Ave, Хозяин!

      В комнате воняет сигаретным дымом.       Кап. Кап. Кап.       Опускаю голову. На паркете моя кровь. Подношу пальцы к носу. Чёрт…       Пытаюсь подняться. Колени ноют, зад горит, штаны прилипают к паху. Оглядываюсь. Калеба реально нигде нет. Это невозможно! Так не бывает. Люди не могут просто взять и испариться! Да, блять, пусть и не люди, но всё равно невозможно!              — Калеб! — орёт моё горло.              Тишина.       Меня колотит.       Куда он делся?!       Пальцы трясутся. Желудок сжимается. Сгибаюсь пополам и блюю прямо на паркет. Спасибо, мам, суп был вкусным.       Вытираю губы.              — Ублюдок, что ты со мной делаешь?!              Кожа на шее чешется, хочется разорвать её ногтями.              — Давай, Алекс, — говорю себе, опираясь на стену. — Надо вернуться домой, Алекс, ты сможешь…              Ловлю равновесие. Штаны трут растерзанное мясо. Хочется выть. Хватаюсь за ручку, дёргаю. Холодный ветер ударяет в лицо. Оборачиваюсь.              — Сраный вольер, — цежу сквозь зубы и вываливаюсь на крыльцо.              Снова качает. Хватаюсь за перила и пытаюсь спуститься.       Обхватываю себя руками. Плетусь к окну своей комнаты. Лезу на подоконник, переваливаюсь и падаю на пол. Как же больно…              — ... ёбаный пиздец, — шепчу я, лёжа на паркете.              Телефон валяется неподалёку. Тянусь к нему, включаю экран. Скоро утро. Лоб горит. Неужели у меня действительно поднимается температура?..              — Пророк ебучий…              Закрываю глаза.       Как же мерзко… Такое ощущение, что мои кишки превратились в однородную массу.       Сглатываю. Больно. Першит. Ещё немного и закашляюсь, а закашляюсь – разбужу отца. Мать не проснётся, а вот батя вылезет в коридор в трусах, зайдёт на шум, увидит меня на полу, и что я ему скажу? Упал, споткнулся?       Мощный храп раздаётся на весь дом. Ага, хера с два он встанет. Ненавижу его сейчас за этот храп, за то, что он может спать, за то, что ему не снятся кошмары.       Да что б меня… откуда у меня злость на собственного отца? Он же ни в чём не виноват.       В голову лезет лицо Калеба, его улыбка и это приторное: «Хороший мальчик».              — Заткнись, — шепчу я. — Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ!              Я убийца, понял?! Я нихера не испытываю, когда режу человеческую плоть! Меня не воротит от чужой крови! Я не хороший мальчик! Я… побитая псина, которая лежит с разодранной задницей. Хорош, блять, охотник.              Смешок вырывается сам, а сразу за ним горло хватает в спазме. Ещё один позыв на рвоту. Зажимаю рот ладонью и жду, пока отпустит.       Фу, блять, взял меня, как скотину. Но с другой стороны – я ведь сам пришёл к нему… Нахер ты полез к нему, Алекс?! Нахер ты раздвинул ему ноги?! Давай, тряпка, поднимайся. Нельзя так лежать. Надо помыться, надо привести себя в порядок.              Переворачиваюсь на живот со стоном. Мышцы сводит, в пояснице стреляет. Опираюсь на руки и встаю на четвереньки. Пол качается. Голова кружится так, что снова тошнит. Цепляюсь за край письменного стола, потом за спинку стула. Ноги вообще не держат, дрожат. Штаны натягиваются, и я чувствую что-то мокрое между ягодиц.       Еба-а-ать… неужели кровь? Фу, не хочу думать.              Вылажу в коридор. Лампадка догорела. Прохожу мимо спальни родителей. Вваливаюсь в темноту ванной комнаты. Не хочу включать свет. Не хочу видеть себя в зеркале, я и так знаю, что выгляжу херово.       Закрываю дверь на щеколду. Раздеваюсь.       Притрагиваюсь к заднице и с омерзением провожу пальцами между ягодицами. Да, мокро… Растираю пальцы. Липко. Воняет железом. Желудок дёргается.              — Кх... кх...              Не сейчас. ТОЛЬКО НЕ СЕЙЧАС! Зажимаю рот ладонью.              — Кх-кх-кх…              Падаю на колени перед унитазом, дёргаю крышку вверх, она с грохотом бьётся о бачок, и первая волна блевотины вырывается из глотки с таким давлением, что мне чудится, будто сейчас отхаркаю собственный желудок. Остатки супа летят в воду с отвратительным хлюпаньем, брызги попадают на лицо.              Морщусь, пытаясь сдержаться, щёки надуваются, и из меня вылетает вторая волна.       Сопли текут в унитаз. Заглатываю воздух между спазмами и тут же изнутри пустой толчок, который выжимает из меня желчь и звук, похожий на собачий кашель. Моя собственная блевотина воняет так, что меня выворачивает снова. Замкнутый круг. Я блюю от того, что блевал. Пиздец.              Третий спазм. Четвёртый. Желудок пустой, но он продолжает сжиматься, выплёвывая в унитаз воздух и тонкие нити слизи. В груди хрипит, в горле дерёт.       Сижу на коленях, лбом упёршись в холодный край унитаза. Дышу ртом. Сопли висят до самой воды. Тяну руку к рычагу смыва.              Вжу-у-ух.              Вода закручивается, унося блевотину в трубу. Смотрю, как исчезают остатки маминого супа. Жаль, что мои унижения нельзя смыть так же легко.       Встаю, опираясь на унитаз. Подхожу к раковине, открываю кран. Холодная вода бьёт в ладони, разлетаясь брызгами. Набираю в пригоршни, плещу в лицо.              Раз. Два. Три.       Морозит.       Наклоняюсь к крану, ловлю ртом струю. Глотаю.       Хватаюсь за щётку, выдавливаю пасту и чищу рот, раздирая десну.       Сплёвываю розовую пену. Снова чищу. Хочу перестать чувствовать вкус его члена.       Бросаю щётку в стакан и, не поднимая глаз на зеркало, упираясь руками в раковину, говорю своему отражению, своему молчаливому собеседнику:              — Ты ведь человека убил, ты обескровил его в хижине. Ты слушал, как он хрипит, и кончал от этого. А теперь стоишь здесь и плачешь, потому что тебя кто-то выебал? У тебя, блять, приоритеты съехали.              Горло сжимается. Выдыхаю. Шкандыбаю в душ.       Вода бьёт по голове, стекает по шее и спине. Больно, когда попадает между ног.       Начинаю отчаянно тереть себя мочалкой. Кусок мяса с разорванной дыркой. Блять, мог хотя бы «спасибо» сказать за пользование. Уёбок. Трахнул, как шлюху на трассе, и съебался в ночь. Я что, расходный материал?! Как ты мог бросить меня?! Херовый из тебя хозяин.              Выключаю воду. Обматываюсь полотенцем, беру грязные шмотки в охапку и на цыпочках бегу в свою комнату.       Закрываю дверь. Прячу одежду в шкаф. Падаю на кровать.       Если ты думаешь, что я сдохну без тебя – ты сильно ошибаешься. Хочешь, чтобы я приполз к тебе? Окей, я приползу. Только я не стану умолять тебя вернуться, не позволю заковать себя в цепи. Я вспорю тебе кишки похлеще, чем Риверсу.       Слышишь меня, Калеб?! Ты теперь в моём списке!              — ... брошенный... никчёмный... слабый...              