Культурный шок

***

Ирлиет сама предложила эту медитацию, сама провела его сквозь закоулки его же разума, где он никогда не ждал гостей. Следопыт, привыкшая выслеживать добычу в реальных джунглях, стала следопытом в джунглях его души. Она не вторгалась — она шла рядом, показывая ему его собственные страхи так, словно это были просто капканы, которые надо обойти. И в конце — она. Её проекция. Маятник, не позволяющий его рассудку затеряться во тьме. И он — Вольный Торговец, человек, привыкший брать то, что кажется доступным — потянулся к эху. Обнял. Или поцеловал. Сейчас уже не важно. Важен был сам факт. Контакт. Медитация схлопнулась. Его выбросило обратно в реальность, на край капитанского бассейна, пропахшего лампадным маслом. И первым, что он увидел, была она — живая. Сидящая на расстоянии вытянутой руки. Её плечи вздымались. Лицо пылало гневом. Не холодным, присущим её древнему виду, а обжигающей, почти человеческой яростью одиночки, которую… предали? — Монкей! — её голос разрезал тишину, как клинок убийцы — Неспособная контролировать даже мысли обезьяна! После всех наших разговоров ты хотел от меня только этого? Я думала, ты другой… я думала, в тебе есть искра понимания! Отныне моя душа для тебя навсегда закрыта! В её глазах не было мудрости зрелого по людским меркам существа. Лишь брезгливость. Которую он, дурак, сам же и спровоцировал. Знал же, что она «не находит монкей привлекательными» и что их знаки внимания для неё равносильны «вожделению дикого зверя». Внутри Рамиеля фон Валанциус в этот момент что-то перегорело. Все дипломатические навыки, вся выдержка, всё терпение — в Бездну. Он не мог объяснить ей словами, что это была не похоть. Это была благодарность, смешанная с одиночеством. Что образ, который она оставила в его сознании, был не объектом для удовлетворения, а якорем, за который он держался. А теперь якорь превратился в удавку. Он не стал ждать, пока она сбежит. Сближение. Стремительное как бросок этого самого дикого зверя. — Ч-что ты… Она не договорила. Его руки сомкнулись вокруг неё. Одним движением. Как если бы это была тактическая операция по захвату ценного актива. Прижал её к себе. И хрупкие кости эльдарского рейнджера — закалённые в боях, но тонкие по своей природе — издали тот самый звук. Хруст. Ирлиет вскрикнула. Не столько от боли. К ней она была довольна привычна. Это был крик изумления и чистой, неконтролируемой паники. Так кричит дикое животное, попавшие в капкан. Существо, привыкшее к свободе и внезапно её потерявшее. Она попыталась извернуться и нанести удар ему в лицо. Не вышло. Он перехватил её руку, и её запястье издало уже знакомый хруст. После чего вернул «актив» в исходное положение. В бытность комиссаром Рамиель до изнеможения тренировался с бойцами Милитарум Темпестус. Впрочем, едва ли он думал, что полученные навыки будут использованы им для такого… — Пусти… — голос Ирлиет сорвался. — Пусти, или я убью тебя… Я клянусь… — Не давай клятвы которые не сможешь выполнить, ксенос. Он не отпустил. Он просто сидел и держал. Её тело, напряжённое как тетива лука, начало мелко дрожать. Из прокушенной губы стекала струйка крови, пачкая его одежду. Её рёбра под его пальцами двигались неправильно, с влажным скрежетом, от которого нормального человека стошнило бы. Но он не был нормальным. Он столько раз был на грани смерти и отправлял за эту грань других, что вид чужой крови стал для него сродни причастию. Прошло тридцать секунд. Сорок. Она всё ещё была здесь. В кольце рук, которые могли бы сломать ей позвоночник одним резким движением, но вместо этого держали её так, как держат что-то ценное и безвозвратно разбитое. Её дыхание успокаивалось. Медленно, с трудом. Сопротивление умирало. Не как у пленницы, признавшей поражение, а как у внезапно понявшего правила игры, в которую он играл, сам того не зная. — Ты… — её голос сорвался до шёпота. — Ты остановил мой побег, едва не сломав мне ноги. И в этом я наконец увидела твой Путь. Она не спрашивала. Она констатировала. Где-то в глубине своего Пути Изгоя она наконец увидела логику. Дикую, чудовищную логику мон-кея. Она не могла слушать его слова — они были для неё шумом. Она не могла принять его жесты — они были неуклюжими пародиями на эльдарский ритуал. Но это, это пронизывающее до костей физическое чувство, от которого лопаются сосуды и расходится боль в лёгких — она поняла. «Он не насилует. Он… общается». Её руки, сжимающие кулаки до побеления костяшек тонких пальцев, медленно разжались. Она положила ладони на его грудь — не отталкивая, просто касаясь. Как слепая, изучающая незнакомый предмет. — Тебе тоже больно, — прошептала она. Это был не вопрос. — Да. — Тебе больно, потому что я оттолкнула тебя. — Воистину так. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде больше не было ярости. Там плескалось лишь смирение. Признание факта. — Мой народ, — она поморщилась от боли в рёбрах, — мой народ говорил мне, что ты такое. Что мон-кеи выражают привязанность через… насилие. Через вторжение, — она закашлялась, и он почувствовал, как её тело снова напряглось в агонии. — Ты только что доказал, что это правда. Ты выразил свою симпатию, едва не сломав мне кости. И у меня нет слов, чтобы описать, насколько я в ужасе от того, что я это поняла. — Я никогда не сделаю этого снова, — сказал Рамиель. Его голос был сиплым. — Это… это был последний способ. Я не умею, как ты. Я не умею плести из слов кружева. Я не знаю как ещё показать сколь сильно хочу быть с тобой. И насколько меня ранило, что ты брезгуешь моими прикосновениями, видя в них лишь пошлость. Она тихо рассмеялась. Это был смех на грани истерики и катарсиса. Странный, ломаный звук. — И это сработало. Сработало, мон-кей. — Она мотнула головой и поправилась: — Нет. Не мон-кей. Элантах. Её голова упала ему на грудь. Она больше не могла держаться. Её сознание, натянутое до предела, начало уплывать в целительное забытье, в которую впадают эльдар при травмах. Вольный Торговец сидел подле бассейна, держа на руках обмякшего эльдарского рейнджера. На душе было странное, болезненное спокойствие. Он достучался.