума. Травма после смерти Норы, недосып, стресс, убийство Риверса… да, точно, всё верно. Мозг не выдержал и теперь генерирует галлюцинации такой силы, что тело в них верит. Психосоматика.       Вариант второй: я хожу во сне. Лунатик. Встал ночью, вылез через окно, пришёл к Калебу, он связал меня, трахнул в рот…       Блять, ну это даже звучит бредово.              «Эй, Калеб, привет, ты не обращай на меня внимания, я тут случайно пробрался в твой дом, не хочешь, кстати, выебать мой рот?»              Каков пиздец…              Так…       Вариант третий.       Я вытер лицо ладонью и посмотрел в зеркало. Вариант третий мне не нравился. Он был иррациональным. Он был невозможным.       Калеб знал мои мысли.       Это не объяснить наукой. Это не объяснить совпадением. Что, если сон не был просто сном?              Я запихнул эту мыслишку поглубже, потому что, несмотря на всю мою веру в собственные ритуалы, я как-то пока не готов принять тот факт, что они реально сработали и Тьма ответила мне. И чёт как-то мурашки по коже бегут при одной только мысли, что Калеб реально не полицейский, что он, может быть, вообще не человек.       Я вытер волосы полотенцем, натянул трусы, брюки. Наглаженной рубашке уделил побольше внимания, особенно вороту. Пришлось застегнуть все пуговицы. Галстук сунул в карман, решил завязать позже.       Подошёл к окну, намереваясь задёрнуть шторы, как вдруг из-за поворота вынырнула машина Калеба. Она подъехала к дому, затормозила, фары погасли. Дверь открылась и Калеб вышел на улицу. Достал с пассажирского сидения папку и направился к двери.              Меня передёрнуло. Нам надо поговорить.              Я полетел вниз и галстук выпал из кармана. Подхватил его на лету, перекинул через шею и криво завязал. Не знаю, что я скажу Калебу. В голове пустота. Даже не знаю, с какой предъявой я к нему бегу, но, чёрт его подери, бегу. Волнуюсь пиздец, аж задыхаюсь.              — Эй!              Калеб обернулся.              — Алекс, — проговорил он, растягивая моё имя. — Какая встреча. А я всё думал, когда же ты снова ко мне выйдешь?              Я пересёк лужайку между нашими домами, на ходу пытаясь придать галстуку приличный вид.              — Как продвигается дело? — спросил я. — То, в лесу?              Он прислонился плечом к дверному косяку, и папка ушла подмышку. Смотрел он на меня так, что умудрялся создавать ощущение, будто бы я снова стою перед ним на коленях.              — Любопытствуешь? — уголок его губ дёрнулся.              — Весь колледж гудит.              — Полиция в тупике, — заявил он и улыбка стала шире. — Никаких улик. Всё как всегда. В этом городе всё стабильно.              — Совсем-совсем ничего?! Мой друг сказал, там вроде как ритуальные штучки нашли.              — Ничего. — он поманил меня пальцем.               Я огляделся по сторонам, убедился, что мы вдвоём, и зашёл к нему во двор.              — Ближе, Алекс. Мне лень делать лишние движения.               Я поднялся к нему на крыльцо, а он сделал шаг навстречу. Немного запахло табаком. Видимо, недавно курил.              — Твой галстук, — сказал он.              — Что?              — Твой галстук, Алекс.              Его взгляд задержался на моём кадыке, и улыбка стала совсем уже откровенной.              — Голос у тебя сегодня... особенный, — заметил он, поднимая руку. — Такой низкий, с хрипотцой. Тебе идёт.              Он взялся за узел моего галстука и его ледяные пальцы коснулись моей шеи. Я дёрнулся от неожиданности. Он их будто бы час в снегу держал.              — Расслабься. Я всего лишь поправляю галстук.              Он затянул узел и ткань достаточно сильно сдавила горло.              — Так гораздо лучше, — он разгладил его у меня на груди и отпустил. — Бог не любит нерях.              Я не мог отвести от него глаз. Я не знаю, что на меня нашло! Я не знаю, что со мной происходит! Я не знаю, что за чертовщина творится в последнее время! Но я не могу перестать смотреть на него.              — Как ты себя чувствуешь? — спросил он.              Я растерянно моргнул.              — Чего?..              — Спрашиваю, как ты себя чувствуешь? Выглядишь уставшим, голос осевший. Может, плохо спал? Или… — я заметил, как он удерживает очередную улыбочку. — Перетрудил горло?              Вот теперь моё лицо точно залилось краской. Я открыл рот и завис. Почувствовал, как начинает собираться слюна.              — Я в порядке, — выдавил я.              — Уверен? Нигде ничего не болит? Не саднит? Не тянет?              Его глаза скользнули вниз, на мои колени. Я тут же выпрямился, но он просёк, как я переношу вес с ноги на ногу, оберегая ноющие чашечки.              — Спортсмен? — спросил он с невинным видом. — Много на коленях стоишь?              Я промолчал. Он самодовольно облизнул губу и повернулся к дверям:              — Подожди, я тебе кое-что отдам.              Он ушёл в дом. Я выдохнул, спустился к дорожке, спрятал руки в карманах брюк и пнул камушек, поглядывая на лес. Тугой галстук настолько приятно обхватил шею, что мне совсем не хотелось ослаблять хватку.       То, что Калеб играет со мной, было ясно с первой ночи. Неясно то, какого хера я вхожу в эту игру обеими ногами?! Другой бы в челюсть врезал, а я похлопал ресничками и улетел. Почему?.. Почему внизу живота так изнывает, почему мне хотелось, чтобы он дотянул ещё немного, покрепче, совсем чуть-чуть…              «Спортсмен? Много на коленях стоишь?»              Знаешь ли, с членом во рту впервые.              — Долго же ты, кстати, — раздалось за спиной. — Я уж думал, челюсть сведёт.              Я развернулся. Калеб стоял в дверях, заведя руки за спину. Он что, только что ответил на мою мысль?              — Что? — выдавил я.              — Говорю, долго ты там стоял, — он кивнул на дорожку. — Ждал меня, пока я в доме возился. Ты так зубами стучишь, думал, злишься. Извини, что задерживаю.              Сукин ты сын! Сидишь у меня в голове?!       А-ну, моргни два раза, если слышишь меня. Давай-давай, я знаю, что слышишь. Знаю, что ты знаешь, что я стоял перед тобой на коленях, как последняя шлюха. Знаю, что ты сейчас улыбаешься, потому что представляешь, как я снова буду пускать слюни у твоих ног. А, может, молитву начать читать? Проверим, перекосит тебя или нет. Должно же быть у демонов что-то вроде аллергии на святые тексты.              Отче наш, иже еси на…              — Нахрен. — выпалил он.              Мои глаза расширились.              — Нахрен люди придумали эти галстуки?              Он скривился, всунул мне что-то в руки, похожее на пакет – я опустил глаза, но не увидел, потому что обзор закрыли его руки, которые тянулись к моему галстуку.       Рывок.              — Я плохо завязал его, — низким тоном пояснил он.              Больно.       Я хриплю. Он тянет ещё сильнее, приподнимая меня почти на носки. Лёгкие горят. В ушах начинает звенеть. В брюках становится тесно.       Смотрю ему в глаза и не вижу в них ни капли смущения, ни намёка на стыд. Он прекрасно понимает, что сейчас делает.       У меня проступают слёзы. Слюна начинает капать с губ, а я всё равно подаюсь вперёд, позволяя его костяшкам давить на мой кадык.       Ещё сильнее… ну же.       В глазах темнеет. Горло сжимает судорогой. Я с трудом облизываю губы и сквозь зубы хриплю:              — Долго ещё будешь меня душить?              Калеб чуть ослабляет хватку.       Я делаю один судорожный вдох, и он снова натягивает ткань, сильнее прежнего.              — А ты хочешь, чтобы я отпустил? — спрашивает он шёпотом, и его дыхание обжигает мне губы.              Нет. Не хочу. Хочу, чтобы ты тянул дальше. Хочу, чтобы ты засунул мне этот галстук в рот и смотрел, как я задыхаюсь. Перестань играть и возьми меня прямо здесь, на этой грёбаной дорожке! Давай, ответь. Скажи что-нибудь. Я разрешаю.       Он наклонился к моему уху и прошептал:              — Твои родители уже подъезжают. Слышишь? Шины шуршат.              Я ничего не слышал, кроме его голоса и собственного сердца.              — Иди, Алекс, — он кивнул в сторону моего дома. — И, наверное, галстук всё-таки перевяжи. А ещё лучше смени, этот стал уж больно мятым.              Он отпустил меня, и я совсем немного ослабил узел.              — Хороший мальчик, — сказал он. — Беги.