Чё, блять?!       Вскакиваю с кровати. Шёпот, вроде как, доносился из угла.              — …ты теперь ничей... добыча...              Растерянно бегаю глазами по комнате. Никого нет.       Включаю лампу на столе.              — ... он отказался от тебя... тебя можно брать... ты вкусный...              Истерично проверяю шкаф, заглядываю под кровать, задёргиваю шторы. Да нет же… Я точно один!       К горлу подступает кашель. Подношу кулак ко рту. Содрогаюсь в беззвучном кашле. На лбу проступает пот. Бляха, походу, у меня реально поднимается температура…       В ушах нарастает шум, глаза начинают слезиться.              — Нет, нет, нет, — шепчу я, прижимаясь спиной к стене. — Ещё не утро!              Рядом раздаётся смех. Вздрагиваю. Бред…       За стеной слышатся шаги. Медленно перевожу взгляд на щёлочку под дверью. Возможно, мне только кажется, но, я почти что уверен, там кто-то есть…              Тук-тук-тук.              Кидаюсь к двери. Наваливаюсь на неё всем весом. Ручка начинает судорожно дёргаться туда-сюда, туда-сюда. Кто-то ломится с той стороны!              — Пошёл нахуй! — ору я, вдавливая дверь плечом. — Не открою!              Дёрганье прекращается, и я чувствую, как из-под щели ледяной поток воздуха начинает лобзать мои ступни.              — Привет, Алекс, — слышу детский шёпот. — Я думала, ты спишь. Открой дверь, пожалуйста.              — Убирайся! — бью кулаком в дверь.              Тень под дверью разрастается, заливает щель, лезет в комнату, как дым. Очень сильно начинает вонять серой.       Отступаю назад, пока не врезаюсь задницей в письменный стол.              — Не подходи! — голос срывается на визг.              Тень поднимается от пола и формируется в силуэт ростом с ребёнка.              — Бедняжка, он тебя бросил? — тихо говорит она. — Ничего, мы приютим тебя. Мы очень голодные, Алекс. Поделись собой, мы заплатим за трапезу.              Дрожащей рукой открываю ящик стола и наощупь ищу охотничий нож.              — Он тебе не поможет, — фигура смеётся. — Ты беззащитный, щенок.              Она делает шаг ко мне. Я сжимаюсь, закрываю лицо руками. Слышу, как скрипит половица прямо передо мной. Её гнилое дыхание касается моих пальцев.              — Открой глаза, — шепчет она. — Посмотри на меня. Ты же хотел увидеть Тьму? Вот она я.              — Нет. Нет, блять! НЕТ!              Дверь с грохотом распахивается.              Я подпрыгиваю на месте, отрываю руки от лица и вижу в дверном проёме маму. Она стоит в ночной рубашке, растрёпанная, с испуганным лицом.              — Алекс?! Алекс, ты в порядке? Что происходит?!              Колени подкашиваются. Тело трясёт. Лоб мокрый. Из носа снова капает и я быстро утираю кровь.              — Я... — выдыхаю. — Я... показалось. Кошмар приснился.              Она подбегает ко мне и тянет руку ко лбу:              — У тебя жар!              — Не трогай! — ору я, и она замирает. — Не трогай меня, мам. Пожалуйста.              Её глаза расширяются в ужасе.              — Сынок...              — Я в порядке, — говорю уже тише. — Плохой сон приснился. Иди спать, мам, пожалуйста.              Она переминается с ноги на ногу.              — Ты уверен, что всё хорошо?..              Быстро киваю, закрывая глаза:              — Мне показалось, что Нора была здесь.              Я думал, она начнёт креститься, но мама закрывает глаза, и я вижу, как её лицо съёживается, будто всё это время она ждала, что кто-то скажет подобные слова вслух.              — Она и ко мне приходит, — тихо говорит мама.              Я молчу.              — Я захожу в её комнату, сажусь на кровать и выжидающе смотрю на дверь. Мне кажется, она сейчас войдёт с улицы, с красными щеками, принесёт горстку листьев или шишки для очередной поделки… — её голос начинает ломаться, и она сглатывает. — А потом… я понимаю, что она не вернётся, что моя девочка больше не зайдёт в свою комнату. Я часто сижу там. Особенно по ночам, когда папа спит.              Я не знал.       Я всегда думал, что они молятся перед иконами и делают вид, что ничего не случилось.              — Мам, — мой голос садится следом. — Ты… почему ты не говорила?              — Ты же ненавидишь нас за то, что мы молимся, — на её лице появляется горькая улыбка. — Ты думаешь, что мы забыли. Но мы не забыли, Алекс. Мы просто не знаем, как нам помнить и жить дальше.              Я сглатываю. В горле ком.       Мама берёт меня за руку и её палец нервно гладит мою кисть.              — Знаешь, что я делаю, когда она приходит? Я говорю: «Нора, доченька, иди с миром. Мама тебя любит, но тебе нельзя здесь оставаться». И она уходит. Я не знаю, правда ли это или я схожу с ума, но мне становится легче.              — Мне тоже помогает, когда я говорю с ней, — виновато опускаю голову.              Полотенце начинает сползать с бёдер, быстро подхватываю его и стараюсь выдавить улыбку:              — Ма, мне бы одеться… Я в душе был, думал, поможет остыть. Ты бы не могла…              — Да, конечно, — она отстраняется от меня и идёт к дверям. — Я принесу тебе чай с мёдом.              — Не надо.              — Надо. У тебя голос осел и руки ледяные.              Она выходит. Я слышу, как на кухне щёлкает выключатель, как звякает чайник. Мама возится там, напевает под нос «В лесу родилась ёлочка». Нора любила эту песню.       Я наскоро переодеваюсь, сажусь на кровать и продолжаю смотреть на дверь. Страшно. Вдруг из-под щели снова потянется чёрная дымка?       Мама возвращается с чашкой и ставит её на тумбочку у кровати.              — Пей.              Я пью. Мама садится рядом. Молчит.              — Ты прости, — говорю я в кружку. — За то, что наговорил в церкви. Про вас с папой.              — Ничего, ты прав, — она устало вздыхает. — Мы не искали её убийцу. Мы боялись.              Я найду его. Клянусь. Я найду того, кто это сделал.       Мама встаёт, гладит меня по голове, как маленького, и говорит:              — Если Нора придёт снова, скажи ей, что мама очень-очень её любит, и что мы все по ней скучаем.              — Скажу.              Она улыбается. Целует меня в лоб.              — Ложись спать. Я не буду запирать дверь. Если что – кричи. Я прибегу.              — Спасибо, мам.              Она уходит. Слышу, как она идёт в спальню, скрипит кровать.       Тишина.       Допиваю чай. Ставлю кружку на пол.              — Нора, — шепчу в потолок. — Ты слышишь? Мама тебя любит. И я люблю. А теперь иди, пожалуйста. Не надо на меня смотреть, когда я… когда я такой.              Закрываю глаза. Слышу её смех и дыхание прямо около уха:              — Сладких снов, Алекс.              

