Клетка для сломанных птиц

Он каждый день приходил на мост. Просто сидел на скамейке и пару часов смотрел на воду. В один день его нашли там. Без сознания, с температурой под сорок, в мокрой одежде. С гипсом на левой руке и старыми шрамами на предплечьях — и свежими, которые он нанес в ту ночь, когда вернулся от квартиры Джено. Нож лежал в кармане куртки. Канцелярский — старый, с зазубренным лезвием. Тот самый. Джемин не смог его выбросить. Прохожий вызвал скорую. У Джемина не было документов, не было телефона (разрядился, а зарядку он забыл дома), не было даже слов, чтобы объяснить, кто он и откуда. Он просто лежал на мокрой скамье, свернувшись калачиком, и бредил. В бреду он звал маму. В бреду он звал Джено — но так тихо, что врач списал на невнятную речь. Его увезли в городскую психиатрическую больницу. Не ту, куда ходил на терапию, не к Чондже. В обычную, государственную, с желтыми стенами и запахом хлорки, где пациентам не задают вопросов о чувствах, а просто колют успокоительное и ведут на процедуры. Первые три дня Джемин не приходил в себя. Температура не спадала. Врачи боялись пневмонии — он промок до нитки и просидел на ветру несколько часов, пока не потерял сознание. Капельницы, антибиотики, круглосуточное наблюдение. Он очнулся на четвертый день. Палата была маленькой, на две койки. Сосед — мужчина лет шестидесяти, с пустыми глазами и дрожащими руками — не разговаривал. Он сидел на кровати, смотрел в стену и иногда тихо напевал какую-то песню. Медсестры говорили, что он здесь уже три года. Джемин лежал на спине, смотрел в потолок и не мог пошевелиться. Не потому, что был слаб — хотя и слаб тоже. А потому, что не видел смысла. Джено не пришёл. Не позвонил. Не написал. В кармане больничной пижамы — его одежду забрали на стирку — он нашел маленький клочок бумаги, который каким-то чудом не выпал. Визитка. Старая, согнутая, с выцветшими буквами: «Джено». Номер, который больше не отвечал. Он сжал её в кулаке. Левая рука — та, что была в гипсе — болела. Гипс сняли, палец сросся криво. Врач в травмпункте сказал, что нужна будет операция, если Джемин захочет восстановить подвижность. Джемин не захотел. Ему было всё равно. В больнице он провел три недели. Психиатр, пожилая женщина с усталыми глазами, ставила диагноз: «Тяжелый депрессивный эпизод, посттравматическое стрессовое расстройство, суицидальные намерения». Она выписала новые таблетки — более сильные, чем те, что давала Чонджа. От них Джемина тошнило по утрам, и он спал по четырнадцать часов. Его не выписывали. Говорили, что он «нестабилен». Он не спорил. Раз в неделю к нему приходил соцработник — молодая девушка с блокнотом. Задавала вопросы: «Как вы себя чувствуете? Есть ли мысли причинить себе вред? Хотели бы вы вернуться домой?». Джемин пожимал плечами. Дома не было. Была комната, которую он больше не мог оплатить — деньги кончились, работу он потерял, а Джено... Джено больше не было. — У вас есть родственники? — спросила соцработник на втором свидании. — Мама умерла, — ответил Джемин. — Больше никого. — Друзья? Он покачал головой. — А человек, который оплачивал вашу терапию? Мы нашли платежи от мужчины по имени Джено. Мы пытались с ним связаться, но телефон заблокирован. Вы знаете, где он? Джемин закрыл глаза. — Я никого не знаю, — сказал он. Он врал. Но правда была слишком тяжелой, чтобы взваливать её на плечи незнакомой девушки из соцслужбы, которая уйдет через полчаса и никогда больше не вспомнит его имени. На четвертой неделе его перевели в палату для хронических пациентов. Это было мягкое, тихое безумие. Место, где время переставало иметь значение. Здесь были люди, которые жили в больнице годами. Кто-то потерял семью, кто-то — разум, кто-то — и то и другое. Они пили чай по расписанию, смотрели телевизор в общей комнате, гуляли по огороженному дворику с бетонными дорожками и чахлыми деревьями. Джемин вписался в этот пейзаж, как потерянный кусочек мозаики, который наконец нашел свое место. Бледный, молчаливый, с опущенными плечами. Он выполнял все, что говорили врачи. Принимал таблетки. Ходил на групповую терапию, где сидел и слушал чужие истории, не в силах рассказать свою. Никто не настаивал. Иногда, по ночам, когда сосед опять что-то пел, а за окном шумел дождь, Джемин представлял себе другой финал. Тот, где он всё-таки прыгнул. Где холодная вода сомкнулась над головой, и не было ни Джено, ни любви, ни боли. Только тишина. В эти моменты он плакал. Беззвучно, в подушку, чтобы медсестры не услышали. Потому что он не мог умереть здесь. В больнице не было моста. Не было перил. Не было даже канцелярского ножа — всё острое изъяли при поступлении. Он был в безопасности. В той самой безопасности, о которой когда-то мечтал. Где никто не причинит ему боль. Где не нужно прятать шрамы. Где не нужно бояться. Но эта безопасность была хуже ада. Потому что в аду хотя бы был Джено. А здесь — только белые стены, запах хлорки, бесконечный дождь за окном и пустота внутри, которая росла с каждым днем, заполняя собой всё — грудную клетку, желудок, голову, пальцы. В один из таких дождливых вечеров Джемин сидел на подоконнике в коридоре хронического отделения. Смотрел, как капли стекают по стеклу. Вспоминал. — Психиатр говорила, что время лечит, — прошептал он в пустоту. — Но время делает только хуже. Потому что с каждым днем я всё лучше понимаю, что он не вернется. И что я всё еще люблю его. Медсестра позвала ужинать. Джемин сполз с подоконника и пошел в столовую. Он шел и думал о том, что, возможно, так и пройдут его следующие сорок лет. Больница. Таблетки. Чай по расписанию. Дождь за окном. И бесконечная память об одном человеке.