†††

             Заснуть не получилось. До рассвета пролежал с включённой лампой, вжавшись лицом в стенку, и слушал шорохи. Где-то в пять начал кашлять так, что думал – отхаркаю лёгкие. Периодически бросало в жар.       Сейчас телефон показывает шесть сорок пять. Слышу шаги в коридоре. Приоткрывается дверь. Вжимаюсь в кровать и зажмуриваюсь.              — Алекс?.. — слышу шёпот мамы и выдыхаю с облегчением.              Поворачиваюсь к ней.       Она подходит ко мне и садится на край кровати.              — Господи, ты какой бледный, — её прохладные губы касаются моего горячего лба. — Сейчас принесу градусник.              У меня нет сил припираться с ней. Впрочем, я и так знаю, что температура у меня тридцать восемь и два…       Мама возвращается в комнату с аптечной коробочкой, суёт мне градусник под мышку и протягивает чашку тёплой воды:              — Пей.              Пью.       Градусник пищит. Мы ждём в тишине ещё пару минут, она его вытягивает и качает головой:              — Тридцать восемь и два.              Я со вздохом закрываю глаза. Ну да, я знаю.       Мама встаёт, подходит к окну, задёргивает шторы. В комнате становится темно и уютно, как в берлоге.              — Сегодня никуда не едешь, — заявляет она, поворачиваясь ко мне. — Тебе надо отлежаться. Я позвоню в колледж, скажу, что заболел.              Подходит к двери, останавливается.              — Чай с малиной принести? Или бульон?              — Ничего не хочу.              — Бульон принесу, — говорит она, не обращая внимания. — И мёд. И лимон. Будешь пить, даже если не хочешь.              Она уходит. Бульон так бульон. Мёд так мёд. Что мне ещё остаётся?       Впадаю в дремоту на минут десять. Дверь открывается снова.              — Я принесла уксус, — говорит мама. — Раздевайся.              Я приподнимаюсь на локте:              — Чего?              Она ставит на тумбочку миску, и кислый запах сразу шибает в нос.              — Оботру тебя. Температуру сбивать надо, таблетки примешь через час.              Из горла вырывается хриплый кашель.              — Мам, не надо уксус…              — Не спорь, Алекс. — она откручивает крышку и смачивает ватный диск. — Снимай футболку.              Я медлю. В голове – паника. У меня на руках синяки, а на шее следы от укусов. Под футболкой, наверное, тоже весь в фиолетовых разводах.              — Мне самой снять? — угрожающе говорит она.              — Не надо…              Стягиваю футболку и отворачиваюсь, делая вид, что мне холодно.              — Где твой крестик? — спрашивает она.              Упс…              — Порвался. В ремонт отнёс.              Поворачиваюсь к ней, и она замирает в ужасе.              — Алекс... что это?!              На внутренней стороне предплечья огромный синяк.              — В колледже подрался, — говорю я, отводя взгляд. — Не принимай близко к сердцу, психованный паренёк попался.              Она растерянно переводит взгляд на ключицу. Там краснеют два полукруга от укуса.              — А это?..              — Девушка моя перестаралась, — видит Бог, это единственное, что приходит в голову.              Мама хмурится.              — Покажи шею, — говорит она.              Я недовольно вздыхаю и медленно поднимаю подбородок. К счастью, след от ошейника исчез, как только Калеб «поколдовал» над ним, но если бы он убрал ещё и свои засосы – было бы замечательно.              — Тоже она, — ворчу я. — Это засосы. Они… кхм… появляются, когда целуют очень сильно.              Мама краснеет. Отводит взгляд.              — Ты... ты с кем-то встречаешься?              Блять, как стыдно. Краснею.              — Да так, ничего серьёзного…              — А на руке?              — Драка, мам. Я же сказал! Долгая история.              Она не знает, куда смотреть. На синяки – страшно, на засосы – стыдно. Я вижу, как она мнётся, хочет спросить больше, но не решается.              — Алекс, — тихо говорит она. — Ты... ты предохранялся?              — Мам! — я отворачиваюсь. — Мы не заходили так далеко. Просто... целовались. И всё.              — Тогда почему у тебя синяки на руках и следы зубов на шее? Что за девушка тебе попалась?              — Страстная, — усмехаюсь я. — И очень ревнивая…              Она молчит, недовольно хмурясь.              — Ты это… — прокашливается. — Приведи её домой, познакомь нас. Я хочу знать, с кем мой сын…              — Не приведу, — перебиваю я. — Мы только начали встречаться. И вообще, это несерьёзная интрижка!              Мама вздыхает. Поправляет одеяло. Встаёт.              — Я принесу мазь от синяков, — говорит она. — А про девушку... ты смотри, не позволяй себя... обижать.              — Она не обижает, — вру я. — Мы так играем.              Мама бросает на меня быстрый взгляд. Краснеет ещё сильнее и смущённо выбегает из комнаты.       Я смотрю на свои синяки.       Играем, блять… Да что с моими мозгами?! Когда я научусь нормально врать?!       Слышу, как мама гремит на кухне и как говорит сама с собой: «Господи, что за девка, засосы ему ставит, как ненормальная...» Хоть бы она поверила и не полезла дальше.       Веки тяжелеют. Потею, как в бане. Откидываюсь на подушку и снова впадаю в дремоту.              — Алекс! — голос матери из коридора пробуждает меня. Я полностью дезориентирован. — Мы уезжаем. Лекарства положила тебе на тумбочку. Если станет хуже – звони, я приеду.              — Ага, — сиплю я и меня снова вырубает.              

†††

             Ненавижу сосны около карьера. Сраные клыки мёртвого леса. Багровое небо падает на землю. Я бегу. Впереди – Нора. Если бы не её жёлтая футболка с котёнком, я бы потерял её из виду. Косички разлетаются, она смеётся.              — Нора, стой! Не беги туда! Нельзя!              Она останавливается и поворачивается ко мне.              — Почему нет?              Я хочу сделать к ней шаг, но трава хватает меня за лодыжки.              — Мы же во сне, Алекс. Тут можно всё.              — Я не хочу спать, — нервно мотаю головой. — И не хочу просыпаться, потому что, когда открою глаза – тебя не будет.              — Не надо просыпаться. Хочешь, я спою тебе колыбельную? — на её лице расплывается улыбка. — Спи, мой милый, засыпай, позабудь про Божий рай. Здесь, в земле, уютней спать, будешь с трупами лежать…              — Нора, прекрати.              — …тише, тише, не дыши, нет спасенья для души. Ангел твой устал рыдать, перестал тебя он ждать…              — Я сказал, хватит!              Она смеётся и бежит дальше. Трава отпускает мои ноги, и я лечу за ней. Со стороны доносится:              

«Баю-баюшки-баю, Бог тебя не ждёт в Раю…»

             — Нора! Стой, Нора!              Она добегает до края карьера и прыгает вниз.       Сердце падает в пятки.              — НОРА!              Я лечу следом, падаю на живот, перегибаюсь через край и вижу на дне карьера Калеба. Он стоит, подняв голову, улыбается и держит мою Нору. Она обнимает его за шею, прижимаясь щекой к его плечу.              — Спасибо за подарок, — говорит он. — В моей стае не хватает таких.              — Не смей её трогать, мудак!              — Знаешь, какой была её последняя фраза перед смертью?.. — он гладит её волосы, а она прячет своё личико в его шее. — «Господи, забери меня к себе».              На моих глазах проступают слёзы.              — А вдруг её услышал не Бог? — Калеб ухмыляется и снова поднимает на меня взгляд. — А вдруг она здесь, со мной? Не думал?              Земля под Калебом начинает ходить ходуном, и я слышу, как меня со всех сторон окутывает пение Норы:              

«Солнце скрылось, свет погас, ты теперь один из нас…»

             — Нора! — я пытаюсь сползти вниз, но край карьера осыпается. Глина лезет в рот.              

«…тише, тише, не дыши.

      

Нет спасенья для души…»

             — Не надо, Алекс, — кричит она со дна. — Здесь хорошо. У Калеба много собак, ты знал?              — Это не собаки, Нора!              Земля смыкается над ними.              

«Черви глазки пусть съедят,

      

Снов не будет, говорят...

      

Тише, тише, не дыши,

      

Нет спасенья для души».

             Просыпаюсь.       Простыня мокрая от пота. Сердце стучит в ушах. В комнате темно. Почему темно? Кажется, когда я засыпал, было утро. Я проспал весь день?       Приподнимаюсь на локтях. Голова кружится. За стеной, в гостиной, раздаётся скрип. Что там может скрипеть?.. Дверца шкафа?.. Половица?..              — Мам?.. Пап?..              Никто не отвечает, но меня кидает в озноб.       Встаю. Шатает. Хватаюсь за стену, вылажу в коридор и плетусь в гостиную.       Хм, никого нет… Диван, стол, иконы на стене… Всё нормально.       Разворачиваюсь, чтобы вернуться в спальню, и краем глаза замечаю около окна неестественно сгорбленную фигуру. Дыхание перехватывает. Зажмуриваюсь.              — Отдай нам душу, — слышу скрипучий голос.              Наугад пячусь назад.              — Отдай, — раздаётся с другой стороны.              Испуганно оборачиваюсь и распахиваю глаза. В дверном проёме стоит другая фигура, тёмная и без лица.              — Это сон… — говорю я вслух. — Это бред! Меня здесь нет!              — Есть, — отвечают они хором. — Ты здесь. И мы здесь.              Срываюсь с места, лечу в свою комнату, захлопываю дверь и подпираю её всем телом. Они начинают скрестись с той стороны.              — Распишись, — доносится сквозь щель. — Поставь свою подпись, Алекс.              — Идите нахуй!              Они заливаются противным смехом.              …я снова просыпаюсь.       Вскакиваю в кровати. Испуганно хватаю ртом воздух. По лицу и шее течёт пот.       Ёбаный в рот. Что за пиздец?!       Так… дверь закрыта. Я один. Боже, я один…       Падаю обратно на подушку и тяжело сглатываю. Голова раскалывается. Смотрю на тумбочку – лекарства, стакан воды. Надо принять таблетки…              — Отдай нам душу, — шепчет потолок.              Я ошарашенно сваливаюсь с кровати и задираю голову. Штукатурка рябит, выглядит так, будто там, за ней, полчища червей, прожирающих себе путь.              — Отдай, — басит стена за спиной.              Закрываю глаза и затыкаю пальцами уши:              — Я ничего вам не отдам! Я не заключал с вами никакой контракт!              Они смеются.              — Заключал, с каждым ударом ножа. С каждым «да», которое ты сказал ему.              — Калебу! Я говорил «да» Калебу, а не вам!              — Но он тебя бросил, — ласково отвечают они. — Ты теперь ничейный. Мы заберём тебя.              Вылетаю из комнаты и бегу к выходу. Дверь не открывается! Замок не поддаётся! Дёргаю, дёргаю – и всё бесполезно!              — Бог тебя не ждёт в Раю, — раздаётся противный скрежет над ухом.              Падаю на пол, сворачиваюсь калачиком и прячу своё лицо в ладонях. Я не хочу видеть, ЧТО стоит рядом со мной. К плечам притрагиваются ледяные руки. Затем ещё и ещё… Десятки рук! Шёпот нарастает, превращаясь в рёв:              «Отдай! Отдай! ОТДАЙ!»              Я просыпаюсь снова.       Лежу на полу в коридоре, щекой на паркете. В доме тихо. Из окна льётся свет. Пытаюсь отдышаться и понять, что произошло. Как я здесь оказался?..       Ползу обратно в комнату, забираюсь на кровать, натягиваю одеяло до подбородка. Хватаю с тумбы телефон.       Через десять минут наступит полдень. Родители уехали в восемь. Почти четыре часа я бредил и бродил по дому? Или не бредил?.. На запястье красуются свежие синяки, а на плече – новый укус.              — Ты позволил им тронуть меня?! — ору в пустоту. — Калеб, блять, ответь!              Молчание.       Из-под кровати раздаётся шорох. Фильмы ужасов учили так не делать, но любопытство, подпитанное страхом, делает своё дело, и я свешиваюсь с края, заглядываю в темноту. Пыль, старый носок, бутылка воды… крестик!       Достаю его, пытаюсь сцепить звенья, но мои пальцы слишком толстые и слишком потные для такой мелкой работы. Тут нужны щипцы и терпение, а у меня ни первого, ни второго.              — Давай, — шепчу я. — Давай же, сука, почти получилось!              Звено поддаётся. Я вдеваю одно в другое, скручиваю, царапаю ногтями. Готово. Крест ненадёжно висит на цепочке, но всё лучше, чем ничего.       Надеваю его на шею.              — Отдай нам душу, — шепчет шкаф.              Я вздрагиваю:              — Заткнитесь!              Кто-то кладёт руку мне на плечо, и я резко оборачиваюсь.       Никого. Пустота. Только стена. Логично, блять. Из стены никто не может вылезти! Параноик сраный.              — Это бред, — повторяю, как заведённый. — У меня температура. Галлюцинации.              Сердце колотится, пот ручьём продолжает стекать по моему лицу. Вытираю его одеялом. Дверца шкафа начинает медленно открываться…       Нехотя перевожу на неё взгляд и оттуда, кувыркаясь, вываливается труп Риверса. Он валяется на моём полу, голова повёрнута под неестественным углом, шея перерезана, а открытые глаза пялятся в потолок.              Нет-нет-нет!       Риверс мёртв. Его тело в морге.              — Тебя нет, — шепчу я, натягивая на себя одеяло и упираясь спиной в стену.              Риверс дёргается. Я зажмуриваюсь.              — Тебя нет, тебя нет, тебя нет, тебя нет, тебя нет, тебя нет, ТЕБЯ НЕТ!              Открываю глаза. Он ползёт, крючковатые пальцы царапают пол, тело изгибается дугой, голова волочится, рот открыт в беззвучном крике. ОН ПОЛЗЁТ КО МНЕ!              — Нет, нет, нет... Отче наш, — начинаю я надрывным голосом. — Иже еси на небесех...              Риверс уже у кровати. Его рука тянется к моей ноге.              — …да святится имя Твоё...              Пальцы сжимают мою щиколотку.              — Да приидет Царствие Твое...              Из горла вырывается всхлип. Я сбиваюсь, потому что сотни голосов вокруг начинают смеяться и насмешливо повторять за мной:              — ... да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...              Риверс подтягивается выше и его перекошенное лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего.              — Хлеб наш насущный даждь нам днесь... — голос мой срывается на визг.              — И остави нам долги наша, — шипят голоса. — Якоже и мы оставляем должником нашим...              Риверс лезет на меня и вонь падали вызывает во мне рвотный рефлекс.              — И не введи нас во искушение... НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО! — ору я в голос и пинаю Риверса ногой.              Он откатывается на пол, но тут же снова ползёт. Хватаю стул, замахиваюсь и бью Риверса по голове.       Удар. Хруст. Он продолжает ползти.       Я бью снова. И снова. И снова. И снова! Стул разваливается в моих руках. Я остаюсь с ножкой, и продолжаю колотить ею по его черепу, по этому безобразному рту, который шевелится в попытках укусить меня.       Его голова превращается в кашу, но тело всё равно двигается и пальцы царапают пол.              — ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УМИРАЕШЬ?! — ору я, бросаю ножку и пулей вылетаю в коридор.              В прихожей хватаю первую попавшуюся куртку, шлёпанцы вместо кроссовок, и выбегаю на улицу. Мне надо спрятаться в церкви! Туда точно не сможет войти никакая тварь! Самый короткий путь через лес. Если бежать, займёт минут пятнадцать. Побегу по дороге – потеряю полчаса. У меня нет такой роскоши!       Срываюсь с места.              Сосны принимают меня, как родного. Бегу протоптанными тропами, поскальзываясь.              Топ-топ-топ – мои шлёпанцы по насту.       Топ-топ-топ – догоняет кто-то сзади.              Я оборачиваюсь, но никого нет.       Бегу дальше.       Сердце выпрыгивает из груди. Лёгкие горят, температура будто бы поднялась ещё выше.              — ... не туда, — шепчет ветер.              Я останавливаюсь. Тропа раздваивается. Раньше здесь была одна дорога! ОДНА! Я УВЕРЕН!              — Не туда, Алекс, — снова слышу голос и оборачиваюсь.              У сосны, неподалёку от меня, стоит Нора. На ней розовое платьице, которое мама для неё сама сшила, в котором мы её похоронили.              — Нора?..              Она улыбается, играет с косичкой, наматывает её на пальчик.              — Ты заблудился, братик?              — Нора... это ты?..              — Конечно, я. А ты кого ждал?              Она манит меня рукой:              — Иди сюда. Я покажу дорогу.              Я шагаю к ней, но крестик нагревается, я шикаю и торможу. Нет, Нора не стала бы так улыбаться, она любила поджимать при улыбке губы. Нора не стала бы меня манить, она бы подбежала сама и потащила за собой.              — Ты не Нора, — говорю я.              Её улыбка не меняется, но глаза темнеют.              — А кто же?              — Демон.              Она смеётся и её девичий перезвон перетекает в низкий, многоголосый бас:              — Умный мальчик.              Лес начинает двигаться. Деревья смыкаются, тропа исчезает, ветви тянутся ко мне.              — Отдай нам душу, — шепчут они. — Мы вернём тебе Нору.              — Моя Нора мертва! — ору я и начинаю бежать наугад.              Шлёпанцы слетают с ног, я бросаю их, бегу босиком, наступая на острые камни.              — Она здесь, — ласкается голос за спиной. — Она ждёт тебя.              Я спотыкаюсь, лечу лицом в снег. Встаю, отплёвываюсь, бегу дальше.       Тьма сгущается. Я ничего не вижу... кажется, впереди мелькают огоньки. Что это? Похоже на свечи в окнах. Я бегу на эти огоньки, а голоса за спиной всё ревут:              — Отдай! Отдай! ОТДАЙ!              Вылетаю из леса на церковный двор. Тьма вмиг расступается, огоньки в окнах гаснут. День, снова день! Падаю на колени перед папертью, на карачках ползу вверх, толкаю дверь, лечу лицом на пол и слышу, как дверь за мной закрывается.       Голоса стихают…       — Алекс?!              Я с трудом фокусирую взгляд и замечаю отца Феофана. Поверх его рясы надета тёплая куртка. Видимо, куда-то собирался.              — Батюшка... — выдыхаю я.              — Господи Иисусе, что с тобой?! — он опускается рядом со мной на колени, трогает мой лоб. — Ты весь горишь. Ты откуда? Почему босой в такой холод?              Я пытаюсь сесть, но мир качается, и отец Феофан подхватывает меня под плечи, помогает привалиться к скамье.              — Температура, — сиплю я. — Высокая. Бред... мне кажется...              — Что тебе кажется? — он садится рядом, не убирая руку с моего плеча.              Я оглядываюсь. Церковь пустая. Свечи мерцают.              — Демоны, — шепчу я. — Они повсюду! Преследуют меня. Говорят... требуют отдать им душу.              Отец Феофан крестится.              — Господь с тобой, Алекс. Нет здесь никаких демонов. Храм – дом Божий. Здесь они не властны.              — Но они были у меня дома! — шёпот срывается на испуганный визг. Я хватаю его за рукав и отчаянно продолжаю: — Они ко мне приходили, батюшка. Риверс в моей комнате.              Отец Феофан замирает и, хмурясь, переспрашивает:              — Риверс?.. Физрук?.. Его же убили.              — Я знаю! — шиплю. — Мертвец выпал из моего шкафа, полз ко мне, за ногу хватал. Я его… я стулом…              Понимаю, что ляпаю лишнее, но мне слишком страшно, чтобы молчать.              — В общем, я голову ему раздробил, а он всё полз и полз! И голоса, батюшка… Они смеялись!              Отец Феофан начинает судорожно крестить меня:              — Ты болен, Алекс. Очень болен. Горячка мутит рассудок. Твои страхи одеваются в плоть, потому что разум ослаб, а душа в смятении.              — В смятении, — повторяю я и нервно смеюсь. — Да, батюшка, в большом смятении!              Он смотрит на меня с болью, как на заблудшую овцу.              — Сын мой, расскажи мне, что тебя мучает. Я слушаю.              Растерянно рассматривает его доброе, морщинистое лицо, замираю на его бороде, сглатывая и кидаю взгляд на его аккуратные руки, сложенные на коленях. Как же я могу сказать тебе правду, батюшка? Как же я могу выдать тебе, что я убийца? Что Риверса убил я? И что демоны эти – приходят ко мне из-за Калеба?              — Я... — начинаю и замолкаю.              — Демонов боишься? — тихо спрашивает он.              — Да. Отец Феофан, вы верите в них?              — Конечно верю, как христианин и как священник, который исповедовал многих и отпевал тех, кто сам открыл им дверь.              — Они правда существуют?              — Бесы не имеют плоти, но могут принимать обличья, могут шептать, могут пугать, могут искушать. Сила их не безгранична. Господь попускает им действовать в качестве испытания и предупреждения.              Я вжимаюсь в скамью.              — А если они уже... внутри? Если человек подписал контракт?              Отец Феофан с опаской хмурится и медленно качает головой.              — Это выдумки страшных сказок, Алекс. Бесы не заключают договоров с пером и чернилами. Они опутывают душу постепенно, через грех, через согласие, которое человек даёт каждый раз, когда выбирает тьму вместо света. Бумажка не нужна.              — А если человек всё равно согласился? Не на бумаге?..              Он кладёт руку мне на голову:              — Тогда ему нужна исповедь, сын мой. Искренняя, со слезами. И покаяние. И вера, что Господь милостив и может вытащить тебя из глубокой ямы.              — А если не получится? Если яма слишком глубокая?              Отец Феофан закрывает глаза и начинает тихо нараспев читать:              — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением...              Я закрываю глаза.              — ... и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняя бесы силою на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа...              Он крестит меня. Я чувствую движение его руки.              — Во веки веков. Аминь.              Открываю глаза. Он сидит рядом, вытирает пот со лба платком.              — Будешь чай? — спрашивает он так просто, будто только что не читал надо мной отчитку.              — Буду, — хриплю я. — И... можно я тут посижу? Немного.              — Сиди сколько нужно, — отец Феофан поднимается, поправляет рясу. — Я принесу чай и плед. Замёрз ведь, поди.              Он уходит в алтарь. Я остаюсь один, сжимаю крестик на шее.              — Видимо, Ты ещё не проиграл, — шепчу я Господу. — Мне всё ещё страшно.              Закрываю глаза и позволяю тишине взять себя.       Отец Феофан возвращается ко мне с кружками и пледом, свисающим через локоть. Накидывает его на мои плечи, протягивает чай:              — Тёмный, с душицей. Согреет.              Я закутываюсь в плед, не сводя глаз с отца Феофана. Откуда в тебе столько добра? Ты же догадываешься, что я... Ты же чувствуешь, что от меня пахнет смертью.       Чай обжигает язык. Боль возвращает меня в тело. Я чувствую свои пальцы, чувствую, как болят мои ступни.              — Отец Феофан, — подаю голос, пряча взгляд в кружке. — А чего хотят бесы, кроме того, чтобы мучить людей?              — Бесы потеряли Бога. Они ненавидят Его, потому что Он есть, был и будет, и они это знают. Они завидуют.              — Кому?              — Нам, — он поворачивается ко мне. — Людям. Бог дал нам то, что не дал им –возможность спастись, покаяться, выбрать свет. У них этой возможности нет. Они пали раз и навсегда. Они хотят утащить нас с собой, потому что если человек, имеющий свободу и шанс на спасение, добровольно идёт во тьму – для них это победа. Бес не может забрать душу силой. Он может уговорить, соблазнить, запугать, надавить на слабое место – но выбор всегда за человеком.              Прячу своё смятение за очередным глотком, вспоминая слова Калеба:       «Мне нужен не раб, который боится, а пёс, который сам возвращается».              — А если человек согласился, но не понимал, на что идёт? — спрашиваю я. — Если его обманули?              — Обмануть можно разум, но душу – нет. Где-то внутри человек всегда знает свои истинные помыслы, и если он сказал «да» – значит, какой-то частью он хотел сказать «да», хоть и боялся.              Я в отчаянии сжимаю кружку:              — И что тогда? Пути назад нет?..              — Путь есть всегда, — твёрдо отвечает он. — Пока человек жив, он может покаяться, даже если продал душу. Господь принимает кающихся. Другой вопрос – захочет ли сам человек возвращаться, когда душа уже попробовала тьму и она показалась ему... сладкой.              Я молчу. Допиваю чай.              — Отец Феофан, а бывает так, что демоны являются в виде живых людей?              — Бывает. Бесы принимают обличье, чтобы соблазнить или запугать, но долго притворяться они не могут. К тому же, они не выносят молитвы и святой воды, при крестном знамении бесятся, корчатся и прочь убегают.              — А если бес спокойно стоит под крестным знамением? И даже сам крестится?              — Тогда это не бес. Или... бес очень сильный. Князь тьмы, например.              — И как же с ним бороться?.. — отрешённо спрашиваю я, втыкая в одну точку.              — Одному – никак. Только с Богом, только через веру и через других людей, которые молятся за тебя. Такая тварь не уйдёт от одного взмаха креста, её нужно изгонять постом, молитвой, соборной силой. Но если человек сам открыл ей дверь... он должен сначала закрыть дверь. Отречься. Избрать свет.              Он делает паузу.              — Ты поэтому прибежал в храм, Алекс?.. Защиты ищешь?              — Не знаю, — честно признаюсь я, качая головой. — Мне было страшно. Я не знал, куда ещё бежать.              — Правильно сделал, — он обнимает меня и гладит по спине. — Господь никого не гонит.              Я сжимаю крестик на шее и шепчу:              — Отец Феофан, когда я бежал сюда, через лес... я видел Нору.              — Нору? — тихо переспрашивает он.              — Она стояла у сосны, в платье, в котором мы похоронили её. Улыбалась, звала меня. Сказала, что покажет дорогу.              Отец Феофан снова крестится:              — Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Норы, прости ей всякое прегрешение и даруй Царствие Небесное... Это не была Нора, Алекс.              — Я так и понял. Когда она посмотрела на меня... её глаза изменились, стали чёрными.              Отец Феофан кладёт руку мне на плечо, сжимает:              — Нора в Раю. Она была чистой, невинной душой. Господь её уже принял. То, что приходит в её обличье – это личина, маска. Бесы не могут принимать чужой образ без спроса, но если умерший сам не запрещал... они играют с нами. Ты молодец, что не поддался.              — Я чуть не поддался, — признаюсь я.              — Но ушёл. Значит, не совсем пропащий.              Он замолкает. Медленно поворачивается к двери и врата храма начинают ритмично биться, будто кто-то огромный, с другой стороны, бьёт в неё кулаком.              БУМ! БУМ! БУМ!              Отец Феофан вздрагивает. Встаёт. Я вижу, как его рука тянется к нательному кресту.              — Сиди здесь, — говорит он.              — Батюшка... — я хватаю его за край рясы.              — Сиди, я сказал!              Он несмело идёт к дверям, и я не свожу с него взгляда. Он приближается к вратам, прикладывает ухо к дереву, слушает. На короткий миг воцаряется тишина, а затем множество голосов обрушиваются на дверь храма:              — ... выходи, щенок, твоя душа давно тебе не принадлежит!              Отец Феофан резко отступает, крестится, шепчет молитву.              — Батюшка! — зову я.              Он оборачивается и настороженно смотрит на меня:              — Алекс, скажи мне, что ты сделал?! За что они так хотят тебя заполучить?!              Я открываю рот и не могу ничего сказать. За дверью снова раздаются удары: бум, бум, бум!              — Выпусти его, поп, — противный скрежет проникает внутрь. — Он наш!              Отец Феофан бледнеет, крестит меня в очередной раз и шепчет:              — Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй...              — Вы же обязаны молчать, — говорю я, глядя в свою пустую кружку. — Даже если вам признаются в чём-то очень страшном? Это же тайна исповеди, так?              Отец Феофан медленно кивает:              — Ни при каких обстоятельствах священник не может раскрыть то, что услышал от кающегося, даже под угрозой смерти, даже если ему самому за это грозит тюрьма. Это печать, которую налагает Сам Господь. Я не могу нарушить её.              — Даже если... — я запинаюсь, — ... даже если человек скажет, что убил кого-то?..              Голоса за дверью стихают. Возможно, твари приложили ухо к дверям и подслушивают.              — Даже тогда, — отвечает отец Феофан. — Но я бы сказал такому человеку: иди в полицию. Сдайся. Покаяние – это готовность принять последствия за свои деяния. Алекс… ты хочешь мне что-то сказать?..              — Нет, — тут же отвечаю, мотая головой, и меняю тему: — Отец Феофан, я видел, что вы боялись Калеба. Почему?              Он вздрагивает, подходит ко мне и садится рядом.              — Я видел в окно, — продолжаю. — Перекреститься хотели, да не смогли. Уехали так, будто сбежали. Почему? Вы же священник, ваша задача изгонять, защищать, а вы испугались.              Он устало проводит ладонью по лицу и вздыхает.              — Я приехал к нему, чтобы познакомиться. Новый сосед, полицейский, надо бы зайти, поздороваться, пригласить на службу. Но когда он открыл дверь, я почувствовал такое, чего не чувствовал никогда.              — Что?              — Пустоту. Я будто бы заглянул в колодец, в котором совершенно ничего нет. Ни совести, ни страха, ни любви – ничего живого. Рука не поднялась перекреститься, мне словно бы не позволили, словно бы меня держали. Я потом всю дорогу за себя молился.              — Он не человек.              — Я знаю, — отвечает отец Феофан.              Мы сидим в тишине. За дверью храма больше не раздаётся ни звука, но и я, и мой собеседник, точно знаем, что там, снаружи, нас поджидают.              — Алекс, — говорит он, — что бы ты ни сделал... что бы ты ни думал сделать в будущем... не возвращайся к нему. Не дай ему забрать тебя. Господи, вразуми нас.... Обоих.              — Отец Феофан, — мямлю я, глядя на свои грязные босые ступни, — отвезёте меня домой?              — Тебе в больницу надо или хотя бы отлежаться здесь, в келье. Я постелю...              — Нет. — я поднимаю голову. — Домой. И... можно я попрошу вас об одном одолжении? Окропите наш дом. Освятите. Пожалуйста.              — Боишься за семью?              — Да. У меня нет сил защитить родителей. Ни физических, ни... никаких.              — Хорошо, — он поднимается. — Едем. Только накинь что-нибудь на ноги. Там в притворе валенки найдутся, прошлогодние, для прихожан. Всё лучше, чем босиком.              

†††

             Мы едем через лес, и я не могу отвести от окна глаз. Я уверен, что между деревьями мелькают силуэты, я их вижу. Это точно не люди и не звери. Они сгорбленные, длиннорукие, с неестественными изгибами. То удлиняются, то укорачиваются, тянут свои руки-тени к нашей машине и тут же отдёргивают обратно.              — Отец Феофан, — шепчу я, — вы их видите?              Не сводя с дороги глаз, он безразлично отвечает:              — Никого, Алекс.              — Но они там. Стоят. Смотрят.              Я тру глаза кулаком. Присматриваюсь. Один силуэт впечатывается в окно с моей стороны, и я вижу его череп, обтянутый серой кожей, которую разрывает острая улыбка до ушей. С трудом сдерживаю крик. Глаза расширяются в ужасе.              — Отдай нам душу! — злостно шипит он.              — Заткнись.              — Что? — отец Феофан оглядывается.              — Не вы. Я... извините. Они говорят со мной.              — Господи, спаси и сохрани… — шепчет он, крестясь одной рукой.              Демонические силуэты прыгают между деревьев, не отставая от нашей машины. Их много. Я закрываю глаза в надежде, что это наваждение, но открываю – и они снова там.              — Отдай, Алекс, отда-а-ай…              Я затыкаю уши пальцами.              — Не поддавайся, — слышу сквозь шум голос отца Феофана. — Не поддавайся, Алекс! Они не властны над тем, кто взывает к Богу.              Я в очередной раз начинаю шептать «Отче наш». Силуэты отстают, растворяясь один за другим в воздухе, но стоит мне повернуть голову к лобовому окну, и я вижу, как перед нами стоит нечто бесформенное и тёмное, расставив подобие рук. Не знаю, видит ли его отец Феофан, но машина проезжает сквозь него и в салоне становится холоднее, чем в морге.              — Приехали, — объявляет батюшка, когда за поворотом показывается мой дом.              Я вываливаюсь из машины, даже не открыв дверь как следует. Падаю на грязно-снежную слякоть. Меня тошнит.              — Тише, тише, — отец Феофан помогает мне подняться.              Я поднимаю голову и вижу, что у входа в лес стоит несколько силуэтов. Один из них, самый маленький по росту, который, видимо, прикидывался моей Норой, машет мне рукой. В черепе разносится:              — Мы заглянем, когда попа не будет.              Я отвожу взгляд. Смотрю на дом Калеба. Отец Феофан замечает моё замешательство.              — Знаешь историю этого дома? — спрашивает он.              — Какую?              — Много лет назад, ещё до вашего приезда, хозяева едва ли не сбежали отсюда, съехали за одну ночь, оставив все вещи. Говорили, там по ночам кто-то ходит и плачет. Я думал, что сплетни, но теперь…              Он замолкает. Перевожу на него взгляд.              — Что теперь?              — Мне кажется, эта земля осквернённая. Возможно, на ней много лет совершалось что-то, чему не место в мире живых. Кто бы ни построил этот дом, он построил его на нехорошем месте, или, быть может, сам сделал его таким.              Отец Феофан отворачивается от дома Калеба.              — Пойдём. Я сделаю, что обещал.              Мы идём к нашему дому. Я открываю дверь и слышу шорох наверху. Торможу в коридоре.              — Вы слышите?..              Отец Феофан мотает головой:              — Показывай комнаты.              Я веду его по дому. Он окропляет углы, читает молитву. Возможно, самовнушение, но мне чудится, что спёртый запах действительно покидает наши стены, и здесь вновь становится уютно, и домом пахнет, и вдруг на душе очень хорошо, и сердце больше не тревожится.              — Вроде всё, — говорит отец Феофан, возвращаясь в прихожую. — Теперь слушай, Алекс. Я не знаю, что ты сделал и с кем связался, но я освятил этот дом, и пока вы живёте с верой, пока храните молитву – нечисть сюда не войдёт. Если ты сам будешь приносить её с собой, если будешь звать...              — Не буду, — перебиваю я.              Он смотрит на меня в упор.              — Не буду я никого сюда звать, — повторяю.              Отец Феофан вздыхает, крестит меня в последний раз.              — Иди в постель, Алекс, отлежись. Завтра, если будет лучше, зайди в храм. Поставишь свечку. Помолишься.              Я киваю, провожая его до двери. Смотрю, как он идёт к машине, садится, уезжает.       Дом затихает.       Поднимаюсь к себе, падаю на кровать, не разуваясь. Валенки сваливаются на пол.              — Спи, Алекс, — шепчет ветер. — Спи. Мы подождём.